сДЕКАБРЯ 1942 г., №: 340 (9111)

ПРАВДА

Горбатов

Борис



II

 1.

маленький сержант Сережа Войцицкий, па­ренек из ближнего села, путающийся в полах большой для него шинели. Палишко и Шевченко стреляли, Кошевец и Сережа заряжали винтовки. Шалишко стрелял зло, яростно, Шевченко - весело, Кошевец что-то бормотал себе под нос да изредка вздыхал или охал, а Сережа весь отдался делу: все боялся он, что не поспеет заря­дить и Шевченко скажет ему: эх, ты, сопля. Когда немцы совсем окружили дзот, Палишко сказал Шевченко: Ну, брат, пошли, встретим го­стей. Они взяли с собой гранаты и вы­бежали из дзота. Сережа услышал, как громыхнули гра­паты. как завизжали немцы, как что-то крикнул Палишко, потом все стихло. Ни Шевченко, ни Палишко не верпулись.С орежа взял винтовку и припал к амбразуре. - Теперь будем мы с тобой, старик, стрелять, - сказал он, и радость обожгла его. По-Сережу выволокли из окопа. Он увидел: поле боя, там и сям валялись мертвые пемцы, Сережа насчитал их до сотни. Со всех сторон неслись стоны и проклятья раненых, санитары не успевали их подби­рать. Немцы бродили по высоте, о чем-то громко «хайкали», но наступать дальше не собирались, слишком дорого обошелся бой с боевым охранением. На высоте ца­рила суматоха, как всегда бывает после трудного боя, и Сережа, воспользовавшись ею, бросился вниз с обрыва, покатился ку­барем, сквозь колючий кустарник, вслел за ним загрохотали камни, понеслись вниз, обгоняя его, засвистели пули. Сережа ничего не слышал. Только внизу, в каком­то высохшем ерике, он пришел в себя, нашел тропинку и пошел по ней. Здесь, на тропинке, он и нашел Палишко. Наконец-то он будет стрелять, вести бой. Важно ухмыльнулся он и вдруг уви­дел прямо перед собой у амбразуры немеп­кого офицера. Рыжим был этот немеп только и успел заметить Сережа и выстре­лил. Офицер упал. Моя пуля сшибла! - в восторге подумал Сережа. В этот момент его ранило в руку. В дзот ворвались немцы. Палишко полз медленно, трудно и, странное дело, молча. У него была раз­дроблена нога, и кровавый след тянулся по дорожке. Когла Сережа наклонился над ним, Палишко сказал ему: -Вот и хорошо. Теперь хорошо. - Что хорошо, дяля Палишко? Сережа. - Меня не таши, не надо, - сказал Палишко, - мне уж срок вышел. Парг­билет возьми, отнеси в часть, пусть отда­дут его тому, кто мне его давал. Там Сережа принес партбилет. Вот и все о бое на Безымянной высот­ке, о бое, который случился в день 24-й годовщины части. В этот же лень из рейда вернулись раз­ведчики, хозяева горных троп, гроза вра­жьего тыла. Они пришли усталые, голод­ные, забрызганные грязью и веселые. Пришел Филипп Кононов, который говорит о себе: «Я воевать любитель», пришли шахтер Иван Казаков и огромный Баюк, считающий, чго нет для разведчика оружия лучше, чем острый нож, пришли бойпы Помоновского. Жадно набросились они на котелки с дымящейся кашей. Их окружи­ли товарищи. И разволчики, глотая горя­чее пшено, стали рассказывать об очеред­ном набеге, показывать трофейные зажи­галки, хвастаться захваченным оружием. Их слушали с завистью. Всякому бойцу лестно побывать в веселом лихом деле. налететь, как Косонов, на карательный атряд и разгромить его, ворваться, как Ломоновский, в станицу, занятую немпами, и нашуметь там. Всякому лестно отбить обоз и попробовать чужеземного вина п хвастнуть трофейной штучкой. И многие бойцы просятся: возьми, научи, поведи в рейд. Кононов долго присматривается к лю­дям. Ему храбрецы не нужны, ему нужны толковые ребята. Иной «храбрец» всех под­ведет и погубит. Разведчику нужна храб­рость умная. И Кононов еще долго расска­зывает окружившим его людям, какая это хитрая, интересная, веселая профессия разведчик-истребитель. А во взводе Ломоновского бойцы прово­жают своего командира в госпиталь. Из очередного рейда Ломоновский вышел ра­неным. Не тяжелая рана, а без госпиталя не обойтись. Томоновский сдал взвед но­вому командиру, все об яснил, но не то­ропится от езжать. Вокруг его повозки со­брался весь взвод. Все взволнованы. у многих слеза блестит на ресницах. Сам Ломоновский взволнован тожему до смерти горько расставаться с ребятами. Дрогнувшим голосом говорит он новому командиру: Возьми моих мальчишек, детишек моих возьми и действуй, как мы действо­вали. Новый командир обещает. При всех обещаю! - волнуясь, по­вторяет он. Ломоповский вдруг весело улыбается. Немца бей, как мы били. Жалеть его нечего. Ну, - кричит он ездовому, трогай! 4. Эхо сталинградского улара громко ото­звалось в Кавказских горах. Оно вызвало в сердцах бойцов радость, гордость и… за­висть. Хорошую военную зависть. Эх, от­чего я не там! - восклицает каждый. Эх, когда же наш черед?! Никогда не угасал в сердце русского воина наступательный порыв. Скоро ли, скоро ли? - этот вопрос всегда на устах. За встречу в Киеве пьют в землянке ук­раинцы. О походе на Запад мечтают мо­лодые советские офицеры. Не пайти воп­на, который не верил бы в наше побе­тоносное шествие по освобожденной земле, не найти воина, который не обрадовался приказу наступать. бы Наступать - зпачит освобождать. Что может быть священнее? Наша зависть понятна. Каждый хотел бы, как сталинградцы, итти по снежной, из пепла и крови подымающейся земле. Да, - говорят в блиндажах люди переднего края, - на улицах Сталингра­да уже праздник: ишь как весело немца бьют! Ну, и у нас в горах дождемся празд­ника. Будем и мы немца бить на улицах майкопа и Краснодара! Северо-восточнее Туапсе.

