мИРОН ЛЕВИн ИЗ Д. ДЗВИДСОНА Стакан вина? Мне б жить да жить. Других желаний нет. До сотни лет

короткие рецензии Заслуживает внимания творчество поэ­та-песенника Анатолия Софронова. Песня «Как у дуба старого», положенная на му­зыку композитором С. Кацем, стала попу­лярной. «НАД ДОНОМ-РЕКОЙ» о границе и ее защитниках. Рассказ о по­имке диверсанта напоминает десятки по­добных рассказов. Пограничные песни ли­шены оригинальности. В одном из стихо­творений автор говорит: Ты услышь эту песню простую И от сотен других отличи. сожалению, некоторые песни Софро­нова нельзя отличить от других много раз уже слышанных песен. В конце книги помещено несколько ли­рических стихотворений о море и о юге. Они показывают наблюдательность автора, радуют несколькими удачными строками, но не больше. Погоня за «красивостью» помешала поэту передавать свои чувства и переживания. Наибольшей удачи достиг Анатолий Соф­ронов в песне. Видимо, таково свойство его таланта. Но и в области песни Соф­ронов сделал лишь первые шаги. Углуб­ленно изучая казачий фольклор, поэт не­сомненно найдет для себя много полезно­го, расширит и тематику и ритмическое движение песен. Ростовское областное издательство лю­бовно оформило книгу молодого поэта. Но редактор ее, тов. Бусыгин, недостаточно строго и внимательно отредактировал кни­гу Софронова. Легко можно было бы убрать многие повторения и «проходные» стихи, дать автору переработать неудачные стро­ки. Но, прежде всего, строже к своим сти­хам должен был отнестись сам автор. Евг. ДОЛМАТОВСКИЙ

к. осипов

Жанр художественной биографии

RI

Готов я жить На лучшей из планет. Но старость Чорт ее дери! - С котомкой и клюкой Стучится - Чорт ее дери! - Костлявою рукой. Могильщик думает -- «ну-ну! И твой пришел черед!» Но я до сотни дотяну Скажу вам наперед. До сотни лет Готов я жить На лучшей из планет. Стакан вина! Мне б жить да жить, Других желаний нет! Но час пробьет, И я умру. Поплачьте надо мной. И со слезами, поутру, Заройте в шар земной. Что б солнце, Чорт его дери! - Светило круглый год. Чтоб утром - свет, Чтоб ночью - тьма, а в шесть часов - восход. До сотни лет Готов я жить На лучшей из планет. Стакан вина! Мне б жить да жить, Других желаний - нет.

книги «Война и мир» Л. Н. Толстой пи­сал: «Для историка, в смысле содействия, оказанного лицом какой-нибудь одной це­ли, есть герои; для художника, в смысле соответственности этого лица всем сто­ронамжизни, не может и не должно быть героев, а должны быть люди. Историк обязан иногда, пригибая исти­ну подводить все действия исторического липа под одну идею, которую он вложил в это лицо. Художник, напротив, в са­мой одиночности этой идеи видит несо­образность со своей задачей и старается только понять и показать не известного деятеля, а человека».

