c.техкороткие рецензии Əvezov ГЕРОЯ



Роман А. Дроздова «Утро»   Дроздова: «Кто, по-вашему, важнее мана - Качуров и Нил?» - он, безусловно, тит, что рабочие Качуров и и чему же Наталья Брокова вта ная мещанка, красивая и женщина, дана так живописно, подробно резко запоминается, хотя с ней ничего осо­бенного не случилось, а рабочие Качуров и Нил так и не укрепились в памяти, и, как ни напрягайся, нельзя вспомнить ни го­досов их, ни жестов, ни слов. Ведь На­хала отрову нечита шла в сылу кловис его любовь, а рабочие говорили о Ленине, бастовали, сражались за революцию и от­за нее жизнь. Каждый незначитель­ный жест Натальи Броковой выписан уме­ло, картинно, например: «Она опять ус­мехнулась, села в кресло и расправила юбку, чтобы ровно лежала на коленях. Долго копошилась: поправила рукав, потом шов на плече, гребень в тугих волосах, провела пальцем по крыльям носа: движе­ние женщины, которая пудрится. Прибира­лась, как птица, у него на глазах». Каж­дая реплика Натальи Броковой естествениа для ее натуры, ее кругозора, а вот когда разговаривают главные герои романа, те, что родили Октябрь, то и дело чувствуешь напряженную работу вкладывает им в уста нужные ему, но создавшейся ситуации слова. Пироко размахнулся Александр Дроздов! н опубликовал только первую часть сво­омана «Утро», и эта первая часть педставляет собой довольно об емистый ул Прочитано множество страниц, а но тьбы героев еще только начинаются, аеще в пути.С уважением думается всегда о литераторе, работающем над эпо­тей. Здесь же перед нами - начало эпо­пен, эпопеи об утре нашей революции. Оннажды один литератор принес Ильфу свойроман в рукописи. Роман еще не ончен. Апор сарлабно пово пору спов рел, что в предложенном его вниманию романе ему больше всего понравился имен­этот случайно забытый листок, кото­свиетельствовал о широте замысла ла. В листке были указаны десятки илий и географических пунктов, гово­сь еще множестве разпообразных профессий и социальных слоев. Ильф, ко­корый сам мечтал о таком вот обширном е признался мне тогда, что очень трбит густо населенные книги. мы бесе­довали тогда о нашем общем пристрастии полобным романам ветвистым, много­дорожным, где автор чувствует себя богом Савзофом или Бальзаком, породившим ог­ромный мир людей и широко распоряжаю­щимся сплелеойрательно различных судеб. Роман Александра Дроздова «Утро» на­нется так, что сразу же предчувству­ешь эпопею. «Кто это скребется там под окошками? Это веселый псаломщик, пья­ный, как стелька, разносит по избам пос итою новость: после обедни Льву Тол­стоку, графу, возмутителю и еретику, бу­говорить анафему». И действительно, слазу шагнув в историю, автор не обма­тывает нас в дальнейшем, перед нами в саком деле густо населенный роман. Я воспользуюсь цитатой из статьи осмоленском литераторе Аристове. «Ка­кие силы, - спрашивает Дроздов, - ко­пились в народных недрах на протяжении веков, если он мог родить Ленина? родить Оталина? родить Октябрь? Где он черпал и как выращивал эти могучие силы? В каких исторических бурях крепла его во­ля?…» Вот этот родник и интересует нас в нвм романе Дроздова. Правда, автор не обращается к далекому прошлому, его вни­мзние привлекает начало века, утро на­шей революции. И для того, чтобы пока­зать нам картину утра, он собрал на сво­их страницах множество разных людей: урядника Брокова из Елатьмы, его силь­ную и красивую жену Наталью и дочь Варварку, дьякона, провозглашающего в церкви анафему Льву Толстому, профес­сионального революционера-подпольщика Капитона Редутова, сочувствующего иде­ям революции художника князя Сергея Апаркова, его беспутного сына Илью и жену Юлию Душановну, губернатора, са­новников, странников, блаженных отроков, работающих в охранке, мастеровых, вроде Уншаяла, и рабочих - Качуровых, Нила Нила идругих. Кроме них в романе есть еще либеральные адвокаты и