обсуждаем НовЫе ПрОИзведения В романе есть одно место, которое обнаруживает еще одно органическое свойство, присущее писателю Незлобину: «…вчера, когда взрывали церковь, взглянул я на рабочего, который запаливал фитиль. Рыжий такой, вроде тебя, - не обижайся. Веселый. Взглянул я на него, и вдруг меня осенило. Сразу. Советская власть, Ваня, не исполком, не комиссары. Советская власть, это - народ. Весь народ, слышишь?» Вот это ощущение глубочайшей народности советской власти, великодушно приписанное Незлобиным его новообращенному персонажу Антону, является еще одной органической чертой его собственного творчества. Я искусственно расщепил на три части единое жизнеощущение писателя Незлобина: его любовь к родине, его интимное знание народной жизни, его ощущение народности советской власти. Не будет ошибкой назвать весь этот сложный комплекеТемой советским чувством родины. И не будет ошибкой сказать там, где Незлобин бу говорит своим собственным языком, он с большой силой воздействует на читателя и обостряет в нем это прекрасное пувство. Анализ всего творчества Незлобина в целом, - а критика почему-то упорно обходит этого автора, … может послужить отличным подтверждением мысли, высказанной в начале статьи: любовь к родине воспитывает каждая талантливая советская книга, равно военная и «гражданская», если только автор сам одушевлен этим чувством. Незлобину же следует серьезно задуматься над недостатками романа «Постоянная любовь». Он должен писать о том, что знает, любит и умеет: право же, мир его велик! Конечно, родина наша еще более велика, но и литература наша достаточно богата, чтобы каждый отдельный писатель мог сохранять верность самому себе. Только это и может служить порукой, что слово писателя будет открывать реальную действительность, а не отдалять от нее. Ведь наши советские бойцы пойдут на врага не с отвлеченным представлением о некоей прекрасной родине, а с живым чувством любви к ее небывалому социальному строю, к ее людям, к ее бытовому укладу, к ее пейзажам, ко всему ее бытию во всей его единственной и неповторимой конкретности.
Я. РЫКАЧЕВ достигается тон: видимость характера
ЧУВСТВО
РОДИНЫ
КУЛЬТУРА ПИСАТЕЛЯ «Генерал передвигался медленно и важно. Сияющие шпоры, подвешенные к лаковым сапогам, равномерно вызванивали… следовал конный оркестр его высокопревосходительства из двухсот музыкантов… ветерок шевелил голубую царскую лепту, натянутую через плечо черкески генерала. Неподвижна золотая сабля с пышным махром. Ремни на плечах, пояс, кожаные сумки, кобура и морской кортик казались вылитыми из металла. Генерал не дышал. Он стоял, задумчивый, как памятник. Все вокруг него было мертво. Даже кони не шевелились, даже воздух не колебался, птицы не пели, кузнечики не стрекотали…» Так начинается повесть писателя Григория Мирошниченко «Именем революции», напечатанная в № 3-4 «Литературного современника», с патетическим и обязывающим подзаголовком: «Героическая поэма». Повесть представляет собой столь небывалое явление в литературной жизни, что о ней нужно поговорить всерьез. своей повести Мирошниченко взял события первого периода гражданской войны на Северном Кавказе, борьбу партизанских и красногвардейских отрядовс контрреволюционной эсеро-кулацкой кубанской радой, Войска рады возглавлялись в этот период бывшим летчиком царской армии штабс-капитаном Покровским, произведенным приказом рады в генералы. эта фигура оставила по себе жуткую, кровавую память палача и садиста, от расправ которого с трудящимися Кубань кала кровью. Как это явствует из мемуарно-исторических материалов, Покровский был одной из самых страшных фигур белого стана. Не лишенный военного дара, человек сильной воли и безмерной холодной жестокости, он пытался первое время вести самостоятельную политику, став в оппозицию Добрармии, но после ряда крупных поражений, нанесенных кубанцам таманской армией, подчинился Деникину и стал одним из самых верных его псов. Его руками Деникин покончил с кубанской «самостийностью», «благодарный» Покровский ликвидировал раду, сделавшую его генералом, и привел в исполнение смертный приговор над членом заграничной легации рады эсером Калабуховым. Имя Покровского и сейчас заставляет сжиматься кулаки на Кубани. И вот этого озверелого, непримиримого врага трудящихся писатель Мирошниченко изображает в своей повести в