В нашей стране существует огромный познаем в точном, историческом интерес к истории. Да и не только история сама по себе интересует советского чита­теля: писатели, музыканты, художники, общественные деятели, ученые, полковод­цы все те, кто так или иначе вложил свой вклад в сокровищницу культуры, вы­зывают живейший интерес к своей жизни и деятельности. Весь золотой фонд чело­вечества, все замечательные личности, когда бы и где бы они ни жили, инте­ресуют нашего читателя. Как жили эти люди? Какие препятст­вия вставали на их пути? Как сумели они пронести через них свое дарование и мно­го ли из него расплескали? И, наконец, что создали они, в чем их величиеи зна­чение? Все эти вопросы закономерно встают пе­ред читателем, и ответ на них он хочет получить из биографии. Таким образом, к биографии пред явля­ются строгие и ответственные требования: она должна быть в полном смысле слова жизнеописанием, должна представить об­раз человека со всеми его индивидуальны­ми особенностями, и вместе с тем она должна содержать краткую характеристику тех общественных сил, под влияние кото­рых попадал данный человек. Здесь таятся две опасности биографи­ческого жанра: если не будет второго ус­ловия, то книга окажется легковесной и ненаучной, и читатель не поверит ее вы­водам; если же этот момент будет непро­порционально раздут, то за деревьями не будет видно леса, иначе говоря, за собы­тиями не видно будет человека. Еще заметнее проявляется эта двойст­венность в вопросах стиля: если нужно создать биографию, которую с увлечением прочтут читатели самых разнообразных кругов, то, казалось бы, надо избрать осо­бо увлекательную манеру изложения; од­нако манера-беллетристическая … часто не может вместить сухие рассуждения и описания, без которых обойтись все же нельзя. смысле этого слова. Мы знакомимся с ними, как знакомятся на-ходу, вынося то или дру­гое, хотя бы яркое, но общее впечатление и вскоре забывая о случайном знакомом, именно в силу неконкретности этого впе­чатления. В этих книгах нет связного изображения эпохи (нельзя же считать таковым сообщение, что Левитану не давали права жительства в Москве или что кадетов секли десятками); нет систе­матического онисания жизни героев, да­ны, в сущности, только фррагменты ее; нет, накопец, более или менее подробно­го описания их творений. Повторяю, мо­жет быть, авторы и не преследовали всех этих целей. В таком случае их книги очень удачные беллетристические произ­ведения, но не биографии. В таком слу­чае упрек надо обратить не к данным книгам (в смысле выполнения), а к жан­ру к определенному методу писания био­графий. Вспомним Вазари. Его жизнеописания не увядают оттого, что они сцементиро­ваны плотной массой деталей, насыщаю­щих характеристики, делающих их ося­заемыми. Каждую работу того или дру­гого художника Вазари описывает так, что мы как бы видим ее перед собой. Конечно, в настоящее время манера Ва­зари нас уже не удовлетворяет, но мно­гое в ней заслуживает серьезного внима­ния. Коснемся еще одного произведения но­вейшей биографической литературы - книги С. Голубова о Бестужеве-Марлин­ском. Мы находим здесь обилие подробно­стей, систематичность изложения, но на­ряду с этим то же стремление к сюжет­ности, искусственное «олитературивание» всех и всяких событий и фактов, с ко­торыми автор считает необходимым по­знакомить читателя. Вот, например, как изображает автор болезнь героя: «Страш­ныз пароксизмы лихорадки, во время ко­торых он ясно слышал, как шевелился в его кишках вывезенный из форта «Сла­ва» чудовищный солитер, перетащили (?) его из тюрьмы на квартиру к братьям и едва не уложили в гроб» (стр. 343). Нуж­но сообщить, что Бестужев вышел на улицу. Автор пишет: «По мостовой в гро­хочущих каретах скакали генералы. Офи­церы звякали палашами по граниту ши­роких тротуаров, заглядывая под шляпки встречных дам» (стр. 41). Нельзя возра­жать против оживления текста, но здесь уж количество переходит в качество; исторического романа все же не получает­сн (как видно из архитектоники книги, автор и не стремился к этому), но полу­чается бледное подобие его. Книга C. Голубова заслуживает, в об­щем, несомненно положительной оценки, однако манера изложения, избранная ав­тором, вызывает большие сомнения. Не характерно ли, что Пушкин не под­дался соблазну написать «Историю Пуга­чевского бунта» в форме исторического романа или повести. Он выдержал это сочинение в тоне исторического исследо­вания, а все богатство образов и сцен, запечатлевшихся в его творческом вооб­ражении, отразил через несколько лет в «Капитанской дочке». Не всякий мате­риал следует беллетризировать, лишь определенные эпизоды органически укла­дываются в беллетристическую форму. Нам кажется, что художественно напи­санная биография - самостоятельный литературный жанр. Он столь же право­мерен, как, скажем, жанр исторического романа, но отличается от него тем, что требует большей систематичности и об­стоятельности в описании деятельности героя, более точного анализа социальной обстановки и большего соответствия исто­рическим фактам; с другой стороны, к не­му должны пред вляться меньшие требо­вания в смысле сюжетности и заниматель­ности, поскольку этотжанр допускает вымысел лишь в виде исключения и толь­ко для оживления деталей. Но если так, то в чем же художествен­ность этого жанра? Ответим на этот раз чужими словами. В статье «Несколько слов по поводу