актрисы, свет­ские люди, фабриканты, офицеры, меща­не - словом, взгляд брошен Дроздовым на страну широкий, и если бы в этом инте­ресном романе все было бы убедительно, перед нами действительно развернулась бы картина, в которой мы увидели бы, как кепились в народных недрах силы, как родился Октябрь. Но в первой части своей эпопеи (воз­можно, что в дальнейшем Дроздов оправда­ет все надежды читателя) не все обстоит благополучно. В то время как образы но­чи и сумерек написаны сильной рукой художника, главные для идеи и замысла автора фигуры, то есть образы утра, сде­ланы неуверенно, бледно. Если спросить  но, богато. Например, мастеровой МишаилВедь с его отвращением к казенным людям и ко всему, что попахивает казной, пред­По-тгероической припаовоорпапанинцев? лемперамерности ио рааговариваю люли в полне странни­ки, монашествующие и прочие. Одна из центральных фигур в романе князь Апарков. нем трудно еще выне­сти суждение. С первого взгляда может показаться: фигура обычная, почти ба­нальная. Интелитент аристуиче­кой срелы, настроенный не просто либерал, играющий в ре­волюцию и готовый изменить, как только грянет революционная буря. Апарков уже в те далекие годы сочувствует идеям Ленина. Правда, «непримиримость Ленина (его) пугает», Апарков присоединяется в рабочей демонстрации, он отдает свой та­лант революции и пишет такие картины, какие, по его мнению, нужны для про­паганды идеи восстания. Но в то же вре­мя парское правительство предлагает ему министерский портфель, и он готов его принять, надеясь, что это даст ему воз­можность служить таким образом благу народа. Характерна ли эта фигура для утра нашей революции затрудииемсядо ознакомления с продолжением романа - ответить на этот вопрос. Творчество и думы о творчестве Апарко­вс апо написано автором крайне неубедительно. Читаешь эти страницы, за­полненные отвлеченными, дидактическими рассуждениями о картинах, и никак не веришь, что Апарков - живописец, да еще выдающийся. Говорится, что его кар­тины «охотно покупались как в отечестве, так и за границей», но все, что мы узна­ем об артистической, профессиональной жизни художника, это несколько общих слов, похожих на некролог, что был он «питомцем Академии художеств и в полной мере оправдал ее надежды», что талант его «развертывался с годами все шире» и что он «в творчестве своем воплощал чаяния либеральной и радикальной интел­лигенции». Да, для незначительного некро­лога, может быть, и достаточно, но для того, чтобы представить нам жизнь худож­ника, артиста, сказано обще, мало и во­обще не то. Роман А. Дроздова не закончен, и по­тому суждение о нем может быть только предварительным. Полным голосом можно говорить об отдельных достоинствах и не­достатках первой книги. Хочется сказать о манере письма. Дроздов любит и пони­мает слово. Фраза его крепкая, живопис­ная. У него хорошая наблюдательность, и в книге можно без труда обнаружить мно­жество ценных деталей. Однако роман чи­таеття трудновато. Боясь, как бы не выш­ло жидко, автор стремится к излишней А Бунин не побоялся сказать о густоте. рассказах Чехова, что они нравились ему потому, что были написаны бегло, жидко. И сказано это, разумеется, не в упрек, а в похвалу. Из произведения надо выжи­мать воду, но не следует выкачивать из него воздух, а между тем некоторые вещи в нашей литературе написаны «сжатым воздухом». Многие до сих пор считают хорошим тоном писать затрудненно, груз­но. Пользуясь техническим термином, мож­но говорить о «непроводимости литератур­ных металлов». В этом грехе отчасти по­винен, на наш взгляд, и Дроздов. Но хо­чется повторить, что роман не закончен, а широта замысла автора и то, что в пер­вой книге много интересных характеров и положений, а также и то, что Дроздов знает цену слову и детали, заставляют надеждой ждать продолжения и вызыва­ют желание гадать о судьбе героев. сВ

