г. СКУЛЬСКИЙ

Вл. КОЗИН

Обсуждаем план «Молодой гвардии»

Проза Юрия Яновского Он пришел в прозу из поэзии, полной нужества, дерзания, овеянной романтикой моря. Ему мерещились необычайные са­моотверженные поступки и люди герои­ческие, волевые и мечтательные. Эпоха гражданской войны рождала та­ких людей. Героическое и необыкновенное станови­жось тиническим. Можно было быть ро­мантиком, оставаясь на почве реальной действительности, Но в романтической литературе еще бы­ла ирреальная, пассивная, живущая вне земени и пространства фантастика. Лучший из чистых романтиков, тихий и загадочный Грин строил воздушные замки игрушечные корабли, плывшие к ни­хогда не существовавшим портам. Действительность подменивалась сказоч­ной декорацией. Юрий Яновский в первом своем рас­сказе«Бивни мамонта» выступил с па­родией на романтическую новеллу, сде­ланную по раз навсегда найденным ре­цептам. Повествование о гибели мамонта «Ви­на» пятьдесят три тысячи лет тому на­задтесно переплетается в нем с расска­зом об убийстве селькора. И в той и в пугой линии нарочито подчеркивается декоративность: гибель мамонта - поста­новка плохой оперетты, смерть селькора­с емка авантюрного фильма, небо - синий ситеп, солние прожектор… Смешение времен уничтожает понятие ореальном времени, обилие обнаженных автором декораций - реальное ощущение пространства. «Автор прячется за декорациями, а его герои ходят по спене, когда он дергает за веревочку», - так пишет об этом Яновский уже в «Мастере корабля». «Бивни мамонта» новелла-пародия, разрушившая романтическую традицию, требовала чего-то совершенно нового по смыслу и стилю. И все же в «Байгоро­де» Яновский сам возвращается к «веч­ным» образам, как бы желая вдохнуть новый смысл в душу старого романтиче­ского героя. «…Рыцарь дал волю своему коню итти, куда ему хотелось, надеясь, что приклю­чения сами встречаться будут» (М. Сер­вантес). Это эпиграф к одпой из глав, а героя повести, чистого, прекраснодушного меч­тателя зовут Кихано. Кихано гибнет, сра­жаясь за революцию, наивная вера, не­сколько пеясное стремление к борьбе за правду находят новое оправдание. Но легко очерченный, не до конца оформ­ленный образ мечтателя не мог быть пол­ноценным образом героя революции, да и эпиграф из «Дон-Кихота» звучал несколь­ко иронически. Кихано в конце концов­человек вне времени и пространства. Мыслить, как мыслит он, можно было в любую эпоху, И вот в «Романе Ма» Яновский уда­яется в другую крайность. Комиссар Ру­бак - человек железной воли, не зпаю­ци никаких сомнений. Без колебаний расстреливает он недисциплинированного командира полка, ласковым и философски спокойным выходит он к бывшему комис­сару Крыге, только что опорожнившему револьверную обойму, стреляя по его (Рубана) окнам Так же спокойно (поме­шивая ложечкой чай в стакане) он рас­сказывает о гибели ставшего его другом Крыти. В поведении Рубана чувствуется некоторая нарочитость, особенно резко проявляется она в любовной истории с красавицей Ма. Едва увидев Ма, Рубан уже влюбляется в нее, тут же узнает, что она - убийца Крыги, как будто сам помогает ее бегству, а через недолгое время шашкой «пронзает ее до земли», зачем-то стреляя при этом в белую кору ближайшей березы. На протяжении всей повести автор почти ничего не говорит о внутренних переживаниях своих героев, как бы