Книга «Над Доном-рекой», вышедшая в Ростовском областном книгоиздательстве, дает общее представление о работе Софро­нова и позволяет говорить о его возможно­стях. Наиболее интересен песенный раздел книги, Софронов чутко прислушивается к народной поэзии донских станиц, старает­ся приблизить свои песни к казачьему фольклору. Стилизация была бы вполне уместна здесь, если бы Софронов не зло­употреблял ею и не заполнял строки штампами, взятыми из народных песен. Автор явно злоупотребляет «зорьками». «полюшками» и прочими далеко не обя­вательными и много раз встречавшимиси в песнях словами. Софронов, к сожалению, узко понимает оборонную направленность казачьей пес­ни. Стандартные строчки, ставшие уже достоянием пародистов, портят многие удачные стихи Софронова. Поэту необходимо разнообразить свою тематику. Во всех стихах Софронова слиш­ком часто повторяются темы расставания и встречи. Хороши лирические песни «Вышел ме­сяц» и «Свадебная». Второй раздел книги, посвященный по­граничной теме, гораздо слабее первого. Софронов не сумел сказать ничего нового ＿

-Для нас не очень убедительно мнение Толстого о неизбежной пристрастности ис­торика. (С другой стороны, сам Толстой­художник нередко «подводил все действия под одну идею», которую хотел внушить читателю). Не в этом сейчас дело. Для нас важно и ценно высказывание велико­го мастера исторических портретов: когда делаешь такой портрет, то надо не проско описать действия данного лица, анализи­ровать совокупность побудительных об­стоятельств и т. д. Нужно «понять и показать человека», то есть дать психоло­гический рисунок личности, выпукло изо­бразить его характер, его нравственный облик. Здесь требуется совершенное художе­ственное чутье, умение рисовать своеоб­разный, индивидуальный облик человека. Тут закономерен и некоторый вымысел, вернее, домысел автора. Следующее, что роднит этот жанр с художественной прозой, это стиль, форма изложения. Художественная биография должна в какой-то мере давать колорит времени и давать его с соблюдением худо­жжественного чутья и вкуса. Автор ее не имеет правав век, в который он перенести читателя, перебираться «с тя­желым запасом домашних привычек, пред­рассудков и дневных впечатлений» (Пушкин). Необходимо стремиться к увле­кательности изложения, стремиться, что­бы книга взволновала читателя, а не яви­лась бы для него только суммой сведений. Художественная биография уступает роману в отношении фабульности, сюжет-В ной композиции, но она имеет перед ним преимуществов отношении достоверно­сти. В то время как правдивость романа основана на убедительности вымысла, правдивость биографии, как и правди­вость мемуаров, зиждется на точных фак­тах. В основе художественной биографии должна пежать как бы стенограмма под­линной жизни, в то время как романиче­скоеповествование далеко от протоколь­ной точности излагаемых фактов. Итак, биография может и должна по многим основаниям представлять собой художественноепроизведение, сохраняя, однако, свою специфику, не сливаясь с историческим романом или повестью. Разумеется, нельзя установить какие­нибудь совершенно незыблемые условия биографического жанра (как, впрочем, нельзя этого сделать и в других областях художественной литературы). Тут прежде всего играет важную роль об ект пове­ствования: биографию Канта нельзя напи­сать так, как биографию Пизарро. И все же ясное представление о том, какие об­щие требования вытекают из самой при­роды дела, необходимо иметь для чтобы наши биотрафии не создавали пута­ницы в голове читателей. Пушкин однажды заметил по поводу известного выражения Вольтера о том, что все жанры хороши, кроме скучного: «Хорошо было сказать это в первый раз; но как можно важно повторять столь ве­ликую истину? Впрочем, некто заметил, что и Вольтер не сказал: одинаково хо­роши». Это замечание очень уместно вспом­нить в применении к жанрам, существую­щим в области биографии. Не все они одинаково хороши; и нуж­но отыскать лучший из них.

