1 ФЕВРАЛЯ 1942 г., № 32 (8803)  

2

ПРАВДА

ФРОНТАХ

НА

Сухиничи

Борьба за

После первого боя… (От специального воениого корреспондента «Правды»)

(От специального военного корреспондента «Правды»)

помешать смельчакам подобраться к грузу Почью они освещали местность ракетама Подобрать немецкие «подарки» вызва лись три бойца из части тов. Радзивилко. Надев маскировочные халаты и пролежаз на поле всю ночь, они все же подползд к тюкам, прикрепили специальные крючы и вернулись к своим. На глазах взбешен. ных немцев весь груз был благополучно подтянут к нашему рубежу. Видя, что Красная Армия неминуем разгрызет сухинический «орешек», немец­кие генералы решили спасти войска бывеати их на транспортных самолетах В черте города около парка и на реке Брынь построили аэродромы. Однако все попытки приземлить самолеты ликвиднр вала наша дальнобойная артиллерия, Славные артиллеристы выводили самолеты из строя, портили аэродромы. В результате только одного артиллерийского налета нави реке Брынь было уничтожено три крупных транспортных Отчаяние осажденного тарнизона росло, 100 Предчувствуя свою гибель, ошалелые гит­На леровцы метались в поисках выходз, с В последние дни они неоднократно броса­при лись в контратаки, стараясь вырваться иза города на запад. Но всюду, где пыталосьта

Заняв в конце декабря город Козельск и выйдя, таким образом, на территорию Смоленской области, части Красной Ар­мии, не задерживаясь для ликвидации отдельных узлов сопротивления, обходя их, быстро пошли вперед, освобосждая от фашистских захватчиков тысячи населен­ных пунктов. Вскоре пали Мещовск, Сер­пейск, Киров. Оказался окруженным на­шими войсками город Сухиничи. B плашах немецкого командования обороне Сухиничей отводилось особое ме­сто. Город этот, расположенный на скре­щении железнодорожных магистралей на Смоленск, Брянск, Тулу, Калугу, Киров, являлся ключом к важнейшим опорным пунктам врага. Владея Сухиничами, нем­цы пытались отвлечь часть сил Красной Армии от активных операций. Олнако эти надежды немецких генералов оказа­лись построенными на песке. Продолжая успешное наступление в глубь Смоленской области, наши войска в то же время бло­кировали Сухиничи. Стремясь во что бы то ни сталю удер­жать Сухиничи до весны, немецкое комен­дование не пожалело для этого ни сил. ни средств. В героде был оставлен силь­ный гарнизон: только что переброшенная

1941 год был на исходе. На советско­терманском фронте шли ожесточенные бои. Красная Армия, развивая наступле­ние, освобождала от фашистоких полчищ один за друтим советские города и тыся­чи советских сел и деревень. Гитлеровокие дивизии, бросал танки, орудия, пулеметы, боеприпасы, устилая свой кровавый и бесславный путь новыми десятками ты­сяч трупов, откатывались на запад. Все это германское командование и изолгавшееся геббельсовское министерство пропаганды тщательно скрывали от ар­мии, германского народа и народов окку­пированных стран Европы. На советоко­германском фронте начался разгром гит­леровокой армии. А в это время на запа­де - во Франции офицеры 225-й немец­кой пехотной дивизии с самоуверенным и наглым видом разгуливали по Амьешу, Се­дану, Аррасу и другим оккупированным городам. Солдаты находились в полном неведе­нии об истинном положении дел на со­ветско-германском фронте. Они посылали домой посылки, от безделья скучали, в казармах много и охотно говорили о по­бедах на Западе и в России, рассуждали о войне в далекой стране большевиков, о Москве и Ленинтраде. Они не знали о том, что на Ленинград­ском фронте, куда через несколько дней их должны были отправить (об этом они тоже не знали), уже уничтожено несколько сот тысяч немецких солдат. Длинный список разгромленных ом пемецких дивизий в послед­ной дивизией, переброшенной с Крита, 223-й пехотной дивизией, прибывшей в поябре из Бордо (Франция), и другими. 25 декабря 1941 года вступила на дорогу смерти и 225-я немецкая по пехотная диви­зия. Выезд из Франции был настолько не­ожиданным, что солдаты, находящиеся в отпуске, догоняли дивизию в дороге. Гер­манское командовапие спешило сменить разбитые части, любой ценой удержать позиции на весьма важном рубеже.

