Л. СЕЖУР Бальзак Родэна Начались поиски преемника Шапю. На­чалась борьба между консервативной прогрессивной частью общества писателей,н Были девяностые годы, годы борьбы меж­ду радикальной и клерикальной Францией, Эмиль Золя, председатель общества писате­лей, настаивал на привлечении Родзна, круннейшего скульптора Франции. Золя проявил при этом отличавшую его сме­лость. Он был натуралистом, Бальзак был реалистом. Родэн же был импрессионистон, единственным крупным скультором, вы­двинутым импрессионизмом. Но это был могучий и мятежный талант, Штампован­ные парижские памятники, подобием ко­торых консерваторы желали почтить Бальзака, претили вкусам Золя и его представлениям о гении автора «Челове­ческой комедии». Один Родэн по моши своего дарования мог, по мнению Золя, дать памятник, достойный Бальзака. Силь­ное сопротивление консервативной части правления общества писателей было прео­долено. В письме к архитектору Журдену Золя писал в 1891 г.: «Дело, о котором я вам говорил, спешное, мы, вероятно, сможем наметить нового скульптора на ближайшем заседании, в понедельник. По­видайтесь возможно скорее с Родэном, убе­его, что статуя должна иметь не ме­нее 4 метров без пьедестала, и посмотри-м те, можно ли выполнить весь памятния с установкой на месте за 30 тысяч фран­ков». 1 июля 1939 года на бульваре Монпар­нас в Париже была установлена статуя Бальзака, изваянная Родэном более сорока леттому назад. Открытие памятника ве­личайшему писателю Франции было ти жеством не только Бальзака, но и Родәна, не только искусства, но и прогресса. Во­круг родэновского Бальзака кипела долгая борьба - борьба между реакционной и па­редовой частью общественного мнения борьба, в которой политические принципы играли большую роль. памятнике Бальзаку первым подумал Дюма-отец. Он открыл публичную поди­ску, которая была сорвана из-за протеста вдовы Бальзака, действовавшей, повидицо му, под влиянием тех, кто был против увековечения памяти великого писателя Прошло около 20 лет, Дюма умер, а добившись осуществления своего жела­ния. Прошло и еще 15 лет. Памятник самому Дюма уже был давно поставлен, И только в 1885 г. общество писателей, основанное Бальзаком, решилось заказать памятник. Заказ был дан скульптору Ша. пю, который умер через шесть лет, не выполнив работы. пр Б ун на пр ст до дл ду E из мо бы то Родэн согласился ваять статую (пьеде­стал должен был оформить Журден) и сда­лать все за 30 тысяч. Он обязался пред­ставить свою работу 1 мая 1893 г. Но вместо двух на работу ушло семь лет. Ро­мо дэн отнесся к работе чрезвычайно добро­«М совестно, Она его захватила. Великий кз-и погрузился в изучение «Человече­ской комедии», провел немало времени нз 10 10 родине Бальзака, собирая мельчайшие под. робности его биографии, выискивая модели, угалал делая множество эскизов. Золя вну­троццее сродство двух дарований, В те над Бальзаком Родэн открывался са­мому себе. Он говорил: «Бальзак - важ­нейшее откровение моего творчества». Он стремился дать не только портретное сход­ство, но и выразить глубокую иронию, ри проникавшую отношение Бальзака к опи­санному им миру, Чисто скульптурно Ро­не пр эче ba дэн стремился «создать иллюзию действи­тельности из воздуха, света, движения, аг­мосферы, из «игры света и тени». Возник­шее отсюда творение представляет собою массу камня, оформленную в виде складок одежды, пад которой возвышается вел­чественно откинутая мощная голова Баль­зака. 1898 Салоне и вызвала бурю. «Бальзак в ру­башке», «Бальзак в мешке», «снежный ком», - кричали противники. Они выш­ли на улицы и издевательски предлагали прохожим мешечки с мукой - «копия памятника Бальзаку». Враги родэновског Бальзака были в то же время врагамн бо а е  капитана Дрейфуса. По времени «дело Бальзака» совпало с делом Дрейфуса. В защиту статуп Родэна выступили Ана­толь Франс, Дебюсси, Монэ, Леконт, Кле­мансо. Защитники родэновского Бальзака были почти сплошь защитниками Дрейфу­са. Политическая борьбапереплелась борьбой течений и вкусов в искусстве. Лю­спо-бопытно и достойно сожаления, что сам Родэн был одним из тех, кто упорно не желал понимать смысла борьбы, развернув­шейся вокруг его статуи. Он воображал, что стоит «вне политики». Он полагыл, что слишком рьяная защита его творения со стороны «левых» вредит успеху ста­туи. Он пытался добиться похвальных от­зывов от правых. Через 20 лет Родэн умер в глубокой нищете. Общество писателей отказалось «при­знать Бальзака» в статуе Родэна, полу чило обратно выданные последнему аван­сы, заказало памятник Фальгьеру и благо­получно поставило его, не обогатив искус­ства и не украсив Парижа. Председатель общества писателей поэт Жан Экар, писа­тель Марсель Прево и два других правления в знак протеста подали в от­ставку. Статуя Родэна появлялась на вы­ставках, репродукции сделали ее популяр­ной, но борьбу против нее продолжали реакционные писатели и реакционные по­са-литики, как Моррас и Пуапкаре. Два года назад комитет из выдающихся представителей французской интеллигенции стал собирать средства и приобрел статую Бальзака, которую теперь и подарил горо­ду Парижу, предоставившему для памят ника место вблизи этой улицы, на кото­рой жил Бальзак. НОВАЯ КНИГА ЖАНА КАССУ Жан Кассу выпуҫтил новую книгу «Сорок восемь». Жан Кассу собрал в кни­ге документацию о революции 1848 г. ис помощью обильных цитат из произведе­ний современников пытается дать возмож­но более точное и живое представление не только о фактах и идеях, но и о самой атмосфере, чувствованиях и характерны чертах этой великой исторической эпом Цитируются фурьеристы, сен-симонис Бальзак, Гюго, Ренан, Гейне, Кабе, Жорж­Занд, Мишле и многие другие. В главах полностью«Рабочие» и «Буржуа» приводятся мало­известные цитаты. Книга заканчивается коротким рассказом о фактах и событим вопроса.июньских дней,