корреспонлента «Правды»)

(От спецпального военного

ло. Была тропа и напуганный лес вокруг. люди прорубили дорогу, и по ней потя­нулись на передний край вьюки с фура­жом, продовольствием, боеприпасами. Знаете ли вы, что такое накормить часть? Что такое накормить голодные пу­шки и пулеметы? Что такое обеспечить бой? День и ночь идут через перевал ка­раваны, Машины пройти не могут, Кони идут пугливо, фыркая, боясь оступиться. Ишаки карабкаются прямо по скатам. Про­тяжно мычат волы, впряженные в арбы. Вьючные лошади идут медленно и трудно. Авост передней привязан к уздечке лоша­ди, шагающей вслед,-так и идут кара­ваны длиным пугом. И рялом с ними бре­дут через горы забрызганные грязью, усталые, мечрые вьюковожатые лоди, которых мало говорят и мало пишут. О многом бы нало рассказать - о каж­дом из этих горных воинов, от Героя Со­ветского Союза Есауленко до последнего хлебопека. Но здесь будет рассказ о гарнизоне Бе­зымянной высоты и о бое, случившемся на-днях и не попавшем ни в сводки Ин­формбюро, ни в историю части. В этот день в части был праздник. Праздники редко бывают на переднем крае, и проходят они, как в будни,- в огне. Но это был совсем особый, свой праздник, івадцать четвертая годовщина части. сле краткого митинга замполитрука Еро­нин сказал старшему сержанту Ломадзе: - Ну что ж, Ломадзе. Завтра будем оформлять тебя в партию. Это утро выдалось хмурым и дождли­вым. На переднем крае было тихо, только с шумом билась река в ушелье да кри­чали мокрые птицы в лесу. На Безымян­пой высоте ждали завтрака. Его везли из ротной кухни с переднего края - перед­ний край нашей обороны был лалеко поза­ли. Безымянная высота одиноко, как ча­совой, вдавалась в «ничью землю», гар­пизон Безымяпной высоты был боевым ох­ранением. Завтрака жлали с молчанием, петерпе­нием, как всегда лут горячей пиши в окопах. Вдруг где-то совсем рядм загре­мело «ура». Митингуют наши, что ли? - уди­вился Вронип. Но что-то подозрительное было в этом русском «ура». Словно было опо… нерусским. Словно не было в нем русского духа, руского веселья, русской прости, Иностранным было это кура».иепросил закричал на всякий случай: Приготовить пулемет! соЕронин По из соселнего дзота уже загремели выстрелы, и тогда вместо «ура» по-русски Немнам не улалось обмануть гарнизон, и они пошли в открытую атаку. Тридцать шесть бойцов было на Безы­мянной высоте. Триста немпев шли на пих в атаку со всех стороп. Начальник гарнизона лейтенант Синельников знал, в таких случаях, по уставу, боевое охранение может с боем отходить, задер­живая и расстраивая огнем боевые поряд­ки противника, давая пашей обороне вре­мя для подготовки к встрече с врагом. Но сегодня был совсем особый день. Ровно двадцать четыре года назад где-то в далекой Сибири, в боях с Колчаком, ро­дилась часть, в рядах которой ныне вы­пало счастье служить и драться молодому человеку, молодому командиру Синельнико­ву. Это был большой день, и, вероятно, все па Безымянной высоте чувствовали это. Расцет бронебойщиков, на который немцы обрушили свой первый удар, предпочел смерть отступлению. В гранатном бою по­гиб весь расчет, и только раненый парторг Палишко, собрав силы, отполз к сосед­нему дзоту. Отполз не затем, чтобы там отлежаться или умереть, а затем, чтобы снова драться, драться, драться. Rе бинт, не воду, не покой потребовал он, когда вполз в дзот, -- винтовку. - Винтовку! - яростно крикнул он. И ему дали винтовку. удираютТеперь немпы атаковали станковый пу­лемет Ломадзе. Телефонная связь уже была порвана. «Поддержите минометами…», - только и успели сказать младшему лейте­панту Рыбакову, Ответ услышали уже не по проводу: мины, полетевшие в немцев, сказали, что Рыбаков все попял.