ин­тригуя читателя эффектной неожидан­ностью их поступков. Этот прием, конеч­но, увеличивает сюжетную напряженность повести, но зато делает героев слишком странными, а их действия во многом не­оправданными. В «Романе Ма» есть изумительные кра­сочные пейзажи, блестяще нарисованные батальные сцены, но, конечно, ни демо­ническая красавица Ма, ни железный большевик Рубан­образы далеко не типические: «Ма была уникум, а Рубан был трижды уникум в своей ненормаль­ности» - так говорит сам Юрий Янов­ский. Герой гражданской войны еще не был найден писателем, но Яновский на время отошел от своей кардинальной темы. романоступени, Роман «Мастер корабля» творчестве. Деревянная фигура мастера корабля на носу строящегося ля с емки фильма парусника - это не только про­изведение искусства, но симвод творче­ства, ведущий по жизни мужественных умных, мечтательных и смелых людей Каждая страница, каждый абзац, каждая строчка песен, приведенных в романе, посвящена утверждению главного героя книги - мастера-созидателя, человека­творца. С искусством, в той или иной степени, связаны все герой романа. Томаки (Това­рию Мастер Кино), кинорежиссер Сев, зна­менитая балерина Тайах, моряк Богдан, доставляющий своей полной необычайных приключений жизнью материал для нария фильма, посвященного чувству ро­дины, наконец, сыновья Томаки летчи Майк и писатель Генри. Яновский развивает в романе ряд чрез­вычайно интересных мыслей о будущно­сти искусства, иногда, правда, просто не­верных (как натуралистическая мысль том, что в центре произведений будет стоять лишь биологическая природа че­ловека), иногда спорных, как утвержде­ние, что искусство будет бессюжетным, но всегда полных неиссякаемой силы оп­тимистического жизнеутверждения. Роман «Мастер корабля» - исключи­тельно своеобразное явление и с точки зрения композиции, Фабулы, в строгом смысле этого слова, здесь нет. Повество­вание о настоящем (1925-1927 гг.) ве­дется из коммунистического будущего, от лица старого режиссера Томаки. 0 самом будущем говорится чрезвычайно мало, оно дано лишь в самых общих чертах, светлое, здоровое, радостное, творческое. «Мастер корабля» ни в какой мере не утопический роман, И грядущее присут­ствует в нем лишь как цель движения настоящего. Цель, вдохновляющая; на­полняющая глубоким смыслом все поступ­ки и мысли героев. Только эпическое спокойствие рассказа заставляет верить автору, что книга эта - мемуары, на­писанные через полвека после нас. Снова возвращается Яновский к теме гражданской войны в 1929 году в рома­не «Четыре сабли». Главы романа Янов­ский справедливо называет песнями. прозе «Четырех сабель» чрезвычайно много от поэзии: пафос и ритмика фраз, зачастую напоминающие гоголевские «Ве­чера на хуторе близ Диканьки», поэтиче­ские инверсии, колоссальная образная на­грузка - все это приближает звучание романа (как, собственно, и всей почти прозы Ановского) к звучанию белых сти­хов. Четыре героя повести, отчаянные храб­рецы, романтизируются всеми доступными автору средствами. Здесь и воспоминания о славных днях Запорожской Сечи, и сравнение с легендарными маршалами На­полеона, и напрашивающаяся параллель с четырьмя мушкетерами Дюма,при­чем все это ни в какой мере не уничто­жает их новей качественной специфики. Все образы замечательно удались авто­ру: анархистствующий Марченко, пьянею-