ХОТТАБЫЧ»

«СТАРИК

Веселая фаптастика для детей жанр, к которому юные читатели относятся с восхищением, а писатели - с холодным равнодушием. Поэтому у нас мало про­изведений подобного рода, а те немногие, которые появились за последнее время, пользуются большим успехом у детей. К числу таких произведений принадле­жит веселая фантастическая повесть Л. Лагина «Старик Хоттабыч», опубликован­ная в трех книжках журнала «Пио­нер» 1 Старый джин Гассан Абдурахман ибн Хоттаб, ослушавшийся своего повелителя булеймала ибн Дауда, был заключен в бутылку, которую по истечении столетий нашел на дне Москва-реки пионер Волька. Освобожденный джин признает своим вла­дыкой юного избавителя, сопровождает его всюду и в угоду ему творит всевозможные чудеса, весьма старомодные и доставляю­щие множество затруднений Вольке. Сюжетный прием, избранный Л. Лаги­ным, - пародийное использование моти­вов «Тысячи и одной ночи» не нов; однако в пределах установившейся ли­тературной традиции автор сумел найти множество свежих и по-настоящему забав­ных ситуаций, повесть написана легко, увлекательно и с хорошим чувством юмора. «Деятельность» Абдурахмана ибн Хот­таба или «старика Хоттабыча», как окре­стили его ребята, протекает на фоне со­ветской действительности, и в этом главный источник смешных недоразуме­ний, к которым большей частью приводят все чудеса, творимые джином. Так, желая облегчить Вольке экзамен по географии, старик Хоттабыч прячется за дверью класса и вкладывает в уста своего юпого друга ответы, соответствую­щие уровню географических познаний ге­роев «Тысячи и одпой ночи». - Что такое горизонт? - спросил Вольку учитель. «- Горизонтом, о высокочтимый мой учитель, - начал он и тут же облился холодным потом, -- я осмелюсь назвать, с твоего позволения, ту грань, где хру­стальный купол небес соприкасается с краем земли». Так же неуместны и забавны прочие «услуги» джина: он заставляет Вольку высокомерно и властно разговаривать с 1 «Пионер», №№: 10--12 за 1938 г.

постовым милиционером; чтобы повести Вольку в кино, куда не допускают детей моложе 16 лет, он покрывает его лицо окладистой бородой, а затем, забыв секрет «расколдовывания», оставляет его с ней и т. д. В то же время Хоттабыч боится автобусов, троллейбусов, грузовиков, трам­ваев, самолетов, прожекторов, экскавато­ров, пишущих машинок, телефонов, пате­фонов, радиорупоров, пылесосов, электри­ческих выключателей, примусов, дири­жаблей и резиновых игрушек «уйди-уй­ди…» И, конечно, он подавлен чудесами метро, по сравнению с которыми его соб­ственные чудеса кажутся совершеннейши­ми пустяками. Даже когда Хоттабыч демонстрирует свои «высшие достижения», например ко­вер-самолет, которым он управляет, вы­щипывая волоски из собственной бороды, ему не удается избежать конфуза: пото­лок у ковра-самолета очень низок, ско­рость мала, и он плохо ведет себя в слож­ной метеорологической обстановке. Описы­вая полет на ковре-самолете, Л. Лагик удачно применяет авиационные и аэроди­намические термины, что делает эту па­родию еще более забавной. Очень остроумна глава о цирковом пред­ставлении, где Хоттабыч, оттерев на зад­ний план фокусника, развертывает перед изумленными зрителями весь ассортимент своих чудес. Но и здесь он терпит фиаско: об евшись «эскимо», он заболевает в мо­мент своего торжества… Добродушный юмор, ироническое отно­шение к Хоттабычу, ощутимое на протя­жении всей повести, позволяют автору смешивать фантастику с реальностью без опасения, что нехитрые чудеса старого ма­га будут приняты всерьез. К сожалению, J. Лагин иногда отступает от этого пра­вила и заставляет Хоттабыча свершать весьма полезные дела, - например сни­мать с мели пароход, передвигать дома и т. д. Повесть написана неровно, есть гла­вы менее удачные. Пионер Волька мало­выразителен, восточный колорит речи Хот­табыча не везде выдержан, наконец Л. Ла­гин не нашел остроумного решения … что же, в конце концов, делать с Хоттабы­чем. Несмотря на эти недостатки, повесть читается с интересом. A. КОЗАЧИНСКИЙ