АЛЬФРЕД КУРЕЛЛА

УОЛДО ФРЭНК

Шарреру 50 лет волюционного крыла германского рабочего  класса после мировой войны. Адам Шаррер описал нам этот медлен­ный и часто мучительный процесс в двух своих автобиографических романах … «Выбитый из колеи» и «Потерявшио ро­дину», Мы видим в этих книгах, как на­чинает свой страдальческий путь по свету сын бедного баварского крестьянина, обре­мененного большой семьей, Его угнетают нищета, школьные мучения, необходимость в ученики к мелкому ремеслен­нику. Не в силах более выносить такую жизнь юноша отправляется блужлать миру. В качестве бродячего подмастерья он годами скитается по Германии и приле­гающим странам. Изредка ему удается раз­добыть работу, в остальное время он - бродяга и попрошайка, ночующий по по­стоялым дворам и тюрьмам. Иногда ми­молетная, несчастная любовь задерживает его в каком-нибудь местечке, а затем он снова трогается в путь. В конце концов крестьянский сын делается токарем в Бремене. Участвуя в борьбе против сниже­ния заработной платы и удлинения рабо­чего дня, он становится классово-созна­тельным рабочим. Он ненавидит угнетате­лей и знает, что надо делать, чтобы от них избавиться. Затаив эту ненависть в своем сердце, уходит он на войну. Вместе с другими. так же, как и он, давно «по­терявшими родину», онпримыкает на фронте к той солдатской прослойке, кото­рая в 1917 году восприняла опыт русских побольшевиков и еще через год образовала революционное ядро в германских советах рабочих и солдатских депутатов. Интересно, что заставило 40-летнего Адама Шаррера в 1929 году рассказать, эту историю о потерявщих родину людях, историю своей собственной жизни, похо­жую на судьбы сотен и тысяч его свер­стников. Это было как раз в тот период, когда в Германии один за другим начали появляться большие романы из эпохи ми­ровой войны. Большинство авторов этих Вскоре же после появления его пер­книт романтизировали войну. Их героп были почти всегда молодые люди, чаще всего интеллигенты, добровольно пошедшио на войну и превратившиеся потом, в луч­шем случае, в обыкновенных пацифистов. Эти книги имели большой успех у публи­ки. И это возмутило старого, «потерявшего родину» солдата. Ведь все это было сов­сем не так! Эти новоиспеченные пацифи­сты никогда не были настоящими против­никами войны! Токарь Адам Шаррер, как и многие ето товарищи, был тогда безра­ботным и прилагал отчаянные усилия, чтобы найти себе средства к жизни. Он нашел выход из нужды, сломившей многил его друзей, взявшись за перо и написав два своих первых романа. Они имели большой успех. Особенно хорошо был встречен его военный роман «Потерявшие родину», переведенный на многие языки. При всех недочетах, характерных для пер­вого произведения, написанного рабочим, писателем в пожилом возрасте, в его изображении войны было много но­вого и самобытного и чувствовался боль­шой талант рассказчика. вого романа Адам Шаррер стал одним из известнейших представителей революци­зем-дите онного крыла германской антифашистской прези-иторатуры. своих позднейших рома­нах «Беликий обман» и «Борьба за лю» он все больше отходил от от автоби­ографической линии. Вспомнив свое дере­венское происхождение и многочисленшы: встречи с германскими рестьянами во время странствий по различным провин­он еще до прихода Гитлера к вла­сти начал свой большой роман «Кроты» первый революционный крестьянский ро­в германской литературе, В этом ро­мане он дал изображение революционныхменщик он дал изображение революционных таящихся в крестьянстве. В своем последнем романе «Семья Шуман», только что вышедшем в Москве на немецком язы­ке, Шаррер выводит много интересных ти­пов из среды социал-демократических ра­бочих, воспитанных в мелкобуржуазном духе. Эта книга помогает читателю, осо­бенно советскому, понять, какую роковую роль сыграли раскол германского рабочего класса и реакционный дух, в котором со­исациал-демократы воспитывали рабочие мас­сы, облегчив приход к власти фашистов. 50-летний юбилей Адама Шаррера сов­падает с 10-летием его творческой деятель­ности. Седой человек, с морщинистым лицом немецкого крестьянина­еще моло-В дой писатель. Но он молод и как человек. И когда он начинает рассказывать о сво­их творческих планах, мы знаем, что Адам Шаррер подарит нам еще много прекрасных книг из неисчерпаемого опыта долгой и суровой трудовой жизни.