особенная война требует от воннов большой луши, высокой стойкости и нечеловеческой выносливости. Тут нужен воин смелый и паходчивый, инициативный, которому и в Но олиночку не страшно драться. Тут нужен человек, пламенно верящий в нашу победу, в свое оружие и в своего товарища по окопу. На подступах к Туапсе, как в кровавой мельнице, неотвратимо и мерно перемалы­вается фашистское мясо. Немцам надо вы­лезть с гор к морю, наши бойцы все делают для того, чтобы они не выползли никуда: в горах хорошо хоронить немецких покойников. Немцы сами признаются в своих огром­ных потерях. Некий обер-лейтенанг, коман­тир батальона, забыв о субортинации, е раздражением отвечает своему командова­гию, что он не может выполнить приказа « наступлении, что ему уже больше нечем наступать: потери пеисчислимы. Не могу же я, восклицает он,- с девятнадцатью автоматчиками завоевать автоматчиками, обер-лейтенант, ни с девятнадцатью корпу­сами вам не завоевать советского Кавказа, советского моря. 3. Всли хочешь рассказать о людях, деру­щихся здесь в горах, надо говорить о ча­сти, которой командуеттов. Аршинцев. Надо рассказать о ее знамени: на нем четыре ердена и слава Чонгара. О верности боевым традициям надо говорить, о дружбе, рож­денной в огне. Нало вспомнить Скулень, Флорешти, Дубосары. И Прут, побуревший от румынской крови. И Николаев в огне. И лед на донских переправах зимой сорок первого года, когда к славе Чонгара приба­вилась слава Ростова. Надо вспомнить горькое знойное лето со­рок второго года. Ростов, Краснодар, Май­коп, черньге дни. Но можно и в черные дни быть героями. В черные дни героями куда труднее быть. В эти дни часть не опозо­рила своего знамени, об этом могут расска­зать тысячи крестов на немецких могилах в донских и кубанских степях. Когда бойцы под командованием Аршинцева дрались в смертном кольпо - дрогнувших среди них не было, а когда по приказу коман­доватия отходили - люди плакали слез не скрывали. И полковник Ар­шинцев, бледный от горя и злости, со­бирал вокруг себя все что бежало на со­седних частей брособой вмосте ими орлами. В эти памятные дни встретился Аршин­можно было бы много рассказать. Штаха­повонии быт комиссаром ростовекого полка народного ополчения. Пожилой, тучный альнном о во пе он мог и в дороги. драться не пошел пародное ополчение. Ростовский полкчто о нем котда нибудь сложат несниэтот да, этот полк умирал на баррикадах Ро­стова летом сорок второго года. Штаханов­ский ушел из Ростова последним. Теперь он заместитель Аршинцева по политиче­ской части, и об их дружбе можно гово­рить долго. Но надо рассказать о Лысой горе и о Волчьих воротах. Это уже совсем недавно было здесь, в горах. Восемь тысяч снаря­дов выпустили немцы по этой горе, шесть­сот самолетовылетов в день сделали. А гар­низон высоты - восемьдесят четыре чело­века-стоял, как умеют только советские воины стоять: насмерть. И чтобы эту стойкость понять и об яс­нить, надо много рассказывать о любви воинов к своей части. О большой гордости людей за свою часть. О счастье служить под старым, пропахшим порохом знаменем. Надо рассказать о том, как тоскуют ране­ные в лазаретах по родному батальону. словно по родпому дому, какие письма пи­шут, как из госпиталей тайком домой, в роту. Надо рассказать о командире Малолеткове, ветеране дивизии, и как он говорит про себя: «Меня отсюда можно только вынести, вывезти, сам не уйду!», и как он, раздувая пушистые усы, с при­творной строгостью допрашивает в землян­ке ворит зорь,