«СЛОВО О МАМАЕВОМ ПОБОИЩЕ» B. Саянов выбрал для своей поэмы «Слово о Мамаевом побоище» - замеча­тельный период истории, когда русский народ, руководимый московскими князьями, нанес сокрушительный удар азиатским варварам в битве на Куликовом поле. Стареющий татарский хан Мамай меч­тает о лаврах Чингис-хана и Батыя. Он решает покорить Русь, опустошить ее села города. Рядом с Мамаем - литовский князь Ягайзо, хитрай и труслнвый вельнока. ним присоединяется изменник князб Олег Рязанский, который хочет: …Москву отдать Литве, Ягайле, На разор великий и полон, И с Мамаем, сговорившись втайне, Повести дружинников за Дон. Этим трем врагам русского нарола Сая­нов противопоставляет работника Никиту, бежавшегс из татарского плена. Татары перебили у него семью, на его глазах опустошили цветущую русскую землю. Откликаясь на зов князя Дмитрия, Никита спешит в Москву, чтобы отомстить за поруганье родной земли. В поэме В. Саянова показана борьба русского народа с татарами, отраженная в судьбе крупных исторических деятелей того времени. Саянову удалось четко ин­дивидуализировать характеры своих ге­роев, раскрыть их ярко и выразительно. Центром поэмы является описание бит­вы на Куликовом поле. С большим худо­жественным мастерством Саянов показыва­ет сцену бегства Мамая с остатками сво­их войск, когда хан, умирая от голода, в порыве отчаяния наносит смертельную рану своему коню и напивается его теп­лой кровью. Поэма заканчивается песней, воспева­ющей славу и непобедимость русского народа. В новом произведении В. Саянова раду­ют образный поэтический язык, прекрас­ые описания природы. отличноСпорным, по нашему мнению, являет­ся ряд картин, данных в поэме в виде откровенно стилизованных народных ска­заний. Эта стилизация кажется излишней, потому что средства современной русской поэзии достаточно богаты и разнообразны. Неверно, что лучшим способом приближе­ния к описываемому времени является лишь использование очень ценных исто­рически, но уже давно пережитых форм старинного устного народного творчества. Эта стилизация не обогащает поэта, а снижаег уровень художественной правди­вости, ибо те поэтические формы, кото­рые применялись пятьсот лет назад, сов­сем не соответствуют современному рус­скому языку и затрудняют понимание произведения. Слишком много в поэме архаизмов, не­понятных современному читателю. Недаром B. Саянов дает в конце книги примеча­ния, об ясняющие эти архаизмы. Но ху­дожественное произведение­не исто­рический труд и должно быть написано современным языком, понятным без при­мечаний. В целом же поэма «Слово ә Мамаевом побоище» - сильное поэтическое произ­ведение, по которому читатель почувству­ет ту героическую эпоху, когда русский народ складывался в могучую силу. Поэ­ма помогает понять и осознать великое прошлое народа-богатыря. Л. ЦВИЛЛИНГ