СЛОВА

ЕДИНСТВО

НЕПРОДУМАННЫЙ ПЛАН По-моему, план составлен наспех, непро­думанно, и поэтому в него случайно включены некоторые книги и так же слу­чайно отсутствуют многие нужные произ­ведения. Первое, что удивляет: в плане не преду­смотрена книга, посвященная 60-летнему юбилею великого Сталина-

И ЧУВСТВА

щий от любви и партизанской стихии красавец Галат, оба, несмотря на все свои ошибки, до конца преданные революции, Остюк, стройный кавалерист и умный ко­миссар, и, наконец, Шахай - настоящий человек, талантливый военачальник, су­ровый и героический командир революции. Вся книга посвящена партизанской борьбе, автор сам несколько любуется ве­селой и вольной партизанской стихией. но центральный положительный образ ро­мана, Шахай - образ организатора дис­циплинированнойармииреволюции - все-таки противостоит партизанщине, а н а на стороне Шахая все симпатии автора. Образ Шахая в «Четырех саблях», убе­дительный и простой, раскрытый с шой жизненной правдой, был для Янов­ского возвращением, на совершенно новой к Рубану, «Каменному герою» из «Романа Ма». В Шахае сохранены бы­ли основные черты Рубана, но все по­ступки получили глубокое психологиче­ское оправдание. Образ героя гражданскойЕсть войны был, наконец, найден; свое разви­тие и завершение он нашел во «Всадни­ках». Об отдельных новеллах «Всадников» писали довольно много, рамки газетной статьи не позволяют вернуться к подроб­ному их разбору. Хочется поэтому ска­зать только несколько слов по поводу спора о том, можно ли называть «Всадни­ки» романом. Действительно, новеллы «Всадников» композиционно закончены ио могут каждая существовать вполне само­стоятельно. Действительно, мало об еди­сце-о,ал тать эти новеллы романом. Этого было бы вполне достаточно только в том слу­чае, если бы удалось доказать, что через все новеллы проходит один и тот же ге­рой. По крайней мере, этого было достаточ­норйнсй мере, этого было достаточ­пять новелл «Героя нашего времени». Через все почти новеллы «Всадников» проходят образы Чубенка и Ивана Полов­ца, итак формальное доказательство легко найдено. Но мысль, заставлявшая Яновского назвать «Всадники» романом, , лежит гораздо глубже. Не во всех новел­лах Чубенко и Половец являются глав­ными героями, не все новеллы нужны для раскрытия их внутренних качеств, в этом смысле они не выдерживают, конеч­но, никакого, даже композиционного со­поставления с лермонтовскими, но дело в том, что один образ здесь только допол­няет другой. И Половцы Иван и Мусий, и Швед и Адаменко, и кузнец Максим, кующий железную розу (тончайшая и труднейшая работа), ставшую для негоA символом революции, и Чубенко, сравни­вающий революцию с варкой стали,монова. все они сливаются в единый, цельный об­раз«Героя нашего времени». Основные линии замысла, идеи и сим­вол книги раскрыты в блестящей, не­сколько импрессионистической концовке новеллы «Путь армии». «…Картина: солнце, осень, запах смер­ти, лошадиный пот, бесконечная даль, ра­дость победы, сталевар Чубенко с розой в руке в преддверииКрыма». Все творчество Яновского совершенно своеобразно. И в то же время в нем чув­ствуется влияние и раннего Гоголя,и первых рассказов Горького, и языка ук­раинских народных песен, и, наконец, ро­мантической иронии новелл Просцера Ме­риме. Начавший, как и автор «Театра Клары Газуль», пародированием романтики, со­хранивший, как и тот, романтизм в осно­ве своего творчества, Яновский близок ему и несколько необычными сильными героями, и колоритностью языка, и яр­костью красок в пейзажах, и манерой использования фольклорных мотивов, да­же тем, что он занимает своеобразное, со­вершенно особое место в современной ли­тературе.

тех, кому нужно нечто очень поэтическое, облегчающее, - то, что давно названо «возвышающим обманом». Он хорошо пом­нит точную мысль Андерсена, - точную потому, что она - результат наблюдений над веками: «Что позолочено - сотрется, свиная кожа остается». Я не собираюсь передавать содержание двух стихотворений Сергея Маркова: рас­сказать поэтическое произведение - зна­чит убить его, Я не собираюсь и об - яснять, в чем познавательноезначение этих стихотворений: повидимому, в том, что никакого «познавательного значения» они не имеют: созданы чувством необхо­димости одного человека и будут жить до тех пор, пока будут нужны хотя бы оп­ному человеку. Разве людям наших воз­можностей не нужна поэзия, более откро­венная и обширная, чем то, что человек может узнать, минуя поэтические произ­веления? Не всякий поэт может писать для всех. Редко поэта навещает удивительное счастье быть всеобщим, обычно каждый ищущий находит своего поэта, свою не­спокойную родину. иМожет быть, Сергей Марков - неболь­шой поэт, но его никто не может заме­нить в его «районе» - от города Ряби­нина, не указанного ни на одной карте, до Поморья и Джаркента. Я не знаю, «хороший» или «плохой» поэт Сергей Марков, но он нужен тому, кто его искал: может быть, есть поэты «лучше», но опи говорят на языке, не для всех родном, - их поэзия беспокоит од­них, но не является прекрасной необхо­димостью для других. У каждого человека, как и у каждого поэта, есть своя избирательная способ­ность: «сплошных людей» нет, «сплошной человек» страшен, этовдеал казармы, бескровная мечта Беликова человека в футляре. «…Рябинин-город! Явь иль сон? И смех, и волосы, что лен, И рассудительные речи, В светлице -- шитые холсты, И вздохи теплой темноты, И в полотне прохладном плечи! Не зря в Рябинине подряд Семь дней сверкает листопад, Не быть ли заморозку ныне? И не сочтешь ли ясным сном Ты утром иней за окном И спег туманный на рябине?…»