О первых днях пребывания на Ленин­градском фронте захваченный в плен сол­дат 12-й роты 3-го батальона 333-го полка этой дивизии Гане Тиме сообщил не лишенные интереса подробности: «Еще дорогой от города Покова до линии фронта солдаты сильно мерзли в автобусах. Мороз был 30 прадусов. В мо­мент прибытия в деревню В., где нам надлежало разместиться, батальон попал под сильный артиллерийский обстрел. Иного солдат было убито и ранено. Встре­ча, которую нам устроили русские артил­леристы, не предвещала ничего хорошего. тому же еще такие морозы. Солдаты в первый же день пали духом, сжались, стали припадать к земле при каждом вы­стреле. Сменив старые части, мы заняли позицио. Батальону были приданы не­сколько полевых орудий и 5 легких тан­ков. Наша рота имела 12 станковых пу­леметов. 16 января был первый бой. Я расска­жу только то, что произошло на нашем участке. Тяжелые советские танки стре­чительно ринулись в атаку. Они расстре­ливали нас огнем пушек и пулеметов, да­вили гусеницами. В груду обломков были превращены наши 5 танков, 6 станковых раздавлены и уничтожены только в нашей роте - свыше 40 сол­дат. Бомандир второго взвода фельдфебель гон убит. командир третьего взвода фельдфебель Ганзен также убит. Батальоп не выдержал атаки. Солдаты побежали. подани пусеницей раздавил мне ружу, голова и пуловие оказались межлу гусеницами, лжал в поле на морозе без сознания сре­ли убитых и раненых. Что было дальше, не знаю. плазамио, В первом же боюо батальон был мнотие погибли, а я собственными увидел, как храбро дерутся русские сол­даты, понял, как велико было наше за­блуждение о войне на Востоке». Восьма характерное признание! A. Малютин.  Ленинградский фронт.

Юго-Западный фронт. На снимках: 1. Командир N-ского подразделения капитан 2. Герой Советского Союза Ф. Харламов наблюдает за ходом наступления. H. Обухов, отличившийся во время разведки: он уничтожил два танка противника Фото Я. Рюмкина. и истребил до десятка фашистов.

«Правды») Панченко и бывший чабан, ныше лейте­из Франции свежая 216-я пехотная дивизия и ряд других частей. Небезын­тересно отметить, что. судя по доку­ментам, попавшим к нам в руки, командир этой дивизич генерал фон­Гильза несколько раз просил Гитлера по­слать его соединение на Восточный фронт. пройти голодное и вшивое гитлеровское ребр воинство, вырастала непронипаемая стена бойпов. Устилая поле трупами своих сол­дат и офицеров, немцы бежали обратно в город. Героически сражалась с врагом часть командованием тов. Радзивилко. нант-орденоносен Калашник, заслужен­ный кавалериет Миханл Серета и сыны Карачая В. Е. Калюжный и Н. В. Саме. таов. Торочливая, воволнованная боседа. - Как себя чувствует Семен Чиха­лыч? Желательно бы повидать. - Еще разок рубанем! Наши кони везде пройдут - в в снег, и в грязь, и Бравый генерал считал свою дивизию подготовленной к ведению военных опе­раций в условиях суровой русской зимы. Как этот генерал сейчас жалеет о своем холопском рвенни! В течение трех месяпев своего пребы­вания в городе немпы вели крупные обо­ронительные работы. Все двухэтажные каменные здания были провращены в ДЗОТ ы, в стенах пробили бойницы, на под пайоне деревни Николаевка на нее рину. лись основные силы протичника. Немпыва шли в атаку сомкнутым строем, рассчи-т эффект. Полпу-н стив врага на 80-100 метров. бойцыз открыли ураганный пулеметный и ружей­ный огонь, а затем поднялись в конто­атаку. Три раза во главе со своим коман­диром часть ходила в контратаку, три раза немцы откатывались назал. Радзивилк

Много лет спустя (От специального военного корреспондента

Серенькое зимнее утро. Станция Н. на одной из железнодорожных магистралей, ведущих к фронту. Длинный состав под­ходит к перрону, отодвигаютсязвери теплушек, и на станционную платформу риненио полушубки, шашки-кубанки. За­разбитляшут лезгишку молодо и легко. затом все быстрес, потом  чертят пеуловимо быстрый узор в самой гуше танпующих. На фронт приехали вольные сыны Ку­бани, Терека и Карачая, участники гражданской войны, добровольно пошед­шие сейчас в Красную Армию, чтобы бить немпев. Родимый край снарядил их на войну, дал им лихих коней, отковал клинки, собрал пулеметы и минометы, одел, обул и дал в дорогу вдоволь еды и доброго кавказекого вина.