Последний день Антонио Мачадо «Когда вы слышите в моих словах уве­ренность, знайте, чтэ я поучаю вас тому, чему сам научился от народа». Уход из Испании, сама смерть Мачадо обладают всей реалистической пластично­стью его поэм. Так, погруженный в тревогу миллионов, дошел он до французской границы… Гра­ницы политической, так как любимая им Франция, язык и литературу он преподавал 40 лет, чтобы заработать на хлеб, границ иметь не могла. Эта Франция, окруженная колючей проволокой, с черными сенегальцами в красных фесках и белыми офицерами, которые им: «Обращайтесь с испанцами без всякой жалости». была другой. Мачадо знал ее хорошо. Он знал также колеблющуюся медли­тельность французского правительства, знал, что маленькие люди отдавали по­следнюю копейку, изворачивались как мог­ли для того, чтобы по капле доходили боеприпасы и оружие, всегда недостаточ­ные для настоящего наступления респуб­ликанцев. Он знал, что огромные запасы бомб и ружей, на которые Негрин рассчи­тывал для защиты Каталонии, были за­держаны на границе, причем до последне­го момента не было известно, кто был ви­новником этого предательства. Бойцы Испанской республики могли сопротивлять­ся, когда перевес оружия у противника был в четыре раза больше. Но когда он стал в двадцать раз больше - они не выдержали. В эти последние часы, на географиче­ском краю своей родины, на краю эпохи, женщины охрипли от крика, столько кри­чали они о свой боли, отделенные от му­жей, сбитые, как скот, по другую сторо­ну проволочного заграждения, под дождем, насквозь пронизывающим измученные те­ла, под далекий гул затухающей стрельбы фашистов. Часы эти на самом деле были последними часами жизни Мачадо. Тело его еще жило. Друзья нашли место для него и его матери в товарном вагоне. Наварро Томас поехал в Перпиньян и вер­нулся с деньгами. Мачадо устроили в ма­ленькой гостинице в Кольюре. Он не по­терял столь характерной для него ясно­сти и спокойствия духа, И там, окружен­ный теми небольшими удобствами, которые можно найти в маленькой французской го­стинице, умер Мачадо. Несколько дней спустя умерла его мать. Антонио Мачадо непрерывно рос че­ловек и писатель, и в момент фашистского мятежа его считали первым поэтом Испа­нии. Количественно творчество Мачадо неве­лико, но оно настолько насыщенно, мощно и органично, что высокое место среди со­временных поэтов ему обеспечено. Совершенство и музыкальность выраже­ния отображают и красоту и дух недоволь­ства старой Испании. Первые его поэмы­это статическая пластика страны, поч­ва, солице и душа которой были парали­зованы одновременно, батем в ого пвот вольных течений. Море становится симво­лом его поэзии. Во время войны Мачадо окружен был друзьями, в большинстве своем молодыми, разделявшими его любовь к делу, которое он защищал, любившими его. Самые дорогие воспоминания о послед­ней весне, когда я был в Испании, часы с солдатами на фронте и часы, про­веденные с Мачадо в то время, когда итальянцы бомбардировали город, и его ученикамимолодыми поэтами в борие «победа». «поражение». Он знал, что Испания находится пропессс созта­ния самой большой своей победы, каковы бы ни были непосредственные результаты войны. И в последний день, как и всю свою жизнь, Антонио Мачадо был глубоко свя­зан со своим народом. Недалеко от Фигерас, в плодородных до­линах Восточной Каталонии, возвышается старинная «экономия», построенная кре­стьянами в ХШI воке. В нижней ее ча­сти - стойла, пропитанные