ДИАФИЛЬМ О ПУШКИНЕ хочетКогда смотришь диафильм И. I. Фейн­берга «В музее Пушкина», спачала ка­жется, что это просто снятый на кино­пленку для проекционного фонаря подбор диалюзитивов, знакомящий зрителя с ма­териалами Пушкинского музея. Но чем дольше смотришь, тем яснее становится, что И. Л. Фейнберг сделал нечто горазда более значительное и интересное. смене многочисленных и самых раз­пообразных кадров портретов, пейзажей, памятников, надписей, рисунков Пушкна, карикатур, рукописей поэта и т. д.и т д создается определенный ритм, преврашаю­щий диафильм в художественный очерк. На экране встает сжатый иллюстриро­ванный рассказ о жизни Пушкина. Многие знакомые вещи здесь выглялят неожиданно по-новому. Таково, например, замечательное изображение фальконетов­ского «Медного всадника», снятое в непри­вычном ракурсе и в своей необыкновен­ной динамичности прекрасно отвечающе образам пушкинской поэмы. Таково изо­бражение Александровской колонны пере Зимним дворцом, служащее художествн­ным көмментарием тут же привеленным того,Диафильм, несмотря на то, что каждый из его кадров в отдельности неподвижен, воспринимается как движение. Это движе­ние достигнуто тщательно созданным че­редованием изображений, переходом от сунка к налписи, сменой рисунков ит1 Такой метод построения диафильма созь. ет из него новый жанр, требующий ру хуложника или даже режиссера. в новостьи значительность диафиль И Л. Фейнберга. словам Пушкина о своем «нерукотворном памятнике». «Вознесся выше он главою непокорной Александрийского столпа». Таковы, наконец, рисунки Пушкина, не обычайно острые и выразительные, хотя и набросанные рукой не-профессионала хуложника. На экране они необыкновенно выигрывают. Подбор их в диафильме А. Фейнберга сделан прекрасно. Учитывая дешевизну производства, пор­тативность и легкость проникновения да­фильмов в самые отдаленные углы нашей стуаны, надо пожелать, чтобы историко­литературные диафильмы создавались и распространялись возможно шире. C. БОНДИ.

Вопрос о том, каким должен быть био­графический жанр, представляется тем бо­дее актуальным, что за последние годы этот жанр занял очень видное место в советской литературе. У нас издается в течение ряда лет специальная серия книг: «Жизнь замечательных людей», а кроме того, то и дело появляются отдельные произведения, являющиеся чем-то средним между историческим романом и биографи­ей (о Щорсе, о Стендале, о Паганини, о Федотове, Левитане и т. п.). Вся эта обильная литература разнится между собой и по качеству выполнения и по методике изложения. Одной из лучших биографий можно, мне кажется, признать работу Е. Тарле «На­полеон» Характер изложения, рельефность образов, чеканность формулировок, легкость и плавность языка - словом, высокие до­стоинства стиля наряду с блестящим зна­пием предмета делают эту книгу несом­ненно художественной биографией. А, между тем, Тарле не прибегает ни к ка­кому беллетризированию. Ни слова вымыс­ла нет в его книге, как нет вставных описаний, лирических или патетических отступлений, диалогов, монологов и дру­гих атрибутов изложения. беллетристической формы

Вот другие биографии - К. Паустовский «Левитан» и «Кипренский» и В. Шклов­ский «Капитан Федотов». Эти три книги являются, пожалуй, лучшими в своем жан­ре, потому мы и остановились на них. Конечно, уже по своему об ему они не мо­гут претендовать на всестороннее освеще­ние темы, но основная черта их, метод, по которому они построены, вполне выяв­лены. Это - стремление к сюжетности, стремление всячески беллетризировать про­изведение. В этом смысле цель авторов надо считать достигнутой. Книжки Пау­стовского исполнены со свойственным ему лиризмом, в «Капитане Федотове» успеш­но передан мрачный колорит эпохи. Но приходится констатировать: людей, которым посвящены эти книги, мы не