виде придурковатого рыжего из провинциального цирка, который вместо ненависти вызывает лишь недоумение и непроизвольный смех над теми нелепыми дурачествами, которые на всем протяжении повести заставляют его выкидывать безответственный, пренебрегающий историей, фактами, бытом и обстановкой эпохи автор. Приведенная выше цитата достаточно характеризует творческий метод Мирошниченко. Одно описание наряда генерала Покровского свидетельствует с предельной ясностью, что Мирошниченко не удосужился хоть сколько-нибудь добросовестно отнестись к материалу. Невозможны лаковые сапоги с «подвешенными» шпорами, при черкеске, т. е. при казачьей форме, как невозможны на этой форме ремни пехотного снаряжения. Невозможно ни на ком, кроме циркового рыжего, одновременное сочетание сабли и морского кортика. Но все внешние нелепости, которыми изобилует любая страница «Героической поэмы», ничто в сравнении с общим искажением действительной обстановки доблестной борьбы кубанского трудового народа против золотопогонной орды. Вместо нее Мирошниченко преподнес читателю гом, забавляться наподобие Сирано-де-Бержерака и д Артаньяна этаким милым фехтованием и обрубанием «широких» генеральских ушей вместо того, чтобы сразу покончить с врагом? Враг удирает, и партизанка остается с ухом, но в дураках. В лубочных красках изображен и ближайший сподвижник Шебуровой - нкий непобедимый и неуязвимый матрос, которого в бою разрубает черкесский князек Султан-Гирей. Матрос валится с разрубленной шеей, но не проходит и десяти минут, как он снова на коне, догоняет черкеса, срубает его, вступает в новый сабельный поединок с есаулом Бровченко (нужно помнить, что черкес разрубил ему шею, т. е. нанес так рану, при которой владеть саблей вообще невозможно) и уже на следующий день лихо отплясывает камаринского, «вскидывая ноги выше головы». Сигнализа-«…опустил гитару, которая сделала полный круг вокруг его шеи… Андрей в тот момент завертелся уже вокруг своей головы… генерал заерзал на седле… атаман молодцевато поднялся над конем…глаза тонко прощупывают равнину… шумела тополиная листва… вежливо высказанный укор совершенно сбил с толку… возьми вот эту мерзость зпохи и брось ее… с проулка вышел… гордо сидя в седле, Покровский плавно отдавал распоряжения… расположен был генерал не плохо… будто он играл на чем-то, разминая свои силы… Серафима поднялась, упоенная словами Андрея…» В повести нет ни одного живого образа, ни одного подлинного человеческого лица. Есть и «дежурный» несовершеннолетний герой Тимоха Бунин. Казалось бы, что хоть для ребенка у автора могли бы найтись теплые, не фальшивые краски. Но Тимоха Бунин такой же лубочный Бова Королевич, лихо владеющий пулеметом, участвующий в неправдоподобных авантюрах, вплоть до похищения вместе с матросом упомянутого немца Вебера. А мать двух братьев Бровченко, одного белого, а другого красного, до того списана с Тараса Бульбы, что Мирошниченко даже заставляет ее убить белого, сына Захара. Язык, которым написана «Героическая поэма», безграмотен, шершав, сер и перегроможден сбитыми пятаками штампов. Вот немногие примеры: Мирошниченко написал плохую, малограмотную книгу, искажающую описываемые в ней события и свидетельствующую о чрезвычайно низком уровне писательской культуры. Но Мирошниченко мог не понимать всей порочности своей вещи, а вот редакпия «Литературного современника» могла бы своевременно раз яснить автору его ошибки и не допустить печатания явно негодной продукции. Но увы, это замечание, пожалуй, бесполезно, потому что ответственным редактором «Литературного современника» является… Мирошниченко. Дело принимает характер замкнутого порочного круга. Правда, другие члены редколлегии имели возможность запротестовать, но они молчали. А некоторые критики, из непонятных соображений, имеющих мало общего с принципиальностью, пытались на обсуждении повести в Гослитиздате проделать хитрый «ход конем» и об явить повесть редактора «Литературногосовременника» замечательным «народным лубком» и гротеском, умалчивая, что автор писал настолько всерьез, что дал подзаголовок «Героическая поэма», да и название «Именем революции» мало похоже на гротеск. Думается, что эти критики оказывают Мирошниченко медвежью услугу и из трусливого суждения, что «худой мир лучше доброй ссоры», губят споткнувшегося писателя, утверждая его в ошибках.