Дождь над Черным морем. Дождь над го­рами. Дождь над дорогой. Крупный, тяже­лый. Отчего же кажется эта мокрая дорога ве­селой, черное море синим, хмурые горы улыбчатыми? Я помню эту дорогу в августе. Тогда долго не было дождей, и шоссе пылало су­хим зноем. Пыль, зеленая сухая пыль лег­ла на измученных лицах, мертвых листьях. на недвижимых кипарисах. Так бывает только на дорогах отступления, когда в сплошном потоке движутся машины, кони, повозки, люди, стада. Нет ничего страшнее дорог отступле­ния! Вокруг нас развертывалась роскошно щедрая природа, море было ослепительной бирюзы, горы пылали под розовым солицем, и белый камень санаторных дач беспечно тонул в зелени виноградников, но чем рос­кошнее была природа, тем больней было на нее глядеть. Было страшно думать, что и сюда пришла война. Было страшно видеть воронки бомо и на этих курортах. И людям со слабой душой уже казалось, что пришла пора прощаться с любимым Черным морем. Что эти сады цветут не для нас. Что эти мандарины зреют для немца. Что эти при­морские санатории-дворцы достанутся нем­пу. А в этих парках немцу, а не нам гу­Лять… Но не для немцев созрели мандарины! Вот у самой дороги ими торгует автолавка военторга, по четыре рубля кило. В этих ганаториях нетерпеливо залечивают свой раны наши воины. Язык фронтовой дороги красноречив. Спросите дорогу, она без слов расскажет вам о том, что творится там, на переднем крае. Веселая тревога, ярость, кипение на дорогах наступления. Спокойная, уверенная сила на дорогах обороны. Здесь все обжито, все приведено в норму. Здесь машины идут законной скоростью. Здесь дорожные знаки и сигналы­на каждом шагу. Здесь целая литература вывесок, лозунгов и указате­лей. Здесь позаботились о том, чтобы вы легко нашли питьевую воду и воду для за­правки машин, и баню для проходящих вой­сковых частей, и дорогу в нужное вам ущелье. аЗдесь на кажлом крутом повороте стоят торжественные регулировщики. Среди них много девушек. Строго козыряют они вам, когла вы проезжаете мимо, строго ука­зывают флажком дорогу. И только морякам удается вызвать у них улыбку. Ничего не поделаешь с военными морлками! На уставное приветствие хоро­не в козырьку, губам. посалают краснеет. A моряки. хохочут. Падает дождь, крупный веселый дождь, сту­орогу, бт в седда, в стека ма­проносятся мимо, мимо, уже скрылись за поворотом веселые моряки и унесли с собой на передний край веселую память о матрос­ской шутке. Когда-нибудь перед жестоким боем вспомнител им и эта девушка, и эта дорога, улыбнутся они, и улыбка ата со греет их. 2. Города, как люди, имеют свой характер. Есть люди-богатыри, самой природой высе­ченные для дел геройских. и есть люди ти­хие, мирные, глубоко штатские, от которых никакого геройства не влешь. Ленинград, Сталинград, Севастополь - города-богаты­ря, сама история, революция. войны созда­ли их такими. Но маленький, полукурортный, глубоко