резким запа­хом навоза. Наверху огромная кухня, сте­ны которой поддерживают широкие балки. очаг и над ним медная посуда. Над огнем этого очага пекли хлеб для 24 поколений. В этом убежище Антонио Мачадо, самый благородный поэт Испании и один из не­многих писателей-классиков нашего вре­мени, провел последние свои часы под испанским кровом, ночью, последовавшей за падением Барселоны. Сорок женщин и мужчин, ушедших, как Мачадо, в последний момент из Барселоны, делили с поэтом холод этой ночи. Сорок испанцев бодрствовали в темноте, без на­дежды на то, что свет зари принесет им новый день. Вероятнее - их ожидала еще более темная ночь. Среди этих людей бы­ло несколько крупных представителей ин­теллигенции, забросивших в течение двух с половиной лет труд всей своей жизни, чтобы спасти жизнь республики: Педро Карраско, директор астрономической обсер­ватории Мадрида, знаменитый психиатр Эмилио Мира, Поус-и-Паджи, председатель Каталонского института литературы, нату­ралист Энрике Риоха; геолог Х. Рой-Гомер, ректор барселонского университета Хоакин Ширау; один из лучших каталонских поэ­тов Карлос Рива и Томас Наварро Томас­директор мадридской национальной библио­теки, один из первых филологов мира. Всю ночь шел дождь. От времени до времени слышались глухое эхо ружейного выстрела, грохот разорвавшейся бомбы. Устроившись кое-как, мужчины поделили холодные каменные плиты помещения; Мачадо, с телом, согнутым, почти побеж­денным болезнью, ждал, сидя вместе C женщинами на деревянных крестьянских скамьях. За два года до этого он писал другу из Мадрида: «Я стар и болен, стар потому, что мне больше 70, а это много лет для испанца. Болен потому, что мои органы сговорились, чтобы не выполнять своих функций. Но я не подчиняюсь болезни и стараюсь сохранять силу и юность духа». В ноябре 1936 г., когда правительство издало приказ об эвакуации в Валенсию, Мачадо, разговаривая с группой друзей и товарищей, сказал им, что предложил свои услуги различным отделам армии, но бе­зуспешно. Он также об яснил, что, в отли­чие от различных своих знаменитых кол­лег, он не мог принять приглашения уе­хать за границу, в Европу или в Аме­рику. «В Испании есть только одно крас­норечие, это - красноречие солдата. Грустно быть прикованным к перу. Долг наш народу может быть оплачен только жизнью». Бесспорно, что каждый из людей, нахо­дящихся здесь, в этой каталонской эконо­мий, в холодном полумраке, разрисованном тенями нескольких свечей, видел умствен­ным взором картины прошедшей жизни. Последующая почь была последней, про­Мачадо веденной в Испании. Он провел ее без друзей, под открытым небом. Пешком, дорогам. Сзади них, близко - фашистская угроза. Поддерживая друг друга, чтобы не упасть, приближались они к границе. Эти люди не могли примириться с ложью, ко­торая обеспечила бы жизнь испанцу, ос­тавшемуся в Испании. Многие из бежен­цев были раненые бойцы, Мачадо видел их перевязки, намокшие от дождя, видел нагое, больное, окровавленное тело, при­коснулся к мокрой одежде товарищей. Там были дети на руках у матерей, были ста­были тети на рудах самого Мачадо, не захотевшей с ним расстаться. Поэт, почти обессиленный, грустный, под­тороойнаослов: ри, с другой - другом своим Наварро Томас, уходил от агонии современной Испании. Он уходил к другой Испании, которая должна пережить его, полная бод­рости, силы духа, у которой взгляды на вещи такие же, как и его, - взгляды, которые смерть не может уничтожить.