Ениги о том, как наш народ с оружием в руках отстаивал свое государство, свою культуру, самую свою жизнь от иноземных захватчиков, должны, естественно, забольшое и почетное место в нашей туре. Чувство родины, достигающее особенно высокого накала в переломные, критические эпохи истории, аглубокое и самое емкое из всех Чувство социальной общности и социальной гармонии, какое появинашей стране с уничтожением нотаторских классов и установлонием социалистического строя, расширило и о чувство родины до оо ткогда оно охватывает уже всю совокупность личного и социального бытия. Но уже самая многогранность и глубокая содержатель ательность советского чувства родины предполагают, что столь же многогранно и содержательно должно быть повятие советской патриотической литературы, которая отнюдь не исчерпывается книгами, непосредственно повествующими о вооруженной борьбе народа с тноземным врагом. Патриотической являеткандая советская книга, повышающая сувтво любви к родине, к ее строю, к ее прим, к ее быту, к ее языку, к ее пеймку. И чем талантливее эта книга, чем сбольшей силой воздействует она на читля, тем более обостряет она чувство родины. Это звучит банально, - но как частомы еще до сих пор судим о художчшкене по его таланту, а по его теме:как будто есть в советской литературе гемы не-патриотические! Эти мысли - в несколько отдаленной, но прямой связи - пришли мне при чтенинового романа Николая Незлобина «Постоянная любовь». Роман этот написан талантливым автором, не отдающим себе ичета, что именно умеет он делать в литертуре. А умеет он многое и умеет так, какмало кто умеет в советской литератуПрежде всего, Незлобин владеет велисокровищем -- прекрасным и подлинным народным языком. Он гнет, ломает, выворачивает слово, как хозяин, и, покорнае хозяину, слово обнаруживает вдруг все свои нетронутые литературой богатства. Тогда сразу видишь, что слово это не голько ассоциативный знак, а средство помания, в точности отображающее безгранично богатый мир действительности. В романе Незлобина имеется весьма большое количество слов, отдаляющих нас отдействительности, по есть также немало слов, открывающих нам действительность. Несколько десятков превосходных наблюдений, отлитых в полноценную словесную форму; это не случайные удачл, - они носят явственный след уменья. Не хочется пересказывать роман: гражданская война, трудности восстановителького периода. Центральный персонаж романа, Василий Брагин, задуман автором как честный партиец, человек простого и настоятельного долга. Но Брагин лишен внутреннего механизма. Другой персонаж. пахтер Ягунов, выделяется из среды ему подобных своей политической активностью, огромным ростом да мощной фигурой; физическая мощь не является в данном случае одной лишь внешней деталью, она призвана заменить характер. Веру - персонаж романа - спасает от читательского забвения лишь постоянство се присутствия в тексте и постоянство ее любви к Василию; впрочем, она не лишена прелести. Болео других запоминаетс «полуотрицательный» персонаж Ан
БОРИС ЛАВРЕНЕВ фарс, лишенный тени правдоподобия и реальности. Борьба двух миров, схватившихся на жизнь и смерть, сведена к смехотворной ситуации глупых авантюр. Партизаны, чтобы расстроить нервного генерала и лишить его способности командовать, ночью воруют у него сапоги и лошадь. Генерал впадает в истерику. Сапоги партизаны возвращают «за ненадобностью» с неимоверно нелепыми трюками, а конь сам возвращается неведомыми путями. В свою очередь генерал, желая расстроить командирский талант Шебуровой, ворует у нее маленькую дочь, на что партизаны отвечают кражей немецкого советника генерала Вебера. Так, во взаимных каверзах и фортелях протекает эта небывалая гражданская война, искаженная и опошленная до неузнаваемости. Причем даже в самом факте приписания к генералу Покровскому немецкого советника Мирошниченко обнаруживает свое трогательное неведение истории, ибо добровольцы и кубанцы, державшиеся в противовес атаману Краснову антантовской ориентации, не допускали на свою «территорию» представителей немецкого командования, хотя исправно получали с Дона присланное немцами оружие и снаряжение, целомудренно закрывая глаза на его «враждебное» происхождение. исте-Воюет