без дорог, говорит бывший командир конно-пулемстного эскадрона 23-го полка Василий Фомич Жмыхов. Гости просят спеть кубанскую, и эскадроны тотчас откликаются на эту просьбу. Над холодным перроном плывет та же посня, что в дваднатом году лилась над безбрежной украинской степью. - протяжная и бархатистая, как запах чеб­чердаках установнли пулеметы. Особенно сильно противник укрепия железно­дорожную станцию Сухиничи-Главная. Огромное здание депо, водонапорная баш­ня, водокачка, больница, железподорожная школа, жилые дома - все это было пре­вращено в узлы сопротивления. Минные поля и колючая проволока закрывали под­ступы к заставам. Созданию сильной обороны Сухиничей был ранон. по не бросия боя. пока не была уничтожена немецкая группа. Всд местность, где происходил бой. окрасилась кревью немецких захватчиков. б В ночь на 29 января наши части по-с шли на штурм городских укреплений, Раз­горелись жестокие уличные бои. В да часа ночи бойпы, которыми командует тов. Радзивилко, ворвались в город с юго-запа­да, репа и польни… Армейокий комиссар и генерал-полков­ник осматривают конокий состав. Лошади хорошо упитаны. здось немало знатных скакунов, бравших призы на столичных иппотромах. Ока Иванович Городовиков безошибочно определяет качества лошади. Не слаба ли на передние? -Ничего, его, товарищ генерал-полковник, на рыси немца догонит, а на галопе по­домнет! Перед отправкой на передовые позиции тов. Шаденко приветствует конников-10- бровольцев от имени Наркомата обороны: - Товариш Сталин уверен. что вы вместе с нашей прекрасной молодежью будете гремить врага так же. как в пре­жние годы! Троекратное казачье «ура» гремит в от­овладели вокзалом, депо. железнодо­рожными мастерскими. В то же вроля тпугая часть ворвалась в центр города. Славные гвардейцы захватили восточную акраину. В 4 часа утра Сухиничи палн. Над городом взвилось красное знамя. …Город Сухиничи стал советским. Вы­сте с частями Красной Армии мы илем в его улицам. Враг жестоко поплатился свои преступления. Всюлу горы трупе немецких солдат и офицеров. Свыше 2.500 человек потеряли немцы на улицах Сухи св ничей. пр С неописуемым восторгом встречает на­селение бойцов Красной Армии, Советские женщины, плача от радости, обнимают красноармейпев, приглашают зайти в дом с обогреться. Страшные зверства твориле вы немпы в этом городе. Варвары расстрелял жителей только за то, что они выш из своих квартир за водой. Все население способствовало и то обстоятельство, что город расположен на безлесной равнине. хорошо простреливаемой огнем пулеметов и автоматов. Итти на штурм по открытой не тности --- значило нести большие по­тери. Командование Красной Армии решило взять город после мошного артиллерийско­го удара. В начале января наши части полностью окружили город. отрезав не мецкий гарнизон от внешнего мира. Участь немцев была предрешена. Мето­дически, день за днем, наша артиллерия разрушала огневые точки врага, подго­товляя штурм укреплений. Некоторые подразлеления подошли к гороу на 300-500 метров. Мертвая петля на шее прага стягивалась все сильнее и сильнее. Враг задыхался в советском городе, От­резанные от баз снабжения, немцы вспы­тывали сильную пужлу в продовольствии

ПОЧЕМУ ОНИ СДАЮТСЯ В ПЛЕН корреспондента «Правды») (От специального воепного

У некоторых из них сыновья уже сража­ются с немецко-фашистокими захватчика­ми. С первых дней войны не сиделось на местә героям 4-й Петроградской и 6-й Чонгарской дивизий. Наплыв доброволь­пев был очень велик. Ореди прибывших -- не только участники гражданской войны, но и молодежь, комсомольцы, славные представители казачьего народного опол­чения. Встретить своих старых боевых трузей на станцию прибыли: заместитель Народ-. ного комиссара обороны армейский ко­миссар 1-го ранга E. А. Щаденко и ге­нерал-полковник 0. П. Городовиков. Встреча много лет спустя! Многих старых чонгарцев узнает тов. Щаденко. Радост­в ные приветствия и крепкие рукопожатия.