КНИГА

В чем неотразимое обаяние этой книги? факты, изложенные в ней, отнюдь не новость. Кто же не знает всех деталей эпопеи, связанной с именами Кому не известны все подроб­их подготовлений к полету на по­люс, их быта на дрейфующей льдине, сня­тия их с обломка льдины у берегов Грен­ландии. Прелесть книги - в молодой и неис­черпаемой жизнерадостности, которой про­низано каждоо ее слово. Это жизнерадо­стность, идущая от глубокого осознания смей лужности и подеаности, от закон­ного уховнотвереция, трудов. «Великий летчик Чкалов задумал очень трудное дело - лететь через полюс в Америку. Но товарищ Сталин сказал, что сначала надо изучить полюс. Надо по­слать туда самых лучших полярников. Пусть поживут там, пусть разузнают все как следует, пусть сообщат, какая там погода. Тогда и можно будет лететь». Так, почти эпически просто, начинается рассказ И. Папанина. И с первых же слов становится очевидным: Во главу угла папанинской экспедиции поставлены были чисто научные задачи. Невольно вспоминаются слова Амундсе­на, рассказавшего о том, каким образом он попал на Южный полюс, когда готовился ехать на Северный: «Мне нужно было как можно скорее одержать ту или иную сенсационную побе­ду» пишет он в своей книге «Южный полюс». «Науке предоставлялось самой пристраиваться к этому небольшому от­Тов же Амундсен должен был пого словам, при экспедиции на Южный полюс «выворачиваться наизнанку» из-за отсут­ствия средств: рассчитывать приходилось, лавным образом, на пожертвования тор­говых и промышленных фирм, - даже кухонной и столовой посудой, даже почто­вой бумагой удалось запастись лишь бла­годаря «любезности» некоторых купцов, понявших выгоду такого жеста. Советские исследователи были обеспече­ны государством всем необходимым. «Для нас все сделали, - пишет Папа­нин. - Приготовили на два года еды в виде плиток и кубиков. Выжали пятьсот лимонов и получилось десять кило лимон­ного соку. Придумали замечательную па­латку. Изготовили точнейшие приборы. Снарядили лучшие самолеты». Orkest Satbaal Cealae Cuma

Книга Папанина дает прекрасное ощу­щение единства советского народа, той ве­ликой моральной силы, которая и на да­лекой льдине спасает советских людей от одиночества, не позволяет им ни на ми­нуту почувствовать себя оторванными от «Большой земли». О глубокой любви к родине, о тесной связи с нею говорит превосходная сцен­ка, изображающая празднование на дрей­фующей льдине 20-летия Великой социа­пистической революции. «…Тускло горит лампа, в палатке тем­вану­ташные, слушаем передачу из Москвы, и нам кажется, будто мы вместе со всеми на Брасной площади. Потом мы устроили свою демонстрацию. Впереди шел я, с флагом СССР. За мной, с винтовками, двигались Ширшов, Крен­кель и Федоров. Мы прошагалипод знаменем с портре­том товарища Сталина. Я сказал короткую речь:

Мы далеко. Но мы не оторваны от родины. Нас любят и нас помнят. Здесь, на дрейфующей льдине, вместе со всем инашим великим народом мы празднуем ра­достную годовщину. Вспыхнула ракета, загрохотали выстре­ты. этовыл наш сатют в честь праз ника». Секрет незабываемого впечатления, производимого рассказом Папанина не толь­ко на детей, для которых он предназначен, но и на взрослых, - в удивительной непосредственности его интонаций, в чрез­вычайной лаконичности описаний. Там, где иной писатель обязательно встал бы на котурны, Папанин сохраняет свою обыч­ную веселую непринужденность собесед­ника, там, где другому потребовались бы целые главы для «раскраски» факта, Па­панину достаточно одного-двух сочных, правдивых штрихов.

Действие происходит накануне событий 1905 года. Разумеется, уже и в ту пору многие рабочие понимали, какая разница между марксизмом, между тактикой Ленина и вредной для революции террористиче­ской деятельностью эсеров. Но Дроздов, ко­торый тут же говорит о паровышниковских рабочих, что «иной… верил в то, что на­до жить так, как заведено дедами; иной сам не знал, как сделать так, чтобы жизнь была лучше, но хотел, чтобы она стала лучше; иной уже знал единственную дорогу рабочего люда, становился на нее то робко, то отчаянно-храбро, то в бес­памятстве - от отчаяния, - то созна­тельно.» - тот же Дроздов заставляет тех же рабочих, то есть машиниста, Микешу и Тихона, произносить общие слова. Как и в других местах романа, мы здесь на­блюдаем слишком ясное для той среды и того времени понимание теории и тактики большевизма. Изображая не главных героев, Дроздов все время помнит об утре, и кра­ски, положенные им, действительно рису­ют утро, а приближаясь к главным ге­роям, Дроздов путает утро революции с днем. Наталья царствует в книге, а Микеша и Тихон произносят по две фразы. Труд­но за неясными и случайными репликами увидеть людей и время, и потому Дроз­дов заставляет своих героев цитировать Ленина. Делает он это, увы, очень прос­то. Нил, оказывается, заглянул искоса в бумагу, на которой Ленин при нем писал, и приводит точную цитату из Ленина о членстве, о твердости и чистоте партии. В Бездонных Ямах зашел разговор о терро­ризме, и Капитон Редутов сразу же отог­нул подкладку фуражки, вынул сложенную в восьмую долю газету. «- Давнишний номер «Искры», ребя­та, - сказал он, - еще ленинской…» Затем Редутов читает, что писала по этому вопросу в давнишнем номере «Иск­ра». Не ясно ли, что и в словах Нила и в поступке Редутова не чувствуется Дроз­дов-художник. В ряде мест художест­венный подбор фактов вдруг подменяется публицистической подборкой. Это жалко, так как у Дроздова чуткое ухо, он хо­рошо слышит речь людей из народа и в других случаях - в том же романе - умеет передавать ее музыкально, жизнен-