генерал Покровский с партизанами так же странно, как делает и все остальное. В бою он держит связь с обозом, откуда «сигнализируют то ли наступление, то ли отступление». цией в бою управляет… архиерей, больной флюсом и оставшийся «лежать в лаковом фаэтоне», откуда он и проводит эту непонятную операцию. А генерал, когда ему надоедает такая тактика, «оставив наблюдение за обозом, усиленно занимается фроптом». Войска совершают небывалые передвижения, артиллеристы подают команды, никогда не существовавшие в артиллерии со дня изобретения первой бомбарды и ничего не обозначающие. де-Совершенно искажена автором и роль духовенства в белой армии. Вместо озверелых попов, попов-шпионов, контрразведчиков, палачей, самолично вешавших ненавистных большевиков, по страницам повести гуляют добродушные комические персонажи, пьющие «водку с кардамоном», щиплющие девок, участвующие в невероятных приключениях с привязными бородами. А из монахов, тех самых монахов, из которых в белой армии формировались остервенелые «батальоны крестоносцев», ходившие в штыковые атаки, Мирошниченко делает доблестных христианских мучеников, которые без оружия, с одними кадилами идут во имя Христа на пулеметы партизан. Вся белая армия изображена в фарсовофантастических красках, как сборище жалких чудаков и идиотов. Но не лучше обстоит дело с изображением красных. Командир красных партизанка Шебурова придумана автором только для включения ее в невероятные положения. В ней не видно ни человека, ни вождя. Во время боя Шебурова налетает на генерала Покровского, и между ними происходит сабельное единоборство, как между средневековыми рыцарями. В результате такого прелестного боя генерал все же спасается, вынесенный конем. Похожа вся эта чепуха на поведение в бою красного командира? Стала бы партизанка, очутившись перед растерявшимся и неспособным отразить удар злейшим вра-
здесь видимостью происшедшего в Антоне душевного перелома. Основные герои романа лишены не только характера, но даже четкой характеристики: тут все приблизительно. Второстепенные персонажи тонут во мгле. Роман крайне обычный, но все же чистый и трогательный: сказалось мироощущение писателя. Вот примерно образец вялой, слепой, отработанной фразеологии: «Будет ли время, думал Василий, - когда через эти каторжные пустыри ослепительно прыгнут белыми дугами прожекторы, и огромные, в -несколько тысяч свечей, электрические луны повиснут на высоких узорных мачтах… Это пока сказка. Но она будет!» Если все это приговор роману в це ло м, то никак не его автору, писателю Николаю Незлобину. Он сам навязал себе эту отработанную фразеологию, полагая, очевидно, что именно та к «принято» писать романы. Все, что он истинно знает, умеет и любит, прорывается в романе как бы случайно. Можно ли поверить, что нижеследующие строки писал тот же самый автор в том же самом романе: «Конь встряхивался, поскрипывая упряжью. Толстый снеговой слой покрывал его круп и бочковатые ребра». Или: «Ей нравилось спать в риге, на свежем сене, пить молодой деревенский квас и грызть кислы е до с удорог ранние яблоки». А вот как плачет по погибшим товарищам мощный человек. шахтер Ягунов: «Василий не замечал его тяжелых шагов, он только слышал, как Игунов будто припал губами к большой воде и схлебывал ее полным ртом, шумно и жадно». Не к чему множить цитаты: нередко прекрасное слово прошивает дешевую фразеологическую ткань, и его не вырвешь из контекста. Вот слово: и с подтихавместо «исподтишка». Насколько оно выразительнее и точнее обозначает действительность! А таких драгоценных слов у Незлобина множество, особенно в его сказке в стихах «Клад», изданной в 1937 году. Незлобину даются пейзажи, простые люди, звери, плоды, вещи, движения, деревенский быт, деревенский домовый уют, современная народная русская жизнь во всей ее глубине и живописности.
Группа писателей за работой над подстрочными переводами произведений Кописатели И. Нигер-Джанаев ста Хетагурова. На переднем плане: осетинские (слева) и Б. Боциев (справа); позади (справа налево): Т. Епхиев, Д. Мансуров и русские поэты В. Казин и В. Аврущенко. В. ГОФФЕНШЕФЕР
Николай Незлобин, «Постоянная любовь», Роман. «Советский писатель», 1939.