Он перешел фронт с оружием в руках, этот оборванный и вшивый солдат герман­ской армии. Увидев наших часовых, Мат­теробергер поднял руки и сказал: «Про­щай Москва, долой Гитлера!». Эти слова, смысл которых он хорошо понимал, слу­жили пропуском-паролем для перехода на нашу сторону. Многие гитлеровские солдаты, находя­щиеся не только на Востоке, но и на Крайнем Севере, начинают понимать, что Москвы им не видать, что с мечтой о за­хвате России они должны проститься на­всегда. Раньше им привозили на Север­ный фронт кинокартины, показывающие «успехи» германских войск. - Раньше каждый день перед строем представитель роты пропаганды читал громким голосом сводки германского командования о победном шествии нашей армии, о вконец разбитых русских диви­зиях и корпусах, и мы верили, рассказы­вает старший фельдфебель Франп мар­тиц. - Нам мерещилась Москва. Оказы­вается, мы были просто одурачены вели­ким мастером вранья Геббельсом. Но уже давно в нашем 143-м полку так как и во всем немецком корпусе «Норве-

гия», прекратилось чтение перед строем сводок немецкого командования. Представители рот пропаганды сейчас срочно переквалифицируются: кто обучает­ся строю, кто участвует в сооружении укреплений. Для солдат уже не крутят по­бедных фильмов. наоборот, в кино пока­зываются трудности ведения войны в усло­виях русской зимы. Да и со страниц по­следних номеров немецких газет «Берли­нер цейтунг» и «Фелькишер беобахтер», найденных на Карельском фронте, исчезли Фразы: «разгромы русских дивизий и ар­мий», «успехи в России». Лица, прибывшие из Норвегии, расска­зывают, что среди пемецкой оккупацион­ной армии растет дезертирство Дезертиры