Северо-западнее Сталинграда, Над брошенными немцами самоходными пушками проносятся советские самолеты, обстреливая отступающие вражеские колонны. Фото С. Фридлянда. h В ОСВОБОЖДЕННОМ СЕЛЕ b. бы - ДейсТВУЮЩАЯ АРМИЯ, 5 декабря, Вен. корр. «Правды»). Ночью в село ишли наши дозорные. Они осторожно про­бпрались по закоулкам и дворам и проче­сывли улицу за улицей. Особенно тща­тельно работали саперы, надо было пютьмах обследовать дороги, мосты, об ез­ы жилые дома. Еще вечером около села плбой, и противник здесь мог оставить слон и наставить мин, коварных лову­нек. Село было занято без единого вы­стрела. Видимо, опасаясь обхода нашими конниками, прорвавшимися с фланга в тыл, на поспешно оставил населенны пункт, После того, как дозор обшарил все село, обороны противника и затем пресле­рткий поябрьский день. лесь ей пред­вина кочевка и отдых. Преследование потивника ночью продолжали конники. размещались по хатам. Пововду видны следы поспешного re ы, Th­0a­бли бегства нх, кто находился здесь еще совсем не­дзно: брошенные противогазы, ремни, каски подсумки, коробки с патронами, пу­зметные ленты, солдатские ранцы. Мино­кеччики отделения сержанта Медведева вошли в угловую избу. На пороге валя­зась высокая белая шапка --- зимний го­овной убор фашистского солдата. - Как еще голову здесь не забыл усмхнулся один из красноармейцев, отбра­3.сывая шапку ловким ударом ноги. l­l­Я. зу В избе все было перевернуто вверх дномПовсюду валялись домашняя утварь, разные тряпки, засаленные одеяла, соло­менные эрзац-валенки и капюшоны из бу­наги. В полумраке кто-то поднял громад­ный эрзац-валенок и, поднеся его к горя­щей свече, рассматривал со всех сторон: - Вот пе чобот,-як скирда, тилько текать в нем погано. Вот на растопку­юобре, згодиться. батопили печь, начали готовить пищу. дсто подмели полы. Принесли свежей со­амы, и сразу уютней, теплей стало в Многие -уже дремали, свернувшись наачиком на мягкой подстилке, когда в избү осторожно вошла старушка. Бот вам и хозяйку привел-сказал красноармеец из обхода. арушка подслеповатыми глазами долго растерянно всматривалась в лица своих новых постояльцев. 1то, мамаша, никак своих не узна In? пилые вы мои, долгожданные ＿ радостно вскрикнула старуха.-А я-то, глупая, с дочкой в погребе сижу и не наю, какие гости у меня в дому! Ну, правствуйте, родимые, дайте уж я вас обниму.--И припав к груди сержанта, она беззвучно зарыдала. Задвигались, засуетились бойцы. Каждому хотелось сказать что-то ласко­ное этой одинокой, старой женщине, но никто не находил слов в первые минуты, баговорила она сама. Многое наболело на   луше у нее, и сейчас все это прорвалось варужу, как освободившийся бурливый по­ток. То был рассказ о горе народном, о тяжелом безвременье, обо всем, что при­шлось пережить русским людям под фа­шистским ярмом. Милые вы мои,- говорила Татьяна Андреевна Васильева.-Мы ведь дням и по­чам счет потеряли, как нагрянули к нам  эти проклятые алодеи, Пришли огороды, сады опустошили. По дворам начали хо­дить с поборами. Дай им все, вынь да по­ложь. Говоришь - нету, ваши ужа все за­брали, а они и слышать не хотят. Охальничают, кричат, оружие наставляют, А сами все шарят, под половицы загля­дывают, по погребам шныряют. Все, что под руку попадется, забирают, волокут, им и слова сказать не смей. Потом об - явился ихний комендант. Перво-наперво он старосту нам назначил, был тут такой Федор Гуляев. Старый костоглот, еще при белых в старостах ходил. Да еще десятка два полицейских набрали. Нашлись тоже такие продажные шкуры. И все они по­улой молока забярали. А уж самый нузой то и предал нашего бригадира колхозного Василия Феденко. Василий с ребятами не­вил, когда они голько начинали на Сталин­град летать. Уж били немцы Василия, а потом увели куда-то, и -- как в воду ка­нул. Гуляев сильно выслуживался у нем­цев. Уж больно ему хотелось опять бога­теем стать. На мельнице хозяином стал. За помол стал лупить по четыре фунта с пуда да литр бензина. Самых лучших ло­шадей колхозных себе в собственность за­брал. В колхозе он сделался вроде как уп­равляющим. Все погонял - хлеб скорей молотить. И весь умолот немцам отдавал, а нам--гнилые азадки и сметки. А сколько хлеба-то было, какие скирды стояли! и сена много стогов было,- все потравили, все врагу пошло, а нам ничего не оста­вили… …А как пороли и били честной народ ихние солдаты!… Да и от своих полицейских БЛАГОДАРНОСТЬ ГЕРОЯМ центральный фронт, 5 декабря. Вовн, корр. «Правды»)). Сегодня, в День конституции, исполнилось десять дней боев Сегодня, в День Конституции, этот при­каз читают в наступающих частях. В своих выступлениях бойцы клянутся бить врага, ни отдыха, ни на Центральном фронте. В связи с этим Военный совет фронта отдал приказ, в не давая ему срока. Праздник отмечается повышенной боевой на всех участках наступле­активностью ния. Уже в полдень от наступающих частей получены сообщения о том, что на участке западнее Ржева взято 3, а на участке Великих Лук - 2 опорных пункта. Б. ПОЛЕВОЙ. котором подводятся первые итоги наступ­ления. Военный совет отметил в приказе части, особенно отличившиеся при прорыве не­мепких оборонительных линий, и об явил благодарность всему личному составу этих частей. ДВУМЯ