Очень жаль, что Детиздат ЦК ВЛКСМ крайне редко радует своего читателя та­кими книгами. Не часто также прояв­ляет Детиздат и такую заботу о художе­ственном оформлении своей продукции, как на сей раз. Рисунки В. Щеглова красоч­ны, динамичны, выразительны и передают суровую поэзию ледяных просто­ров. Хорошо схвачены художником инди­видуальные черты обитателей дрейфующей станции. Я. ЗЙДЕЛЬМАН xov Müganov Сйтваq Calau

CARDKOV Tasqun

Teqmagamae OLENDER

Әajlev OLENDE

Bar2ag0 Qürala sülu Altai

Виссарион Саянов. «Слово о Мамае­вом побоище». Гос. издательство «Худо­жественная литература», Ленинград, 1939.

г. Алма-Ата состоялся с езд казахских писателей. Газета«Социалистик Ка­«Джамбул делает захстан» напечатала дружеский шарж художника Шекалина смотр казахской литературы». Мы приводим этот рисунок. 

ся богатейшая литература: тут и доку­менты, и мемуары, и обильная историче­ская и художественная литература. Уме­лым монтажем имеющегося материала - при строгом его отборе - можно создать картину исключительной силы и убеди­тельности. Левидов c этой задачей не справился, несмотря на стихийное обилие слов, или, точнее, именно по этой при­чине. Достаточно сказать, что подлинники - будь то Маколей, Дефо, Пепис или про­сто протоколы суда присяжных - значи­тельно ярче. Тому свидетельство - пись­мо миссис Пилкингтон или, несомненно известный Левидову, протокол заседаний суда присяжных по делу Вильяма Пэна. Что помешало ему вмонтировать этот по­разительный документ в то место книги, где он повествует о суде над типограф­щиком, напечатавшим «Письма суконщи­ка»? Ведь судебные нравы в Ирландии были не менее жестки! дея-Методом «скрытого монтажа» сделаны также современники Свифта - Роберт Херли, Болингброк, Темпл, Уолпол, Поп, Джон Гэй и другие. Несмотря на четкость характеристик, эти исторические лица, не­сомненно, «обеднены» Левидовым: подлин­ники были сложнее и живописнее. И все же характеры Херли, Болингброка, Темп­ла и Уолпола - наибольшая удача Леви­дова. от-Теперь об идеях. В сущности, на раз­ные лады в книге повторяется на всех страницах одна и та же мысль: Свифт стремился к «усовершенствованию челове­ческого рода» и был «нормальным среди безумцев». Это в высшей степени утоми­тельно - читатель давно согласился с ав­тором, но автор продолжает декламиро­вать все на ту же тему, хотя простор для мышления в подобной книге необ ятный. степе-Такова эта книга о великом Свифте, В ней множество недостатков, но все же это прогрессивная книга, ибо она освобо­ждает образ Свифта от лживых литера­турных наслоений, привнесенных много­численными буржуазными комментаторами, Начало всегда трудно, но Левидов не по­боялся взяться за этот огромный труд, он не побоится и ответственности за него. Свифт - острейшее оружие, ничуть не заржавевшее, ничуть не притупившее­ся: оружие против всех уродств предысто­рического человечества, против глупости, против жестокости, против ханжества, про­тив религии, против частнособственниче­ского строя. И, конечно же, это - наше оружие: недаром сотни буржуазных ком­ментаторов в течение двух столетий пы­тались и пытаются «обезвредить» Джона­тана Свифта.