Радость и значение побед над врагами, с которыми Пархоменко боролся не только на фронте, но и в тылу, не были бы так ощутимы, если бы Иванов не изобразил сложность и тяжесть борьбы; если бы он не показал, что Пархоменко помогали преодолевать эти трудности не только личные качества стойкого и отважного большевика, но и крепкая связь его с массами, умение разговаривать с ними, вера в народ, способность воодушевлять его своей правотой и убежденностью. Наиболее интересные образы книги Иванова … это образы Ворошилова и Пархоменко. Но, не рискуя впасть в преувеличение, можно сказать, что наиболее цельным и удачным оказался образ старого казака Ламычева - героя вымышленного. При воссоздании образа Пархоменко Иванову пришлось испытывать затруднения, знакомые любому художнику, пишущему о реальной исторической личности. Историческая достоверность факта контролирует здесь художественный домысел в такой же степени, как правда искусства контролирует отбор реальных фактов. B образе Пархоменко Изанону ввогда улаитоя соблроти этот мл тельный, но добытый с трудом достоверприводит к неравномерному освещению образа. Другое дело - образ Ламычева, Ряд событий, связанных с рассказом о амычеве, исторически достовом отобрал их и синтезировал в действиях своего вымышленного героя. Художник чувствовал здесь себя более свободным и руководствовался не столько достоверностью фактов, сколько их характерностью и необходимостью для создания образа героя. Вот почему Ламычев, герой менее значительный по своей роли, чем Пархоменко, герой, выдуманный Ивановым, зажил, как реальный исторический персонаж, яркий образ которого оказался на уровне образа самого Пархоменко. Хорошо было бы, если бы Иванов не оставил своей работы над книгой, если бы в последующем издании он, наряду c уточнением некоторых исторических фактов, освободил бы книгу от органически чуждого ее духу материала, от шлака выигрышных, но не необходимых персонажей и эпизодов. Это законное требование к одному из лучших мастеров нашей литературы. Ему более, чем комулибо, известна взыскательность к себе автора «Жизни Клима Самгина», который был способен не только написать превосходную эпопею, но и стремился безжалостно устранить из нее все лишнее и случайное.
ка всех внешних и духовных черт Пархоменко. Вс. Иванов, склонный, как художник, к гиперболическим образам, ищущий и находящий в жизни больших людей с большой душою, нашел в Пархоменко очень близкий его писательским устремлениям образ. В его изображении Пархоменко - богатырь. Это подчеркивается с первых же страниц романа: изображая, как в 1905 году Пархоменко во главе рабочей дружины громил черносотенцев и дрался с конными полицейскими, Иванов пицет: «Пархоменко стащил с коня самого высокого с самой большой шашкой. Полицейский вяло упал к ногам, неясно крича, что нужда заставила его служить царю. Пархоменко расседлал коня, кинул седло через забор. Конь, легко стуча копытами, ускакал. Пархоменко следил за его бегом. Он любил коней. А кроме того, это был первый плененный им конь, но время, видно, еще не пришло сесть на коня!» И когда Иванов описывает в дальнейшем, как Пархоменко, став одним из полководцев вооруженного народа, совершает легендарные подвиги, мы верим этим описаниям, несмотря на всю обычптсанию соратников, не только не выпускает своим громадным телом тяжелоалэто всем своим громадным телом тяжело упал на землю». Трудно пересказать то, что рассказал Вс. Иванов о событиях, произошедших между первой стычкой молодого рабочего модержавия в 1905 году и трагической гибелью легендарного комдива в 1921 году. Пересказ свел бы роман к сухой историко-биографической справке. Важно уяснить, как об этом рассказано у Иванова. кНо как все это далеко от изображения чудо-богатырей, с легкостью побеждающих вся и всех. Одно из огромных достоинств «Пархоменко» - это изображение всей сложности и всех трудностей борьбы революционного народа с контрреволюцией и интервенцией, всех горестей и страданий, которые пришлось испытать одному из лучших представителей этого народа. Большое значение имеют страницы романа, где рассказывается о том, как друга.Ворошилов и Пархоменко на ходу, под обстрелом немецкой артиллерии начали учиться и учить других воевать. В этой тяжелой обстановке еще более закалилась Да, он пишет о Пархоменко, как о «красивом» человеке, как о богатыре. Мы это подчеркиваем, потому что сам Иванов в поисках слов и красок для изображения своего героя именно таким вот богатырем прибегает не только к непосредственному описанию его в бою, но и к традиционному приему описания легендарного народного героя, характерному для народных сказаний (прекрасная сцена, изображающая, как жена Пархоменко ждет уехавшего на линию фронта мужа). давняя дружбабольшевиков-луганчан, учителя и ученика.