Адаму 13 июля германская секция союза со­ветских писателей отпраздновала 50-летие одного из своих членов: крестьянина по рождению, рабочего-металлиста по профес­сии, писателя по призванию - Адама Шаррера. В связи с этим следует вспомнить о двух заслуживающих внимания фактах. На 1938-39 и ближайшие за ними годы которойпоступить представителей революционногокрыла антифашистской германской литературы, В прошлом году исполнилось 50 лет Фрид­говорилиламу Шар реру и Людвигу Ренну. В 1940-м пяти­десятилетнего возраста достигнет Эрих Вайнерт, а Тансу Мархвице будет 60 лет. Еще на год позже переступит порог 50- летия Иоганнес Р. Бехер, а в 1942 году … Теодор Пливье. Одновременно, в эти же годы, мы отме­чаем десятилетие возникновения в Герма­нии революционной пролетарской литера­тур Вслед за отдельными произведения­ми ее предшественников (среди них отме­тим прежде всего «Рурские баррикады» и «Пассажиры 3-го класса» Курта Клебера) в 1929-31 гг. появился ряд романов, пьеси стихов, которые можно было рас­ценивать как новое явление в прогрессив­ной германской литературе: в 1929 году вышел роман Теодора Пливье «Кули кай­зера», и имели шумный успех две пье­сы Фридриха Вольфа «Коллона Хунд» и «Цианкали», 1930 год принес «Фабрику Н. и К.» Вилли Бределя, «Штурм Эссена» Ганса Мархвицы, «Потерявшиеродину» Адама Шаррера, томик стихов Эриха Вай­нерта - «Эрих Вайнерт говорит» и пье­су Фридриха Вольфа «Матросы из Катар­ро». В 1931 году к ним прибавились «Улица Розенхоф» Вилли Бределя, «Борь­ба за уголь» Мархвицы, «Рассказ про­летария» Турека. Значение этого явления было тогда раздуто и неверно истолкова­но критиками раловского толка, Но было бы неправильно его недооценивать. Имен­но в этот период в германской литературе произошел тот сдвиг, который отметил Ленин, говоря о значенипроизведений Мартина Андерсена Нексе для скандинав­ской и мировой литературы. Впервые в германской литературе прозвучал голос революционной части пролетариата. Рабочий вступил в литературу в конце XIX столетия как об ект художественного изображения и либерального сочувствия в произведениях писателей-натуралистов. «Рабочие-поэты», печатавшиеся накануне мировой войны в социал-демократических газетах и издательствах, были выразите­лями настроений замкнувшегося в цеховщины реформистского крыла рабоче­цеховщины реформистского крыла го движения. Большинство представителей этого тред-юнионистского течения перемет­фашизма. В произ­Не случайно, что это молодое литера­турное течение (которое теперь преодолело свою первоначальную изолированность от других представителей передовой немецкой литературы и стало частью единой гер­манской антифашистской литературы) воз­никло среди людей уже вполне эрелого нулось потом в лагерь ведениях же Бределя, Клебера, Мархвицы, Пливье, Шаррера, Вайнерта, Вольфа за­звучал голос революционного, воспитанного коммунистической партией, крыла ского рабочего класса. возраста. Пливье было 38 тет. когда он ли своих первых успехов к 40 годам. Адам Шаррер напечатал свое первое про­изведение, когда ему было 40 лет, а Марх­випа - в 50. Для них всех начало твор­ческой деятельности явилось результатом медленного созревания их личности, на ко­тором сказались недостаточно быстрые темпы и противоречия в формировании ре-

1 т 20 бB а д 3 3 то бе са ко ко ва 18

Адам Шаррер.