А. ДЕРМАН

вая жизнь», совершенно оригинальное по  форме, смелое по мысли, подкупающее исключительно доверчивой авторской ис­кренностью, богатое по привлеченному ма­териалу, исследование это - одна из прекраснейших книг в нашей критической литературе, до сих пор еще недостаточно оцененная. А далее -- замечательные ме­муары; переводы, в числе которых такой, «подвиг», как перевод всей «Илиады»; на­конец совершенно оригинальная по за­мыслу книга «Пушкин в жизни». «Де-Подобного рода разносторонность быть обусловлена диаметрально-противо­положными причинами, Порою она отра­жает чисто дилетантское безразличие ав­тора. У Вересаева она вытекает из ощу­щения богатства жизни, захватывающей его внимание то одной, то другой своей стороной. Вот он принимается за пере­вод эллинских лириков Архилоха и Сафо, Какая на первый взгляд тихая гавань для гурманского эстетства, для наджизнен­ного успокоения. Но прочтите две стра­нички предисловия Вересаева к его пере­глубокогВересаев водам, -как насыщены они трепетом, какое живое волнение наполняет душу автора. Отметив с чувством нерожден удовлетворения многовековую живучесть поэзии Архилоха и Сафо, переводчик при­бавляет: «И тем обиднее скудость поэти­ческого наследства, доставшегося нам от них, тем возмутительнее небрежность,это какою позднейшее эллинство растеряло драгоценнейшие сокровища, бывшие в его руках. Ничтожный Анакреон и его подра­жатели были этому эллинству более по плечу, чем великие Архилох и Сафо. наш печальный уделтолько вчитывать­ся в дошедшие коротенькие отрывки, ста­раться почуять сквозь них погибшую ве­ликую красоту и горько спрашивать: не­ужели же навсегда и бесповоротно ис­чезли для нас эти невозместимые сокро-ние вища эллинского гениясчастью, по­следние находки в оксирихских папирусах и огромное количеств палирусо, обследованных, дают нам право надсисателя что хоть некоторая часть погибших сокро­вищ все-таки будет еще вырвана из недр поглотившего их времени». Реакция автора на судьбу произведе­ний Архилоха и Сафо, это негодование его против поздних эллинов, позволивших себе предпочесть ничтожного Анакреона любимцам Вересаева Архилоху и Сафо,

можетЗаВересаевым издавна укрепилась ре­путация, так сказать, улавливателя обще­ственного настроения. Этот тип писателей хорошо известен в литературе, но и он, в свою очередь предстает перед читателем в двух диалектически-противоположных разновидностях. Одни «ловят момент» с холодной расчетливостью, поставляя чи­тателю сезонный литературный товар. Другие живут передовыми интересами сво­его народа, кипят его волнениями, зара­жаются его настроениями, и то, что они в связи с этими процессами пишут, - со­это горькое чувство обиды об утратах и эта надежда, что не все еще, может быть, погибло, самая, наконец, лексика, посред­ством которой Вересаев выражает свои эмоции, ее наивная горячность, - все это, как небо от земли, далеко от привычного литературного антуража переводной антич­ной поэзии. И причина этого ясна: из того же предисловия явствует, что для Вере­саева поэзия Архилоха и Сафо есть нечто, прямо и непосредственно идущее навстре­чу его жизнелюбию. вершенно естественная эманация их твор-Та ческой души. - резко второго витель ранняя предста­Его писателей, выраженный типа