B № 7 журнала «Красная новь» Сер­гей Марков напечатал два стихотворения: «Рябинин-город» и «Письмо в Джаркент - псу, по кличке «Чирик». Прочитав их, я порадовался тому, что поэт, так долго молчавший, сумел сохра­нить и усилить себя и вновь вышел к жизни с произведениями чистыми и про­стосердечными, - как поэт, для которого поэзия - величайшая необходимость, его хлеб и любовъ, его острая нужда, и пер­вая радость, и боль, и общение с миром, и прекрасная возможность быть полезным людям. Поэт может сказать людям только свое, он -- человек великой искренности, у не­го своя любовь, свои воспоминания, беды и мечты, своя песнь. Зачем поэту чужие мечты, если они не стали его чувством, и песни, уже однажды пропетые? Поэт Сергей Марков чист и мужестве­нен в каждом своем чувстве, его сло­во и чувство представляют собою то един­ство, на какое способен человек - толь­ко, когда он становится поэтом. Поэт не обманывает, он пишет потому, что не мо­жет не писать, это его особая манера жить. Мужественность С. Маркова как поэта неизменна, его поэзия - не в го­лубых спасительных туманах, закуты­вающих реалистическое сознание некото­рых наших поэтов и запоэтизировавших­ся прозаиков, - поэзия его - в муже­ственности его чувств. Он не старается писать поэтично - во что бы то ни ста­ло, ему не нужно покойных традиций, он достаточно силеп, а потому строг к себе, чтобы не звать на помощь ни вечно ту­манный лес, ни юных диких обаятельных дев, давно примелькавшихся в произведе­пиях поэтов других, более скудных скучных времен. Для Сергея Маркова - поэта-реалиста, который может подолгу молчать, но не врать самому себе, поэзия кончается там, где начинается «поэтизация» действи­тельности; в его поэзии - своя действи­тельность - яркая и суровая, - жизнь, в которой строго и чувственно каждое дви­жение, видимая вся, как на приподнятой ладони. Поэт не унижает себя, скрываясь за беллетристическими туманами и укра­шая противоречивую жизнь поэтическим старьем, -он вновь создает, для себя и других, жизнь, города и чувства. У поэта - сильное сердце, у него нет предрасположения к чувствительным сло­вам, строкам и поэмам, он не пишет для

«Молодая гвардия» намерена выпустить в 1940 году фантастический роман Леноб­ля «Год 141-й от Октябрьской револю­ции». боль-Издание новых фантастических романов надо горячо приветствовать. Но советская фантастика должна иметь реальные обосно­вания. По-моему, нашей молодежи полез­нее было бы прочесть книги о болео близ­ком будущем, конкретные контуры кото­рого уже четко обрисовываются. так много интересных тем -о реконструкции Москвы, о строительстве новых социалистических городов, о чуде­сах нашей техники! Необходимо в будущем году издать кни­гу, построенную на дневниках героической четверки папанинцев. Эту увлекательную книгу для молодежи должна издать, ко­нечно, «Молодая гвардия». Жаль, что в плане нет художественных произведений о работе полярных станций, великих перелетах. Я не нашел ни одной книги о прошлом и настоящем молодежи Западной Украи­ны и Западной Белоруссии. Давно следует обратить внимание на лучшие книги молодых авторов, печатаю­щихся в областных издательствах. Мо­сковским издательствам следует пачать издавать лучшие произведения иногород­ных писателей, и «Молодая гвардия» по праву должна была положить начало этой славной традиции. Ничего нет в плане о советском флоте. Стоило бы издать книгу живых очер­ков о достижениях советской науки за последние годы, о работах молодых уче­ных. Чрезвычайно жаль, что издательство пе сочло нужным включить в план хотя бы одно историческое художественное произ­ведение. Библиотечку лирической поэзии, по-мое­му, нужно было бы строить на произведе­ниях молодых современных поэтов. Тютчева, Фета, Блока, Есенина прекрас­но мог бы издать и Гослитиздат. дело «Молодой гвардии» - позабо­титься об издании стихотворений К. Си­E. Долматовского. М. Матусовско­го, Я. Смелякова, М. Алитер, А. Ковален­кова и других талантливых представите­лей молодой советской поэзии. Два слова о книжке Минова «33 но­веллы» (о летчиках и парашютистах), ко­торая также значится в плане: читателю обещаны 33 новеллы, умещающиеся на пяти авторских листах. Итого - на од­ну новеллу приходится одна шестая ли­Я всей душой за новеллы! Но боюсь, что такая окрошка произведет странное, неубелительное впечатление. Критика еще в прошлом году единодуш­по высказала свое мнение о слабом рома­не Лосева «Молодой человек». Непонятно, почему «Молодая гвардия» решила вклю­чить именно эту вещь в свой крохотный план художественной литературы. А поче­му бы не издать вместо этого хотя бы «Первую любовь» Фрайермана? В заключение высказываю горячее по­желание, чтобы план художественной ли­тературы, который издательство «Молодая гвардия» составила пеудачно, был пере­смотрен и дополнен теми произведениями, которых давно с нетерпением ждет со­ветская молодежь. Г. ШТОРМ