доставалось. Мой старик через это раньше штатскии уапсе… сго пеожланном му на тот свет пошел. Не перенес по­времени боев, скончался. Вот сегодня перед вашим приходом похоронили дожил он, а сам все время твердил: «Придут, придут наши, вызволят нас из-под ига не­мепкого». Так и не пришлось ему увидеть этой радости… И кто только из честного народа не потерпел! Неподалеку от нас женщину молодую, красноармейку, избили, изнасильничали. У Марии Николаевны Игнатьевой нашли портрет сына ее Васп­лия, летчиком он в Красной Армии слу­жит. Она хотела отнять карточку. В цах, должно быть, что-нибудь и что не по нутру им пришлось. избили старую, а потом вывели ее на конец асстве соо венное, Бомна потребовала, иуапсе стал городом-воином, как десятки советских го­Немцы рвались к морю, к Туапсе. Гитлер даже назначал сроки захвата города, но все сроки прошли, а город обороняется. Путь к Туапсе заслоняют горы, а го­ры обороняют люди. Воины. Они-то и сорва­ли все сроки «фюрера». Похоронили его черноморские мечты, а с ними заодно и тысячи его солдат и офицеров. Чтостановило немцев под Туапсе? Го­ры? Но в Грепии были горы повыше. Под Моздоком вообще не было гор. Чудесного сплава воины дерутся сейчас здесь. Они принесли с собой в горы стой­кое мужество Севастополя и горечь Керчи, и тяжкий опыт Ростова. Шахтеры, моряки, автоматчики, артиллеристы, пехотинцы, летчики,-вот кто бьет сейчас немцев на подступах к Туапсе. Идет жестокая, беспо­шадная, трудная битва. Битва в горах.про Битва в ущельях. Это война мелких под­разделений, это поединок одиночных бой­цов. Это схватки в угрюмых щелях, на не­хоженных тропах, ночные стычки в дрему­чих лесах. Это бои за высоты, за скаты и гребни, за каждый камень на перевале, за кажлую проезжую тропу. И эта трудная, ни на что не похожая,