наиградные заинтересованностьювремена, коллизиямогут саевская» искренность, если внимательно к ней присмотреться, оказывается прямым следствием его жизнеощущения. Она ко­ренится в его насквозь оптимистическом доверии к жизни, в его непоколебимом убеждении, что ничто темное, влое, от­вратительное не в силах обесценить жизнь. И поэтому он не страшится откры­то говорить о самом страшном, низком и ужасном, о том, о чём говорить не прива то. Он без смушения разбирается в тем­ных страницах биографии самых дорогих ему людей, например Пушкина. Он останавливается перед очень рискованны ми авторазоблачениями, иногда даже вп дая при этом в натурализм с его кзи шествами, позади которого ясно чуво вуется мнительность автора, его бовзн недоговорить из страха перед «условносн ми». Ведь знаменитые «Записки врач Вересаева ＿ книга огромного доверия жизни, в частности доверия к науке, торой самые беспощадные разоблачени не страшны, потому что несокрушим корень. же прямая нить к жизнелюбию ресаева протягивается от самой темативл его литературных трудов. Мы уже оты­чали, чем обусловлено было в его ку жественном творчестве обилие револьи онно-общественных мотивов. Революций это сама жизнь, а потому она и запои ет страницы книг Вересаева. В пов «На повороте» это отождествление ре ции и самой сущности жизни выступае полной определенностью. Представи рвущейся в революцию молодежи вос цает здесь под аккомпанемент провоо грозы: «Позор всем слабым и лодушным! Позор тем, кто перед лицом грозы отрицает идущую грозу!… Идет она, идет! Видите вы ее теперь, - вы, робкие, впечатле-сомневающиеся?… Пришла жизнь, пришла читаборьба и простор! Слава буре!»… герой в другом месте формулирует: бывают исторические эпохи. Бы когда дела улиток и мурава быть оправданы ничем. лаешь Так складывается жизнь? ливо Окончание см. 4 стр.

B. В. ВЕРЕСАЕВ ре­Оно -- ключ ко всему творчеству Вере­саева. «В чем жизнь? В чем ее смысл? В чем цель?» - задает себе Вересаев ряд вопросов в книге «Живая жизнь». только один: в самой жизни. Жизнь сама по себе представляет высочайшую цен­ность, полную таинственной глубины. Вся­кое проявление живого существа может быть полно жизни, и тогда опо будет прекрасно, светло и самоценно; а нет жиз­ни, - и то же явление становится тем­ным, мертвым, и, как могильные черви, в нем начинают копошиться вопросы: за­чем? для чего? какой смысл? Мы живем не для того, чтобы творить добро, как жи­вем не для того, чтобы бороться, любить, есть или спать, И мы твориы добро, бо­ремся, едим, любим, потому что живем. И поскольку мы в этом живем, поскольку это есть проявление жизни, постольку не может быть и самого вопроса «зачем?». Чтобы в литературе, где в течение 70 80 лет вопрос о смысле жизни едва ли не доминировал над всеми другими, провоз­гласить незаконность самого вопроса, тре­бовалось, конечно, совершенно незауряд­ное чувство духовной независимости. Но совершенно несомненно, что питалось оно у Вересаева его огромным ощущением ценности самого процесса жизни. Оно так велико в нем, что включает в себя явле­ния, прочно ассоциирующиеся в нашем сознании с отрицанием жизни, как, напри­мер, старость. «Все мы растем, - пишет он в одном месте, - в презрении к ста­рости и ужасе перед нею. Но если бы я тогда (в юности, - A. Д.) знал, - а кто это в молодости знает? - если бы я тог­да знал, какою нестрашною, какою радо­стною и благодатною может быть эта грозная старость! Мне шестьдесят лет. Как бы я, семнадцатилетний, удивился, если бы увидел себя теперешнего, шестидесяти­летнего: что такое?» И не думает огляды­ваться с тоскою назад, не льет слез о «невозвратной юности», а приветственно простирает руки навстречу «холодному призраку» и говорит: «Какая неожидан­ная радость!»