П. РУСИН

ОЧЕВИДЦА

ГЛАЗАМИ

графическую самостоятельность и выпук­лость. Книга Зырянова привлекает к себе внимание правдивостью и простотой. Это ее главные достоинства. На каждой стра­нице чуествуется присутствие очевидца и активного участника описываемых ообы­тий. Революция в Сибири и начало пар­тизанского движения показаны как борьба с сибирским казачеством - привилегиро­ванными колонизаторами края и оплотом контрреволюции. Решительные победы пар­тизан откололи трудовое казачество от их командиров и приблизили окончательное торжество революции. героевПравдивость, с какой автор описывает партизанское дрижение, вселяет отрадную уввренность, что революционную волю та­кого народа-богатыря не могут сотнуть никакие случайности. Повесть Зырянова еще интересна тем, что опрокидывает точку зрения тех авто­ров, которые трактуют партизанское дви­жение как проявление крестьянской сти­хийности. У Зырянова с живой убедитель­ностью показано, как жгучее самосозна­ние личности обуздывается долгом перед революцией, как врестьянские партиван­ские отряды соединялись в полки и диви­зии с твердой военной дисциплиной.

Открывая книгу повестей и рассказов Зырянова, читатель заранее должен быть готовым к тому, что он не встретит в ней ни сюжетных эффектов, ни стилистических безделушек. Ко всем этим дешевым лите­ратурным украшениям автор проявляет полное равнодушие. Особенно это заметно в повести «Освобождение», где автор оза­бочен единственно тем, чтобы успеть рас­сказать самое главное о быте и боевойде­ятельности алтайских партизан. С мно­жеством героев и богатством событий, по­казанных в повести, автор удачно справ­ляется при помощи коротких, подвижных глав. Но вместе с тем повествование остается плавным, эпическим. Автор оди­наково скуп и в описании пейзажа и в описании драматической сцены расстрела партизаном своей сестры за то, что она сталюбовницей казачьего офицера. При всей своей сжатости в повествова­нии и экономности в выражениях Зыря­нов все же проявляет несколько неумереп­ную склонность к областным словам в ав­торском тексте. При удалении областных слов из авторского текста диалоги приобрели бы более решительную этно­Вен, Зырянов, «Освобождение». Повести и рассказы, «Советский писатель». Москва, 1939.