свою дочку-радистку о ее работе и го­ей, грозя пальцем: «Дочка, не опо­смотри, нашу фамилию и нашу часть». И про землянки надо рассказать, про эти пешеры в горах, гле печи сложены из камней, как очаги, и дым их - горь­ко-сладкий и теплый, словно дым род­ных очагов, и греет, и бередит душу. И Две атаки немпев в лоб и две с тыла были успешно отражены. Ненадолго стало гихо, только раненые немпы вопили на весь лес. Ломадзе успел зарядить пулемет повой лентой. Но лострелять эту ленту пришлось уже Кошубяку: Ломадзе был ра­нен. Кровь хлестала из его рук, и он чуть не плакал, что больше драться не может. ущелье, гле бьются быстрые реки, и про высоты, гле несут свою гордую служ­бу одинокие гарнизоны, и про весь этот жажда боя еще кипела в нем, и только приказ Еронина заставил его уйти в тыл. Кошубяк дострелял ленту Ломадзе, вотавил фронтовой быт, трудный и тяжкий, в кро­ви и грязи, гле свинеп падает на людей, как дождь, а дождь зол и хлесток, как новую и вдруг тяжело осел. Еронин стал достреливать ленту Кошубяка. Теперь у пулемета осталось всего двос-Еронин и свинец. Тогла надо и о дороге через хребет ска­Гридчик. Немпы падали под яростным ог­нем пулемета, из леса ползли новые цепи. зать. Еще два месяца назад дороги не бы­с фашистами бронебой­Пуля пробила кожух пулемета, потекла вода. Еронин открыл крышку короба и продолжал стрелять. Горячее железо жгло руки. Новая бронебойная пуля пробила ко­роб. Гранаты, Гридчик! - крикнул Еро­нин, и закипел гранатный бой. Двое вои­нов дрались в ходах сообщения и тран­шеях против десятков немцев, и только когда гранаты кончились, стали отходить к командному пункту Синельникова. Но и туда уже ворвались немцы. Си­нельников встал, замахнулся гранатой, но бросить не успел, автоматная очередь прошила грудь. Медленно выпала из рук Синельникова граната и взорвалась, словно то был салют над могилой героя. Теперь бой шел у самого гребня высот­ки. Там дрались минометчики Рыбакова, прикрывая отход раненых в тыл. Раненые шли по глухой тропинке. На плаш-палатке несли лейтенанта Субботина, он тихо сто­нал. Тяжело раненые опирались на более крепких. Все шли молча, как люди, со­знающие, что свой долг они выполнили до конца. Они могли теперь смело смотреть в глаза людям переднего края. на высоте еще гремели выстрелы, еще кипел бой. Это в полном окружении дрался дзот, в котором находился раненый парторг Палишко. Вместе с Палишко было еще трое: от­ромный, веселый и красивый гармонист и Гпесельник Шевченко, пожилой Кошевец и

го. Все они в Красной Армии. Передайте им,пусть с честью помянут мать, вепом­нят про ее благословенье. И вам я если дороги вам матери ваши, бейте без пощады, вызволяйте народ из неволи… Долго в эту ночь не могли уснуть бой­пы. Ворочались с боку на бок, вспоминали горький и страшный рассказ о замучен­ных, убитых, уведенных в немецкое раб­ство. Едва забрезжил рассвет, часть двинулась из села дальше на запад. Татьяна Андреев­па Васильева стояла у крыльца и тороп­ливо, по-старушечьи крестила проходив­шие взводы и роты, благословляя бойцов поход, в наступление. B. КУПРИН, д. АҚУЛЬШИН.

ВЫСТРЕЛАМИ СБИТ САМОЛЕТ декабря. пушки огонь по фашистским самолетам. выстрелов один из бомбардиров­задымил и пошел в крутое пике. и самолет камнем врезался У. ЖУҚОВИН.

действУЮщая АРМИЯ, 5 Воен. корр. «Правды»). Над расположе­После двух ннем части появились два вражеских щиков бомбардировщика «Ю-88». На дежурной Еще минута - землю. машине в это время находился старший в сержант Яков Шарунов. Он открыл из

Туапсе, Отважно сражаются в горах сержант Северо-восточнее щики - карачаевец младший Қаримджан Джабаров,