истины, что искусство - кратчайший путь к познанию зеленого древа жизни? А письмо миссис Пилкингтон должно быть, без всякого сомнения, отнесено к области искусства. На двух страничках с исчерпывающей полнотой дан ее собствен­ный характер, характер ее мужа, а глав­ное - характер самого Джонатана Свиф­та! Надо же было так отобрать детали и так расставить их на крохотном поле письма, чтобы через двести лет вы соб­ственными глазами видели и собственны­ми ушами слышали этих трех людей, дав­но похороненных под гигантским напла­стованием годов и событий. Дело, конечно, не в том, что книга Ле­видова представляет собой гибрид с по­давляющим преобладанием публицистиче­ских признаков. Публицистика публици­стике рознь. Ведь «18 Брюмера» также публицистическая книга, а какой страш­ный, какой живой - и какой точный - образ Луи-Бонапарта и политических телей эпохи создал Маркс! А образы лю­дей и ситуаций, созданные средствами «художественной публицистики» Герценом или Гиббоном, Тьерри, Маколеем, Токви­лем, Сорелем и даже Вандалем! Грустно и то, что, отбившись от бур­жуазных истолкователей Свифта, Левидов сам впадает в другой грех: он крайне упрощает личность великого писателя, Грустно, что в своем справедливом и благородном споре с буржуазными истол­кователями Свифта Левидов пользуется их же стилистическим оружием. Вот почему в книге Левидова много патетики, но сутствуют точность мышления, экономный отбор признаков, живое и точное слово, сочетание достаточного и необходимого, наконец, в ней весьма ограниченное коли­чество идей. Он низводит личность Свифта до ни обыкновенного «гуманиста» и «просве­тителя», стыдливо прикрывающего свою любовь к людям личиной «могучего сар­казма». Нет, Свифт обладал, конечно, ха­рактером необычайно сложным, противо­речивым, трагическим и даже страшным. Об этом достаточно красноречиво говорят воспоминания современников. Конечно же, Свифт был гуманистом в­самом глубоком смысле этого слова, и да­же бесконечно больше, чем в меру своей ненависти к человеческим уродствам. Но как он перерабатывал в себе свой огром­ный душевный материал, какие гигант­ские глыбы ворочал в потемках своей личности, этого Левидову показать не уда­лось. Теперь об «исторических пейзажах» и о характере второстепенных лиц в книге «Путешествия Джонатана Свифта». Здесь мы вплотную сталкиваемся с вопросом о методе «скрытого монтажа». Исторический фон книги - эпоха первоначального на­копления в Англии. Об этой эпохе имеет-№