 Е. КНИПОВИЧ реализме данность развивающегося буржуазното об­щества. Но, вместе с тем, историческая действительность дает этим художникам возможность преодолеть героические ил­люзии лишь в буржуазной форме. Г. Лу­кач, к сожалению, даже иногда говорит­в «термидорианской». И с этим определе­нием, на наш взіляд очень странным, мы никак не можем согласиться. Определе­ние это может привести к смешению по­нятий и самым тяжким недоразумениям. Если «примирение с действительностью» Гете и Гегеля спасло от гибели лучшее из революционного наследия буржуазной мысли хотя бы и «во многих отноше­ниях в приниженной и измельченной форме», то это примирение никак, даже в кавычках, нельзя называть «термидориан­ским поворотом». Мы можем говорить о консервативных. или даже реакционных элементах в ми­ровоззрении великих немецких поэтов и мыслителей. Но реакция и контрреволю­ция не тождественны. На недопустимость смешения этих двух понятий указывали тт. Стали талин, Киров и Жданов в своих ва­мечаниях об учебниках истории. Не менее опасно хотя бы отчасти свя­зывать с «термидорианством» и антиаске­тические, материалистически-чувственные тенденции в творчестве Г. Лукач сам говорит, ссылаясь на Ленина, что полноценный, всестороние развитый, «не кастрированный», не ли­шенный телесности человек был идеалом «передовой буржуазной демократии или революционной буржуазной демократии». Это бесспорное и жение показывает, общеизвестное поло­насколько неприятные Книга о Книта Г. Лукача «К истории реализма» несомненно относится к значительным яв­пениям в советском литературоведении. Статьи, вошедшие в нее, публикуются не впервые. Но работы крупного литера­гуроведа, собранные вместе, всегда при­ббретают более острое звучание. Отдель­нае статьи дополняют одна другую, об­щая идея, общее направление работы ав­тора становятся особенно отчетливы. книга т. Лукача, в сущности, распа­Нается на две части. В первую (большую) одат работы, связанные с проблемами западноевропейского реализма XVIII­вв. (статьи о Гете Гельдерлине, осте, Бюхнере, Гейне, Бальзаке, Стен­дале), во вторую … статьи о великих руских писателях-реалистах (Толетой, Горький) Творчество великих западноевропейских рёалистов XVIII--XIX вв. предстает в кните Г. Лукача во всей своей действи­тельной сложности. И все борющиеся в этом творчестве тенденции связаны с главным событием новой истории - если иметь в виду период до Октябрьской со­циалистической революции в России с французской буржуазной революцией 1789 г. Исходя из такого понимания ве­щеи, - а оно вполне соответствует об - сктивной истине, … Г. Лукач намечает в своей кните две возможные формы связи художника с буржуазной революцией и, соответственно две формы художественно­го реализма. К первому типу художников, по мне­ию т. Лукача, принадлежат Гельдерлин, Стендаль отчасти юный Гете … созда­кель «Вертера». Художники этого типа «не приемлют» действительности народив­шегося буржуазного общества, творчество их питается героическими иллюзиями буржуазной революционности оно окра­шено элегической или - в широком смы­сле - романтической печалью. Ко второму типу художников принадлё­жат врелый Гете, Бальзак, к нему неко­торыми отдельными чертами своего твор­Гейне. чества приближаются Бюхнер и Для этих художников, позицию которых автор нередко сближает c позицией Тегеля и Фурье, характерно прежде всего «гордое приятие» исторической действи­тельности, то-есть стремление любой це­ной изжить все иллюзии героического пе­риода французской революции и точно, классически, научно познать реальную бесперспективности, о чистом самоистреб­лении «мефистофельской» работы капита­лизма, о грядущей гибели культуры. A Гете, ни в малой мере не будучи «плоским оптимистом», «апологетом капи­тализма» и т. д., всегда видел за всеми мучительными и противоречивыми форма­ми прогресса накопление «планетарного спыта человечества» (М. Горький), видел то великое поступательное движение ис­тории, о котором он в предсмертном мо­нологе Фауста сказал самые гениальные в мировой литературе слова. Алексей Максимович Горький говорил, что каждого великого художника прошлого надо оценивать в двух планах: как сына своего времени и как участника всемир­но-исторической борьбы за освобождение человечества. Вот этот-то второй план на­мечен в книге т. Лукача крайне неотчет­ливо. И это обеднило образы художников, не принимающих буржуазную действи­тельность, данные в его книге. стремеГоворя о художниках этого