вот же, скрываются в горах и лесах Некоторые нахолят приют у жителей Норвегии. HEВЕCTA на­В донесении командиров частей выс­шему начальству все чаше встречается слово «самоубийцы». Не случайно поэтому немецкое командование издало приказ, в котором говорится, что семьи самоубийц будут строго наказываться. Гитлеровцы бессильны расправиться с мертвыми, поэто­му грозят их семьям. A. ДУНАЕВСКИП. Карельский фронт. лись лежать, темнея на белом одеяле де­сяткой пик, символом горя, и мы разго­Вот здоровается с армейским комиссаром старый лихой пулеметчик Иван Иванович Котов. Они отлично помнят друг друга. А вот боец Чонгарской дивизии Михаил Ан­дреевич Савин Последнее время он рабо­тал директором овощной базы. - Бросил свою катусту.- доклады­вает он.- Пойду теперь немцев рубать на капусту. Заверьте товарища Сталина, что Ставрополье, Кубань и Терек не под­ведут! Тесным кругом стоят они, подполковник Пониже, хитро и искусно, было остав­лено отверстие для рта. Отеюда невидимо исходила человеческая речь - живая, страстная речь, единственный проводник мыслей и чувств, мертвых для других вет. Краснознаменец старший политрук Бор­зых в ответном слове просит передать горячий привет вождю и заверить его, что клинки кубано-терцев будут разить фаппетов беспощадно. Счастливого пути и настоящих конноармейских успехов! Трогается поезд. Вперед, на фронт! П. ЛИДОВ. Действующая армия, 31 января. потому что сожженные его губы не по­зволяли ему выговорить ее имя. «Ну, конечно, Люба» -подумал я. Эо имя и в самом деле могло у него зву­чать нелепо: Люфа, Люа, Люша… и боеприпасах. Часто над городом кру­жили неменкие самолеты, пытаясь сбро­сить на парашютах все необходимое для своих окруженных дивизий. Но все по­пытки прорвать блокаду терпели спдело в подвалах. умирало от голода. Гит­леровны издевались нал пленными красно­армейцами, выводили их на улицу, разде вали и обливали волой. неудачу.Сейчас в Сухиничи вернулся день. На селение горячо благодарит свою освобод­тельнипу - доблестную Красную Армию Наши доблостные бойцы устраивали на­стоящую охоту за немецким грузом. Однажды пять фашистских самолетов сбросили тюки с продовольствием на ши­рокое поле. расположенное между нашими и немецкими войсками. Яростным огнем пулометов и автоматов немцы пытались И он заплакал. Я понял это потому, что грудь его, наполненная счастьем, сотрясалась и дыхание стало прерыви­стым Не мешая ему, я тихо прилег на свою Части Красной Армии продолжают 180 жение на запад. H. ИЛЬИНСКИй. г. Сухиничи, 31 января. дели ежедневно и скользили по нем равнодушным веглядом. Удивительная пе ремена в нем поразила меня Немолодое усталое, одухотворенное силой любы оно M II ворились негромко и откровенно. Ее муж, капитан-танкиет. воин боль­шой смелости, уже награжденный орде­ном, пропал без вести. Долгий месяп эта женщина влетала к нам смеющимся сол­нетным лучом, а, между тем, душа в ней пыла, и сердце сжималось, и по ночам она плакала в общежитии, стараясь не разбудить подруг. Вчера она отпросилась из госпиталя и нашла давнего друга мужа, большого танкового начальника. Он взял ее руку в свои и сказал: Люба, обманывать не буду. Павел остался в окружении. Прорвались все, он не вернулся.- Он не дал ей заплакать и сжал руку - Спокойнее, Люба. Он мо­жет вернуться Понимаешь - надо ждать. Конечно, это большое искусство--ждать. Я обещаю тебе сказать, когда ждать бу­дет больше не нужно, Я смотрел на нее и иокал в себе той силы, которая была в этой женщине, Я забыл о себе перед этим горем, но слов­тех слов утешения и надежды, которые с такой великой шедростью она шентала всем нам­я не мог найти в корявой, неловкой и себялюбивой мужской своей душэ. Застонал майор на крайней койке. Лю­ба вскочила и лепким видением скользну­ла к нему. вновь глаза ее стали преж­ними, и скорбь - своя скорбь - отступи­да перед чужой. И ничто в палате пе заметил, какое горе несут ее тонкие, по­чти детские плечи. Вскоре меня перевели в прутой госпи­таль. Через две недели я снова вернулся в знакомую палату. Многих я уже не за­стал, появились новые раненые, и рядом с собой я увидел неподвижную огромную куклу из бинтов. Это был танкист, которому обожгло грудь и лицо. Все, что на человеческом лице может гореть, у него сгорело: во­лосы, брови, ресницы, сама кожа. В бе­лой марле жутко и зловеще чернели вы­пуклые темные стекла огромных очков. Очки не пропускали никакого света, они лишь предохраняли уцелевшие чудом об­наженные глазные яблоки от прикоснове­ния бинта.  было преюраспо - липо русской жен шины и матери, исполненное веры игру стной нежности Потом в глазах ее на бежали слезы, она тихонько отвела голо ву, чтобы слезы не кыптули на его ру ку. Почуяв, он встревожился. - Душенька моя торогая, что ты? И -- поразительная вещь -- Феня заго­вобила оживленно весело ласково обод с ряя его, а слезы лились по ее лицу без в остановочно и быстро, и глубокая скорб псказила рот, из которого вылетали шу точные, веселые слова. Потом глаза перешли на дверь, и безнадежная молча­ливая мука отразилась в них Я обер пулся в дверь вкатывали носилки Танкиста положили на них, и она по пла рядом, держа его руку Я провожа их. дверей перевязочной она осталась и силы ей изменили Она прислонилат к косяку и дала волю слезам Я взял за руку Феня подняла на меня глаза. Иван Савельеч сказал… Иван С вельич сказал … Она пе могла говорить Я знаю.