кройте любую страницу: «скупые мазки могучей и суровой кисти», «человек мо­гучего критического разума», «последняя могучая вспышка его гениального сарказ­ма», «веселый и блестящий юмор», «осле­пительный фейерверк мистификаций», «бурной лавиной неслись события», «по­литические страсти в стране бурлили», «горькая ирония и бешеный гнев», «горь­кий сарказм Мандевиля», «умел он нена­видеть, как бы забавляясь, или забавлять­ся, как бы ненавидя», «чудесная его твор­ческая энергия, воинствующая мысль» и т. д. и т. д. Можно ли при помощи таких слов, та­ких изношенных эпитетов сложить живой образ Свифта, одного из самых живых и самых крупных людей мировой культу­ры? Свифт воплотил в своей личности весь накопленный до него опыт ненависти. Он ненавидел даже за тех - и даже тех, кто не умел или не хотел ненавидеть. Свифт ненавидел все без исключения сла­бости, мервости и уродства предысториче­ского человека, изломанного на Прокру­стовом ложе частнособственнической эко­номики. Он не уставал ненавидеть, это была его миссия, доверенная ему челове­чеством, и он выполнял свой тяжкий долг до последнего мгновения жизни. Какая же богатая внутренняя жизнь была у этого человека, какой мощный внутренний ме­ханизм, какие силы ворочались в нем! На протяжении восемнадцати печатных пистов своей шумной и темпераментной книги Левидов тщетно мечется вокруг этого «беспомощного слона» - как назвал себя Свифт - не в силах охватить его в его сложности и единстве, раскрыть ду­шевный механизм Свифта, добраться до тех глубин, когда художнику вдруг и ра­зом открываются все связи и закономер­ности. Тогда становится легко писать, пол­ноценные, живые слова сами ложатся под перо, тогда все проявления личности сра­зу находят об яснение, как бы ни были неожиданны и противоречивыпрек­расны или отвратительны. B книгу Левидова вмонтирован чудес­ный отрывок: письмо юной миссис Пил­кингтон к подруге, в котором она описы­вает свою встречу со старым Свифтом. Эта изящная и наивная болтовня гораздо больше дает для понимания живого Свиф­та, чем десятки страниц комментариев и размышлений Левидова. Между тем в письме юной миссис не упоминается ни о «могучем и гениальном сарказме», ни о «горькой иронии и бешеном гневе», ни о «скупых мазках могучей и суровой кис­ти», ни даже о «веселом и блестящем юморе». Подобные эпитеты, верно, даже и не имелись в словаре бедной миссис Пилкингтон. И все же то, что не откры­лось многоопытному знатоку Свифта, от­крылось младенцу. Не является ли это Глишним доказательством непререкаемой