типа, Г. Лу­заодну скоку Вертора,и о ерое опособных нерс лицом буржуазной действительности лишь на смоуииство, для т. укача являютсяГ якобинцы, «Подобно тому, - говорит ав­тор, - как деятели французской револю­ции шли на смерть, исполненные герои­ческих иллюзий своего времени, так юный Вертер расстается с жизнью, не желая расстаться с героическими иллюзиями бур. жуазного гуманизма». Несомненно, что та­кая трактовка истории и литературы мо­жет возникнуть толь только, если рассматри вать все явления XVIII и первой полови­ны XIX века исключительно в плане эво­наооИталии, ко-еринойСтендаль. нут серыми. И между гильотиной, воз­двигнутой на революционной площади, и вертеровским пистолетом никакой прин­ципиальной разницы не будет. В связи с этим становится понятной и та характеристика Стендаля, которую дает в своей книге Г. Лукач. Стендаль в статье «Бальзак - критик Стендаля» предстает перед нами как не­кий «недопеченный Бальзак», как худож­ник, чья картина буржуазного общества не может быть достаточно типичной, по­тому что в центре внимания его стоят не типичные для этого общества явления. Эти недочеты стендалевского реализма Г. Лукач связываетс мировозарением художника. Но именно здесь автор начи­нает выдвигать положения, на нашвзгляд, совершенно необоснованные. «Стендаль же, говорит Г. Лукач, - чрезвычайно песси­мистически воспринимавший свое время и критиковавший его с глубоким нием, глядел в будущее оптимистически и возлагал большие надежды на развитие буржуазного общества, приурочивая же­ланный для него общественный сдвиг к восьмидесятым годам XIX века». Нам ка­жется, что это зачисление Стендаля в буржуазные оптимисты целиком остается на совести автора книги, так как ни в произведениях Стендаля, ни в его пись­мах, ни в его дневниках нет никаких дан­ных, подтверждающих это положение. Действительно, Стендаль неоднократно возвращался к сакраментальной цифре 1880. Он говорил о том, что в 1880 году люди, может быть, поумнеют, и тогда «Пармский монастырь» найдет себе чита­телей. Выводить из всего этого заключения, что Стендаль приурочивал к 1880 году расцвет буржуазного общества, буржуаз­ной культуры есть рискованное дело. Г. Лукач считает, что более «яс­ное, прозрачное, прогрессивное», чем Бальзака, мировоззрение помешало Стен­далю стать подлинным реалистом, то мы реисом и друтого типа, чем Бальзак. Лукач утверждает, что Стендаль со­здавал преимущественно «допотоцных ги­гантов», перенесенных в ту обстановку, в которой они возникнуть не могли, Но, во­первых, для того, чтобы назвать «допотоп­ным гигантом» хотя бы прекрасную Сансеверину, надо обладать поистине ка­менным сердцем! А, во-вторых, нам кажется, что Фабриций и Жюльен Сорель, Сансеверина и Ферранте Палла не более «допотопные гиганты», чем деятели на­ционально-освободительного движения в с которыми был тесносвязан Нам могут сказать, что все ге­рои Стендаля, кроме Форранте Палла, да­же не революционеры, Да, но они тот че­ловеческий материал, существование кото­рого предопределяло возникновение рево­люционеров. При всем своем «эготизме» они связаны с той второй стороной дей­ствительности, которую Бальзак не мог воссоздать в своих произведениях, не­смотря на все свое величие, несмотря на то суб ективное восхищение, котороев нем вызывали герои Сан Мерри. И неда­ром горячая любовь Горького к Стендалю была столь же неизменна на протяжении всей его жизни, как и любовь его к Баль­заку. «Истинной и единственной героиней книг Стендаля, - писал Горький в 1928 г., - была именно воля к жизни, и он первый стал писать романы, в которых не чувствуется тенденциозного насилия автора над его героями, над действитель­ностью». И дальше: «Если допустимо презре-сравнение сочинений Стендаля с письма-№ ми, то было бы правильнее назвать ero произведения письмами в будущее». «Воля к жизни», которая дает художни­ку возможность создавать «письма в бу­дущее», и на взгляд Горького и по наше­му скромному мнению не является недо­статком, ущербностью и т. д. Г. Лукач зовет этс романтизмом. Что ж, в таком случае да здравствует романтизм! Плох тот романтик, который противопоставляет гнусной действительности буржуазного об­щества только идеальных «антилавочни­ков» в пурпуровых плащах, только «ма­рионеток с небесно-голубыми носами», как говорил Бюхнер. Но велик тот романтик, который видит и умеет без насилия над действительностью изображать не только исторически прочное, но обреченное на гибель, но и