Дорогой товарищ Адам Шаррер, диум правления союза советских писате­лей горячо поздравляет вас в день ва­шего 50-летия. Мы приветствуем в ва­шем лице достойного представителя трудящейся Германии. Как сын бедных крестьян, как рабочий-металлист, вы ис­пытали тяжелый гнет эксплоатации,циям, После долгой трудовой жизни вы взя­лись за перо, чтобы рассказать совре­рамкиамбудущему поколениюман жизни и борьбе свойх братьев по клас­рабоче-мане су, чтобы показать, какие великие, не­победимые силыживуттрудящихсясил, массах Германии. герман-Когда фашистские варвары, временно захватив власть в Германии, жгли на кострах книги лучших немецких писате­лей, ваши сочинения были среди этих книт, и вас постигла унасть В течение десяти лет творческой ра­боты вы обогатили немецкую революци­онную литературу рядом значительных произведений. вы ответили на вызов варваров новыми книгами. Мы гордимся, что наша великая Со­ветская страна стала для вас убежищем, где вы можете свободно и успешно продолжать свой плодотворный, твор­ческий труд. Мы желаем, чтобы вы еще долго слу­жили своим талантливым пером нашему общему делу освобождения трудящихся. ПРЕЗИДИУМ СОЮЗА СОВЕТСКИХ ПИСАТЕЛЕЙсвоей 

Вл. НЕЙШТАДТ

определял Дюкло) являлся в глазах Евро­пы и Америки образцом, к которому нуж­но стремиться. В этом смысле влияние Чехова на зарубежных писателей трудно переоценить, Упоминавшийся выше Лес­ли Холуорд подробно рассказывает в сво­ей автобиографии, как он учился у Че­хова мастерству короткого рассказа, с ка­ким трудом сбрасывал он позднее с себя чары русского мастера, чтобы выйти на собственную дорогу. И Лесли Холуорд не единственный тому пример. Френсис Нью­мен называет ряд американских новел­листов, так или иначе обязанных в сво­ем развитии Чехову. Английская писа­тельница К. Мэнсфилд нередко обнажа­ет свою зависимость от Чехова, вводя в текст рассказов сравнение своих героев с героями Чехова. 10. Соболев справед­указывает на «чеховское» в произ­ведениях норвежца Г. Банга и немца Б. Келлермана. Но вопрос о влиянии ва на зарубежную литературу пока толь­ко-только намечен и решительно требует специального углубленного исследования. Замечу лишь, что в настоящее время Че­хов признан за рубежом как один из ве­личайших мастеров рассказа. Ну а как обстоит дело с чеховской дра­матургией, 1. Кропоткин писал в 1904 г., что «за границами России известны лишь рассказы Чехова, Его драмы носят черес­чур «русский характер», и едва ли смогут глубоко затронуть слушателей вне пределов России, иначе как в хорошем «русском» исполнении…» Мнение Кропоткина было не совсем справедливо и для своего времени.B 1898 г. «Чайка», а в 1901 г. - «Дядя Ва­ня» с успехом прошли на пражской сце­не. В 1904 г. «Дядя Ваня» был хорошо принят в Берлине. Правда, во театр Чехова не пришелся по вкусу. Во­гюэ писал, что в чеховских пьесах «ге­рои переносят на театральные подмостки рассудочную философию. Этим об ясняется и то, что они мало действуют на сцене», Францувские театралы, привыкшие к хо­рошо сделанным по рецептам Скриба и Сарду пьесам, не почувствовали чехов­ского лиризма на сцене. Не почувствова­ли его поначалу, пожалуй, еще в Аме­рике. Но в Англии, например, Чехов сра­зу стал излюбленным гостем на лучших сценах, Замечательную характеристику Чехова­драматурга находим мы у Мориса Берин­га: «…На первый взгляд может показать­ся, - пишет Беринг, - что в его пьесах почти нет действия; но при более близ­