То это промелькнувший на одной странице железнодорожник, который выскакивает на сцену только для того, чтобы выпалить смешной и бессмысленный набор высокопарных фраз, то это чудаковатый начальник снабжения армии, бывший провинциальный актер, то это еврей-комиссар, неожиданно оказавшийся прекрасным наездником, так как когда-то об езжал коней «где-то в пампасах», и т. д. Вс. Иванов то и дело соскальзывает с серьезного повествования на ироническую «игру». В результате получается разнобой в общей стилистической структуре романа, в котором совершенно обособленно сосуществуют прямое реалистическое изображение и гротеск. Так выглядела бы картина, в которой часть образов была бы написана в манере Репина, а другая часть - в манере Кукрыниксов. Нам могут сказать: «В этом-то и состоит своеобразие Вс. Иванова как художника, воспринимайте его таким, как он есть». Но недостойно приписывать Вс. Иванову в качестве черты его своеобразия то, что является попросту недостатком. Гротеск так же правомерен в искусстве бт оим, и И если говорить об истинной природе таПавсем «Партизанские повести» оказались более талантливыми, популярными и долговечными, чем «Похождения факира», не тольоттооо выравительности их стиля. Вот почему, пробившись сквозь заросли психолетизирования и иронического «обыгрывания», застрявшие в новом романе Вс. Иванова от его прежних неудачных экспериментов, вы с радостью отмечаете, что в «Пархоменко» возродился и все же главенствует автор партизанских повестей, значительно обогативший и усовершенствовавший свой литературный и исторический опыт, взявшийся за большую тему и создавший интересные образы героев советского народа. Товарищ Ворошилов когда-то сказал о Пархоменко, что «жизнь его была прекрасной сказкой, символом величия пролетарского духа». Вс. Иванов мог бы поставить эти слова в качестве эпиграфа своей книге. С первых и до последних страниц повествования Ивановым подчеркиваются характерные черты этого человека; преданность его интересам народа, по отношению к которому он испытывает «огромное чувство общности»; ненависть к эксплоататорам и их слугам; талант агитатора и организатора, боевого вожака и стратега; огромную убежденность, силу воли и легендарную храбрость; суровую нежность мужа, отца и боевого «Красивый ты у нас, Лавруша», - говорит Пархоменко (Лавруша - его подпольная кличка) один из его соратников, восхищенный мужеством этого человека. В слово «красивый» здесь вложена оцен
«ПАРХОМЕНКО» авантюриста и шпиона Эрнста Штрауба. Для чего он здесь нужен? Внешне сюжетная линия Штрауба как будто оправдана: она способствует изображению сил, противостоящих тому делу, за которое боролся Пархоменко. Но для Иванова 1 Штрауб не только средство, по и цель: писатель уделяет образу и судьбе Штрауба самое пристальное внимание. Параллельное описание двух судеб - судьбы Штрауба, грязной душонки, мечтающей о наполеосудьов пархомонно, толкает нас на мысль о том, не призван ли Штрауб играть здесь роль типического антипода, который своим ничтожеством еще больше должен оттенить величие подлипного героя. Но вы отталкиваете от сеожете допуетит те допустить, не хотите допустить мысли, лению. Так зачем же и кому нужна эта разбухшая история Штрауба? Всмотритесь в эту фигуру и вы узнаете ее родословную. Образ Штрауба, человека, который уже в 1905 году громогласно изрекает перед каждым встречным - будь это приятель-студент, пристав или революционный рабочийфашистские «теории», надуман. Фигура эта выросла не столько из жизненных наблюдений, сколько из киижных представлений. А по существу это не более как очередное перевоплощение одного из старых персонажей Иванова. Ближайшим предшественником этого омерзительно жалкого, неудачливого авантюриста является один из персонажей пьесы Иванова «Двенадцать молодцов из табакерки» - Марин, а детальная разработка образа Штрауба - это не более как вторжение в новый роман Вс. Иванова его старой темы суетного человеческого тщеславия. Жаль, что Вс. Иванов решил свести счеты с этой темой именно в романе о Пархоменко, где ее разработка внутренне не оправдана. Если события, связанные со Штраубом, необходимы были для освещения вражеского лагеря, то психологическая трактовка образа