Я. РЫКАЧЕВ

Путешествия Джонатана Свифта определил бы жанр книги Мих. Ле­видова о Джонатане Свифте как «скры­тый монтаж о комментариями». Этим я хо­чуодновременно противопоставить ее и роману и исследованию. Перед нами ху­дожественно-публицистический гибрид подавляющим преобладанием публицисти­ческих признаков. Книга пестрит цитата­подлинными, в кавычках и в автор­сьом пересказе. Это и есть, в основном, удожественная ткань книги; все про­не публицистика, авторский коммента­рий. Но если за явные цитаты-в кавыч­нах-автор не несет никакой ответствен­ности, то за цитаты «скрытые» за пресказавтор несет всю полноту лите­ратурной ответственности: в сущности, это одна из форм использования и истолкова­ния материала. На протяжении восемнадцати печатных инстов своей книги Мих. Левидов оспари­вает тезис буржуазных комментаторов Свифта, сводящийся к тому, что «челове­коненавистничество» Свифта целиком и полностью об ясняется его дурным харак­тером. Левидов противопоставляет этому тезису свою концепцию: вся писательская и жизненная деятельность Свифта была направлена на «усовершенствование чело­веческого рода», и «человеконенавистни­чество» Свифта находит полное об ясне­ние в том, что он был единственным «нормальным человеком, брошенным в мир безумия и нелепостей» эпохи первона­чального накопления. далось ли Левидову опровергнуть овоих противников и доказать справедливость своей концепции? Несомненно, удалось, Правда, восторженное отношение к Свиф­ту, как к писателю, чье «человеконена­вистничество» питалось огромной любовью к человеку, можно найти также у целого ряда буржуазных авторов и даже у иных его современников. Если они привлекали для об яснения писательских и житейских «излишеств» Свифта его личную биогра­фию, то ведь такова черта времени, И все же Левидову - в порядке критического пересмотра культурного наследства первому принадлежит честь столь катего­рической постановки вопроса. Это немалая заслуга и немалая честь, тем более, что иные советские литературоведы, запутав­шись в противоречиях биографии Свифта, Левидов. «Путешествия Джонатана Свифта», «Красная Новь» №№ 1, 2, 4, 1939. ное заданиебезжалостным своим реа­лизмом, могучим лаконизмом саркасти­ческого стиха, спокойной, но убийствен­ной иронией». «Мысли? Это не мысли, это гвоздь в мозгу». Теперь - в связи со Свифтом: «Семнадцатый век догорал. Бурный и буйный век исчерпал себя. Век, зияв­ший чудовищными противоречиями, век, насыщенный чудовищными сочетаниями, век, пронизанный странными контраста­МИ…» Но разве те же самые слова не приме­нимы к веку шестнадцатому, восемнадца­тому, девятнадцатому, двадцатому? Они применимы ко всем без исключения векам существования предысторического челове­чества. «Вот стоят они бок о бок велика­ны духа: благородный мыслитель Пас­каль, элегантный скептик Ларошфуко, отец новой науки Галилей и художник нового класса-Мольер; Декарт рыцарь разума и Спиноза - поэт бесстрашной мысли; тут же могучая английская по­росль: Джон Локк - мастер анализа, прозванный «апостолом ереси», великий механик-систематик и пессимист Томас Гоббс, ослепший силач, почти пророк… Джон Мильтон и величайший из всех, спокойный и мудрый Исаак Ньютон…» Разве нельзя назвать Спинозу спокой­ным и мудрым; Декарта - мастером ана­ны лиза; Ньютона - отцом новой науки; то­го же Спинозу - благородным мыслите­лем и, если угодно, рыцарем разума; от­сутствующего в перечне Даниэля Дефоони художником нового класса? Приведенные из книги Левидова цита­ты свидетельствуют об отсутствии кон­кретности, а стало быть, и точности мышления. Это приблизительное видение, это «обкладывание» конкретного, живого явления случайными, отработанными сло­вами, неумение прикоснуться к явлению рукой, вложить в него персты характери­зуют стиль всей книги Левидова о Джона­тане Свифте. последние годы мы много говорим и спорим о языке. Наша литература дозрела до четкого по­нимания того, что есть слова, приближаю­щие нас к действительности, открывающие нам действительность, и есть слова, отда­ляющие нас от нее. Я привел всего шесть цитат из книги Левидова, - я могу при­вести шестьдесят и даже шестьсот, Рас­нередко идут на поводу у буржуазных  истолкователей. Каким же образом удалось Левидову доказать правильность своей концепции? При помощи нового истолкования несколь­ких фактов биографии Свифта-тех имен­но фактов, на которых буржуазные авто­ры основывали свой куцый тезис. Если бы Левидов в литературоведче­изложил свою концепцию, ской статье спорить с ним было бы не о чем: напро­тив, он заслужил бы только похвалу. Но Левидов написал целую книгу, имеем дело с его собственным литератур­ным произведением об одном из величай­ших людей человечества, более того,с попыткой создать на основе своей концеп­ции новый образ Джонатана Свифта. Есть способ мышления, самой вырази­тельной внутренней особенностью которо­го является неточность, а внешней - вы­сокопарность. имеет своих Этот способ мышления классиков: Мишле, Поль отчасти Сент-Бев. Есте­Сен-Виктор, Тән, ственно, что классики, всецело оставаясь в жанра, отличаются от эпигонов большей точностью и меньпей высокопар­ностью; за исключением разве Мишле, сокопарность которого не знает Речь идет, разумеется, гической точности, а никак не о соответ­ствии действительности: последняя остает­ся далеко в стороне, и классики, в луч­шем случае, задевают ее только по ка­сательной. Приведем цитаты, иллюстрирующие эт эту мысль. Вот как пишет о Свифте один из классиков жанра Ипполит Тэн: «Натура и обстановка вынудили его бороться, не сочувствуя защищаемому им принципу, писать, не увлекаясь ис­кусством, думать и не додумываться ни до какого догмата: он был кондотьером по отношению к политическим партиям, мизантропом по отношению к чело­веку, скептиком по отношению истине и красоте». A вот как пишет о Свифте Мих. Ле­видов: «И если современники насмешливо спросят… кто ты такой, с твоей бешенойЗа злобой, жуткой издевкой, мрачным сар­казмом, высокомерной уверенностью?» «И был конфликт для Свифта богатой школой, могучим университетом; в этом конфликте обрел он дар презрения, ярость сарказма, мощь иронии, гений ненависти». «Эта поэма… переросла первоначаль-

Литературная газета 37 3