ком изучении видишь, что действие есть, только оно совсем непохоже на то, ко­торое ищут и изображают театральные пи­сатели… Он показывает нам перемены, пе­ревороты, трагедии, комедии, конфликты, борьбу, катастрофы, происходящие в луше людей, но он делает шаг дальше, по сра­внению с другими драматургами, в собах, какими он это делает… В пьесах Чехова (как и в действительной жизни), по выражению Мередита, «душевные дви­женияткут интригу», он показывает нам тонкие нити, идущие от сердца к сердцу, через обычные события каждого дня». Этот взгляд почти полностью совпадает со взглядом Станиславского на драматур­гию Чехова и с большой силой подчер­кивает, насколько общечеловечно творче­ство замечательного русского писателя. Любовь к Чехову-драматургу до сих пор жива в Англии. «Три сестры», возоб­новленные в лондонском театре в 1938 г., имели, по словам газеты «Манчестер гар­диан», огромный успех, Антифашистская «Нeite вельтбюне» называет пьесы Чехова любимыми произведениями английской ин­теллигенции. Успех «Чайки», поставлен­ной в прошлом году в Нью-Йорке, гово­рит о том, что Чехов завоевал симпатии и у американских зрителей. ониНоЧехов-драматург завоевал не только зарубежных зрителей, он завоевал и мую драматургию Европы и Америки. И здесь можно ставить вопрос о несомнен­ном и значительном влиянии Чехова. На­помню о вскользь брошенном признании Вернарда Шоу (в предисловии к пьесе «Дом, где разбиваются сердца»). Еще ин­тереснее в этом отношении выводы, ко­торые мы находим в работе американской Франциисследовательницы литературы Дороти Ко­учер. В ее монографии, посвященной структуре современной драмы (Труды университета Миссури, Колумбия, 1928), имеется большая глава под названием «Русская революция против формулы Скриба». Здесь Коучер раскрывает пе­редовое значение русских писателей, на­чиная с Толстого, в создании новых пу­тей драматургии. Коучер подробно оста­навливается на роли Чехова и Горького, у которых, по ее мнению, многому учи­лись современные ведущие драматурги Англии и Америки, в частности О Нейл. Как видим, мировое значение Чехова очень велико. Однако, чтобы раскрыть это значение, нужно, повторяю, специальное глубокое изучение