-ответил я.Ну, что раньше времени волноваться. Конечн он будет видеть. Она замотала головой, как от боли. - Вот и увидит меня Куда я ему такая… Что он оба мне вылумал… Кра веца, красавица. Какая я красавиц… Пустите меня, - вдрут почте крикнул она п прильнула ухом к двери перевязоч­ной. Там я усльшал веселый голос Ивдиз Савельевича: Хватит, хватит на первый раз, еше педельку в темпоте проведете! Феня побледнеля страшной бледностью отчаяния в быстро пошла по коридору плыламого, Больше ее в госпитале вакто не вше Потом узнали, что она усвала на роды ну - высокая женская душа, которы предпочла уйти, чтобы оставить в че веке, возвращенном ею жизни, п красную мочту о душеньке о красави о молодой женщине, полюбившей его а не его лицо,-чем открыть еку правду, уничтожающую тту мечту, по­мощь жизни. Леон ид СОБОЛЕВ. без нее. Танкист боролся с медленной и долгой своей болью Он хотел жить, он терпеливо выносил мучительные пере­вязки. Оказалось, он любил говорить. В тем­ном и одиноком своем мире он жаждал общения с другои. Глухо и странно вы­летали слова из недвижного клубка мар­ли, и, приучившись понимать эти ранен­ные, подбитые, хромающие слова, я слу­шал повесть доблести, ненависти и побе­ды, слушал мечты и надежды, признания и исповедь, - то, что может рассказы­вать другому двадпатидвухлетний чело­век, бегущий от призрака одиночества. ночи мы подружились той внезапной и крепкой дружбой, которая приходит или в бою или в болезни. Под утро я проснулся, когда было еще темно. Тяело дышала палата, порою стон прорезал это тревожное дыхание сильных мужских тел, поломанных боем. по тозу, что на этот стоп не двину­лась неслышная легкая белая тень, я по­нял, что дежурит не Люба. Вероятно, дежурила Феня, некрасивая и немолодая женщина, которая быстро уставала и ночью всегда засыпала на стуле у печ­ки. Я встал, чтобы выйти покурить, и, услышав меня, танкист попросил пить (это звучало у него странно - как «шюить»). Боясь, что я сделаю ему боль­но я хотел разбудить сестру. Не надо, оказал он, лучше сам… Я осторожно налил в отверстие бин­тов несколько глотков из леечки и, ко­нечно, облил марлю. Смутившись, я из­винился. Ничего,- сказал он и заомеялся, обозначая смех тихими перерывами дыха­ния.- Это тольюо она умеет… будто сам пьешь… Кто она? Невеста. Мы снова разговорились, и я услышал необыкновенную повесть любви. Он говорил о женщине, которой не ви­дел и не мог видеть, называя ее старым русским ласкательным словом «моя ду­шенька». Так он назвал ее в первый же день, учуяв в ней особенную ласку и ду­шевность, и так продолжал звать теперь, койку, думая о Любе Странная ее судьба поразила меня. Была ли это и впрямь любовь - трудно выразимая любовь вы­сокой женской души, или нежная жа­лость, которая порой так похожа па лю­бовь? Или, может быть,-разделенное го­ре, ужас потери, пайденный призрак ут­раченного: танкист, герой, воин… Я до­жидался утра, смены сестер, чтобы в от­ном взгляде Любы прочесть разгадку.-- в таких глазах все читалось легко Вэтих мыслях я задремал По я знакомым понял, что Проснулся я поздно признакам палатного дня Он говорил о ней с глубокой нежно­стью, гордостью и­странно сказать­страстью, Мечтая вслух, он угадывал ее лицо, глаза, улыбку, и я поразился это­му провиденито любви, угадывающему об­раз. Понизив голос, он признался. что знает ее волосы. пушистые легкие волэ­сы, выбившиеся из-под косынки,- од­нажды он тронул эту прядь, пытаясь слепыми пальцами повочь ей найти упав­ший за столик футляр термометра. Он го­ворил о ее руках-кежных, сильных, бе­режных руках, -которые он часами дер­жал в своих, рассказывая ей о себе, о своем детстве, о военной мечте, о боях. о взрыве тапка, о своем олиночестве ио страшной жизни урода, какая его жлет. Он пересказал мне все ее утешения, все нежные слова надежды, всю веру ее в то, что он будет видеть, и мне показа­лось, что я слышу голос Любы. Совсем шопотом он сказал мне, что завтра решающий день: профессор обещал снять ему очки, и, возможно, он начнет видеть. не говорил об этом «душеньке»,- а вдруг он видеть но будет? Пусть она не мучается. Не выйдет - не выйдет, он и так знает ее лицо. Опо прекрасно, неж­но, он видит ее глаза и в них - лю­бовь. И еще: она уговорила его на слож­ную операнию, которая вернет ему бро­ви, ресницы, свежую розовую кожу. Он знает, какой болью он купит себе это но­вое лицо, но оп пойдет на это, чтобы быть достойным своей невесты. Да, невесты. Он с гордостью повторил это слово. Муж ее погиб на фронте, со­всем недавно, она одинока, как и он, и несчастна более, чем он: он потерял толь­ко лицо, а она любимого человека, За долгие ночи этих двух недель они все уз­нали друг о друге, и любовь пришла в эту палату, где витала смерть, и жизнь, при­веденная любовью, помогла ему перело­мить себя: ведь он хотел застрелиться,- ну, куда жить такому? Теперь другое: он живет мечтой о будущем, он борется за жизнь, за здоровье, за силу, за сча­стье, за возможность отомстить врагу за себя и других. - Она сказала: мне все равно, что будет с твоим лицом. Я тебя люблю, а лицо, понимаешь… не!A і