Штрауба выпадает из общего плана романа, органически чужда ему. Жаль также, что в романе весьма ощутительно сказывается круг образов и ситуаций, интересовавших Вс. Иванова в «Похождениях факира». Он любовно выуживает из жизни и переселяет в новый роман чудаков с «факирскими» биографиями или чертами. Их немало среди эпизодических персонажей «Пархоменко». Несколько замечаний о новом романе Вс. Иванова В ноябре 1920 года, за два месяца до свед трагической гибели, Пархоменко насвою автобиографию. «Пархоменко выписал двадцать пять страниц о том, как онрос, воспитывался, учился и боролся». Всеволод Иванов написал книту в 80 страниц. Он назвал ее «Пархоменко». Вкниге описаны жизненный путь и борьба одного из лучших сынов социалистической революции, рабочего-большевика и тероя гражданской войны, соратника шова и Буденного, командира, чеАлкеерво Наша художественная литература еще не знала столь широкой по охвату книги. ризме. В ней дана широкая картина чеками и немецкими оккупантами, с КалеДонбасса на Царицын, оборона Царицына, орагизация Конармии, сталинский рейд Деникина, прорыв Конармией польфроита и ее операции в глубоком нылу противника, ликвидация врангелевсой армии и махновских банд. В книге ана борьба в городах и селах распоных на огромной территории от Модо Симферополя, от Парицына до ова. Со страниц книги встают перед образы Ленина, Сталина, Калинина, лилова, Буденного, Шаденко, Парко и их славных соратников в борьинтервенцией и контрреволюцией. В рассказывается об истекающей , страдающей от голода и эпидемий, но не сдающейся стране, о вооруженнароде, вышвырнувшем интервентов ва границы своей родины. нига названа одним именем - оменко», Ибо это книга о человеке, жизнеописание которого неразрывно свяисторией народа, родившего героя. иче от авторов некоторых скороспепроизведений, Всеволод Иванов попо пути, достойному истинного хуика, не побоявшегося огромных трудностей, стоявших перед ним. Личная бефия героя оказалась неразрывной с срафие страны, личная жизнь его сливалась с жизнью, интересами и оой народа. В книге Вс. Иванова фия Пархоменко … не вамкнутая индивидуальная биография; она пенародного героя. бы нелепо рассматривать «Хлеб» Толстого или «Пархоменко» Вс. Иванокак документальные руководства по истории гражданской койны. Документы предстают здесь в художечьвенном преломлении и соседетвуют с чистым вымыслом. «Пархоменко» - не документальное пособие по истории гражданской войны, но это очень интересное «пособие» для познания характерных черт жизни и борьбы того периода, для познания человеческих характеров и тица полководца, вышедшего из народных масс. Всеволод Иванов прошел большой и трудный путь художественных исканий, Он искал искренно и столь же искренно и заблуждениях. Следы их сказались и в его новой книге. Но он оказался победителем. поледня Изанова а Книга легко разбивается на несколько составных частей. Вы можете здесь выделить повесть о жизни Пархоменко, повесть, развивающуюся по хроникальнобиографическому принципу, в которой сжатый хроникальный очерк перемежается с детальной разработкой узловых эпизодов биографии героя и истории гражданской войны. Отдельно от нее существует повесть о жизни и деятельности Эрнста Штрауба, развивающаяся в духе уголовно-психологических повестей. И, наконец, вы можете выделить в совершенно самостоятельное произведение большую и совершенную по своей законченности увлекательную новеллу о Ламычеве. Из чередующегося изложения этих трех сюжетов то, что мы привыкли считать романом, не получается. Ну, хорошо, предположим, что Иванов назвал свою книгу романом без достаточных к тому оснований. Но разве в этом дело? К тому же мы знаем, что писатель, в особенности представитель новой, социалистической литературы, может деформировать традиционный жанр, наметить нечто новое и своеобразное. И вот здесь-то нужно различить две вещи: подлинную деформацию жанра и «деформацию», проистекающую от недоработки произведения или от отсутствия внутренней оправданности введения материала в книгу и внутренней связи между отдельными ее частями. Когда вы прочитаете книгу Иванова «Пархоменко», вы места уделено описанию жизни, деятельности и размышлений
Литературная газета 3