ЧЕХОВ ЗА РУБЕЖОМ даний, появляются собрания сочинений-- однотомники, дзухтомники, трехтомники. Издательства не успевают удовлетворять читательский спрос. Чехов (прибавлю - вместе с Горьким) начинает вытеснять с рынка национальных авторов. Разда­ются уже жалобы на такое «засилье». Об этом рассказывает, например, I. Кропот­кин в своих лекциях по русской лите­ратуре, читанных в Бостоне в 1901 г. и вышедших на английском языке в 1904 г.: «В Германии, - говорит Кропоткин, Чехов произвел глубокое впечатление. Луч­шие из его рассказов были неоднократно переведены, так что один из крупных немецких критиков недавно восклицал: «Tchechoff, Tchechoff, und kein Ende!» * Это увлечение не было преходящим, С течением времени оно, может быть, поте­ряло остроту новизны, но зато стало бо­лее углубленным. К концу первого деся­тилетия XX в. в Англии сложился даже своеобразный «культ» Чехова, продолжаю­щийся до наших дней и несколько по­теснивший, если можно так выразиться, культ Тургенева, распространенный в той же Англии. Характерно в этом отношении воспоминание английского новеллиста Лес­ли Холуорда, которое он приводит в своей автобиографии, вышедшей в 1938 г. В 1932 г. Холуорд, тогда начинающий пи­сатель, принес несколько своих рассказов известному английскому издателю Э. Гар­нетту. Между ними произошел следующий краткий, но выразительный разговор: -Чехова итали? - спросил Гарнетт. Да, Лучше ведь не напишете! резко заключил Гарнетт. Однако рассказы на прочтение взял, мо­жет быть, именно потому, что автор их читал Чехова. глубине проникновения в действитель ность, «В героях Чехова,продолжает он, - если отбросить некоторые детали, мы узнаем наших врачей, наших горожан, наших крестьян». А далее Дюкло подчер­кивает, что во всех своих книгах Чехов остается «благородным энтузиастом, меч­тающим о том, чтобы всех избавить от страданий, всем вернуть здоровье и нрав­ственное достоинство», Вот это и есть главное. Зарубежный чи­татель воспринял Чехова как великоголиво гуманиста, как борца за раскрепощение маленьких, хмурых людей (маленьких и хмурых - в условиях буржуазной дей­ствительности). Такой же взгляд на Чехо­ва находим мы и в работе сербского уче­ного Иована Максимовича («Антон Чехов», Белград, 1905) и в ряде других зарубеж­ных работ. Чехов завоевал любовь во всем мире потому, что его слово «дышит не сытым филистерством и пошлостью, а юношески пылким тяготением к культу­ре, сознанием собственного достоинства и инициативой», В таких выражениях про­тивопоставила Роза Люксембруг русскую литературу (и в том числе Чехова) фран­цузским и немецким писателям конца ве­ка, прославлявшим золотую середину. Гуманистическое слово Чехова звучало с особой силой благодаря реалистической форме его выражения. Здесь не место вдаваться в специфику чеховского реа­лизма. Достаточно указать, что творче­ский метод Чехова был по достоинству оценен во всем мире. И любопытно от­метить, что зарубежная критика рассмат­ривала творческий метод Чехова, как за­кономерное развитие именно русского ли­тературного реализма. Редко кто пытал­ся поставить Чехова в зависимость, на­пример, от Мопассана. Большинство кри­тиков вообще признавало русский реализм ведущим в Европе. «Русские - природ­ные реалисты, - писал по поводу Чехова английский историк литературы М. Бе­ринг, - им не приходится выдвигать ре­ализм своим знаменем, так как реализм -- воздух, которым они дышат, кровь, те­кущая в их жилах». («Вехи русской ли­терагуры», 1909). Реализм Чехова (его «способность про­никнуть в самое существо вещей», как 

Толстой предсказывал, что влияние Че­хова будет продолжительным и не огра­ничится одной Россией. Великий писа­тель угадал в Чехове пролагателя новых художественных путей. Сам Чехов тоже чувствовал это свое значение, При всей своей скромности он позволил себе ска­зать в одном из писем: «…Все мною на­писанное забудется через 5-10 лет; но пути, мною проложенные, будут целы и невредимы - в этом моя единственная заслуга». Чехов ошибся в первой части своего утверждения. Ошибся потому, что он не только открыл новый путь, но и поднял­ся по нему до высочайших вершин худо­жественного творчества. Слава замечательного писателя не могла не распространиться по всему миру. «Имя Антона Чехова бродило по России, он пи­сал «Поцелуй», «Душечку», но Констенс Гарнетт не перевела еще их на англий­ский язык, и никто еще в Америке не знал, что короткий рассказ достиг - увы! - безнадежной степени совершен­ства». Так пишет американский критик Френсис Ньюмен в своей книге «Разви­тие новеллы» (1926). В конце XIX века и Западная Европа и Америка искали новых путей для художественной прозы. Могли ли они обойтись без этой «без­надежной степени совершенства», которую предлагало творчество Чехова? Разумеется, нет. Первое знакомство Западной Европы с Чеховым произошло в 1897 г., когда его рассказ «Мужики» был переведен на французский и итальянский. За «Мужи­ками» последовала «Палата № 6», появив­шаяся во французском журнале «La Quinzaine» в том же 1897 г. дальme началось повальное увлечение Чеховым. Франция, Италия, Чехия, Австрия, Гер­мания, Англия, Америка - страна за страной с жадностью набрасываются на произведения русского писателя. Расска­зы Чехова печатаются в газетах, журна­лах, выходят в десятках отдельных из­Литературная газета 2 № 39

 B   

Чем же завоевал Чехов сердца зару­бежных читателей? Прямой ответ на этот вопрос мы находим в книге французского ученого Анри Дюкло («Антон Чехов. Врач и писатель». Париж, 1927). Творчество Че­хова, говорит Дюкло, оставаясь насквозь русским, подымается над национальным и становится общечеловеческим благодаря «Чехов, Чехов без конца Чехов!»