РАССКАЗ

Конечно, в дни, когда в палате дежу­рила Люба, все мы были в отличном строении. Ласковая и живая, она влетала в палату утром в мягких своих тапоч­ках - неслышный, но видимый солнеч­ный луч. Мороз еще пылал на ее щеках ярким холодным пламенем, смешливые, почти детские глаза блестели оживлени­ем, и безногий майор с крайней койки неизменно возглашал: «Девичьи щеки ярче роз»!… Лю­бочка, выходит, дальше надо жить? Обязательно! - отвечала она, дуя на замерэшие пальцы. Заложив руки за спину, она прижималась к черной боль­шой печке -- белая, тоненькая фигурка, деловитая серьезность которой была по­детски уютна и трогательна. Грея руки, опа со скоростью тысячи слов в минуту болтала обо всем - об утренней сводке, о происшествиях с сырыми дровами, о том, что варится к обеду на кухне, о вчерашнем кино,- и стоны утихали, и лица, сведенные судорогой боли, проясня­лись, и налоевший, скучный большичный воздух палаты свежел, и легчало горе, и улыбались мысли. Потом она прикладывала тоненькие пальцы к шее, проверяя, согрелись ли они, прямой носик ее озабоченно морщил­ся, она оглядывала палату быстрым взо­ром хозяйки, соображающей, с чего начи­нать,и рабочий день палатнойсстры начинался. Мы все любили ее, а может быть все были влюблены. Но ревности вход в изшу палату был воепрещен. И если в свободную минуту Люба присаживалась к кому-либо из нас пошептаться по душам или поиграть в подкидного дурака, все знали, что именно у него сегодня тяжело на сердце, тяжелее, чем у других. В этот день я был по праву первым кандидатом на дурака. Ночь я не спал, нервничая по причинам, не относящимся к расоказу, и утром смог солгать ей лишь улыбкой. а не глазами, отвечая на при­ветствие. Удивительно, как эта юная женщина, почти девочка, чувствовала в чужой душе неладное. Однако игра не вышла. Нынче детские ее губы порой опузкались в горькой взрослой складке, веселые глаза были пе­чальны, и мне вдрут показалось что ей много-много лет. Карты бесполезно оста-

сестры уже сменились, но Любы в палате не было. Я подошел в танвисту и спро­сил, как он себя чувствует Чудесно,- ответил он­Душенька пошла узнать о перевязке. Слушай, толь­ко ни слова ей о профессоре. Неужели се­годня увижу? По голосу его я понял, что он улы­бается. энаешь? - Она ведь красавица. ты же ее - Красавица, верно, - ответил я Он спова заговорил о том, как сегодня ее впервые увидит. Вдруг он замолчал и притих, слушая шаги - тапочках, и было странно, бинты, укутавшие голову, он их. Или это был слух любви? Она,- сказал он с глубокой неж­ностью. Душенька моя… Я обернулся Но это подошла Феня, задержавшаяся после дежур­Я хотел сказать ему, что он ошиб­ся, но Феня подсела к нему. -Родненький мой, Коленька,-сказа­ла она ласково.- Набирайся сил… пере­вязка…

Он судорожно протянул руку, и она тотчас взяла эту руку воина, видевшето смерть и вздрогнувшего от предчувствия боли. Видно, перевязки были нестерпимы. Она покрыла ее другой рукой, и боль­шое, значительное молчание встало над ними. Она тихонько гладила его руку, и в глазах ее, устремленных на черные очки, теплым медленным течением любовь. смотрел на лицо Фени - простое, незапоминающееся лицо, которое мы ви-