Но и это не все. Не только старость, по Вересаеву, не противоречит жизни, - сама смерть ей не противоречит! Эта Отвемысль высказывается у него неоднократ­но то от лица автора, то от лица его ге­роев. В тонком, интересном рассказе душка» указанная мысль даже составляет главное содержание произведения. Здесь нарисован некий Андрей Павлович, ста­рый революционер. физически-тяжко, но в то же время просветленно и жизнера­достно умирающий. Навестившей его в ча­сы жестоких страданий девушке он чита­ет то место из гетевского «Прометея», где в беседе с Пандорой Прометей определяет смерть как момент наиболее полного ох­вата мира в своем ощущении. «Но если бы мы это всегда понимали,-замечает при этом Андрей Павлович, - что за чудес­ная была бы наша жизнь! Живешь, ра­дуешься на солнце, на землю, на душу человеческую, а внутри: погоди, душа, это не все. Ко всему этому будет тебе еще … смерть. Огромнейшее, яркое подытожива­ние жизни, молния, вдруг все назади озарившая, - «все что когда-либо излива­ло на тебя радости и боли». Самое малое станетвеликим и милым, вдруг поймешь, как значительна и глубока была жизнь, и спросишь себя в удивлении: как же я этого раньше не замечал? И как же я раньше не знал, какая радость в том, что передомною открывается?» 2.

«Помню, раз вечером сидел я в универ­ситетском парке на горе Домберге. Была веона, солнце садилось, в лиловатой мгле краснели внизу черепичатые крыши го­родских домов, из чащи кустов тянуло ласковой прохладой. Я думал мрачную думу о жизни. И вдруг, - вдруг непонят­ная волна захлестнула душу совершенно необычною по силе радостью. Мускулы напрягались и играли, грудь глубоко ды­шала. Как хорошо! Как жизнь интересна и прекрасна! И какая чушь все то, о чем я только что думал! В первый раз тогда встало перед сознанием ощущение чудо­вищной зависимости нашей «свободной души» от самых для нее обидных причин - не только общественного, но даже уз­ко-физиологического порядка». Эти строки взяты из воспоминаний В.В. Вересаева о его студенческих годах в Дерпте. Они чрезвычайно характерны для его мироощущения, для его творчества, для всего его духовного облика. В перечне условий, в которых этот об­лик складывался, с полной наглядностью выступают моменты и «общественного» и «узко-физиологического» порядка. Мы не можем здесь входить в их подробный анализ, - это задача специальной моно­графии. Отметим лишь, что биография Ве­ресаева, по сравнению с биографиями рус­ских писателей дореволюционной поры, на­редкость счастлива, Здоровая физическая природа; прекрасная, честная, культурная, трудовая и многочисленная семья; пра­вильный физический режим в юности; многостороннее, серьезное образование; близкое знакомство с естественными нау­ками; революционно-общественный под ем в пору серьезного приступа к литератур­ному творчеству, - вот краткая схема этой биографии. И в полном соответствии нею находится то насквозь оптимисти­ческое мироощущение, которое отличает Вересаева среди русских писателей его эпохи, мироощущение, острый всплеск ко­торого посреди мрачных дум о жизни по­тряс его на заре молодости.

этого

беллетристика

… рассказы и по-

вести «Без дороги», «Поветрие»«Двя конца», «На повороте» и ряд других взволнованная летопись переломного момента русской жизни 90-х годов, когла треснул лед реакции и началось бурное половодье, летопись необычайной искрен­ности, в которой даже самая наивность литературных приемов, ма или бесконечных лишь поведения героев различных словно чувствует, кровной тех вроде параллелиа природы с душевным со­точного воспроизведа­отцов и теоретических по детей

стоянием ния

споров

поводу - сий, тель

разногла­И тон

усиливает искренности,

Отсюда, от этого универсального жизне­любия и жизнеутверждения, включающего старость в состав жизненных благ и смерть - в состав жизни, расходятся, как радиусы от центра, все творческие линии В. В. Вересаева. Характерно в этом смысле самое их разно-и многообразие. Вересаев прежде всего беллетрист: но такая его не-беллет­ристическая книга, как «Записки врача», никак не менее, а скорее более значи­тельна, чем его беллетристика; но его фи­лософско-критическое исследование «Жи-

этой

авторской что

взволнованный произведений не

названных и в

самых настроениях,

событиях, он

которые улавливает их

изображает. общественные не мо­по-

Он

чутко и при что

менты тому, за ся их в

самом

зарождении в но спокойно потому, они что ком

пристально, а

следит находит­зарож-

появлением, тех эта числе даются.

первых,

«вере-№ Литературная газета 35 3

Да

самая

общепризнанная