непрочное, то, что выглядит в данный момент непрочным, но возни­кает и развивается. Герои Стендаля не недопеченные, благо­даря романтизму автора, Растиньяки, так же как революционное движение XVIII и налалака мелкая склока фокт например, что бойцы монастыр пролетариата, еще не исключает их из истории борьбы за освобождение челове чества. При всей ограниченности, непоследова­тельности героев Стендаля, самото Стен­даля, национально-освободительного дви­жения, к которому был близок Стен­даль, - все это явления, связанные с непрочным, с возникающим, И именно за это-то и любил Стендаля Горький. И именно поэтому Стендальпасынок бур­жуазной Франции - оказывал такое мо­гучее влияние на русскую литературу. Рассматривая художников прошлого почти исключительно как сыновей своего времени, т. Лукач сказал о них много правды. Но правда т. Лукача в силь­ной мере односторонняя. Вторая сторона двучленной формулы, данной Горьким, присутствует в его книге почти исключи­тельно в форме деклараций. Это отразилось и на статье т. Лукача о Горьком, Почти все, что сказано в этой статье, правильно, Но в ней нет основно­го, то-есть горьковского понимания пол­ноценного человека, человека-творца, тру­женика, украшателя земли, в ней нет и горьковского понимания человеческой культуры и истории - противоречивого, совершающегося в непрерывной борьбе восхождения. безотносительно направлена против на­родных интересов. Ведь термидор, пода­вивший широкое движение народных масс, поднятое революцией 1789-1794 гг., утвердил «свободу личности» Баррасов и Тальенов Конечно, личности эти отнюдь не были лишены «телесности». Но о ха­рактере их материально-чувственных ин тересов довольно точно говорит бюхнеров­скийРобеспьер, подводя итог своего спо­ра с Дантоном. «Он хотел бы заставить коней революции останавливаться перед каждым бардаком, как извозчик своих дрессированных кляч». Г. Лукач сам говорит о своей кните, что схожие или даже тождественные сло­ва, сказанные разными людьми, нередко имеют совершенно противоположный смысл. Вот почему «чувственность» тер­мидора похожа на «чувственность» рево­Гейненыена«чувственность» рево­люционной демократии не больше, чем «Материально-чувственные интересы» ка­бака и публичного дома остаются мало­привлекательными и не слишком «народ­ными» даже в том случае, если они оку­таны высокими словами. Вот почему глубоко, принципиально неправильным является утверждение т. Лукача о том, что «жажда жизни радость жизни тор­жествующей буржуазии часто смешивают­ся в этот период со страстным нием создать новый лучший мир, в кото­ром человеческая добродетель не будет нать ках волетических преград Эти слова т. Лукача, вполне уместные, если бы речь шла об эпохе ренессанса становятся совершенно невозможными в применении в идеологии первой полови­ны XIX века. мадам Тереза Кабарюс на беранжеровскую Лизетту, не больше, чем проституция - на человеческую страсть. И, несмотря ту «испорченность» Генриха Гейне, о торой говорит Энгельс, в гейневском вос­хищении Венерой Тициана заключено не больше «термидорианства», чем в песнях Беранже, в «Рыцаре Шнаиханском» Геор­га Веерта и «Прологе» Чернышевского. Но Г. Гейне, так же, как и Бюхнер, не играет решающей роли в общей схеме т. Лукача. Проблема «приятия действи­тельности» решается им прежде всего на примере Гете и Бальзака. Однако нам кажется, что двух этих великих худож­ников можно скорее противопоставить друг другу, чем взять за общую скобку. Как и Бальзак, Гете не исходил романти­ческими слезами над трагедией Филемона и Бавкиды (II часть «Фауста») - милого косного прошлого, разрушаемого неумоли­мым движением истории, Как и Бальзак, Гете видел, что новый переворот осуще­ствляется при посредстве черной, неумо­лимой, алой силы, Но все итоговые рома­ны Бальзака говорят об исторической

последствия могут иметь слова т. Лукача о «термидорианстве». В связи с ними чи­тателю может показаться, что термидор вернул законные права гуманистическому идеалу революционной демократии, дал новую возможность развитию мате­риально-чувственных стремлений челове­ческой личности, подавленных героиче­ским аскетизмом якобинцев. Идеалы революционной демократии на протяжении всей человеческой истории порождались интересами и стремлениями широких народных масс. Но какой бы от­носительной ни была защита народных интересов в период якобинской диктату­ры, это не меняет того, что термидориан­ская контрреволюция была совершенно

Литературная газета 3