дируетъ Шуйскому, какъ теперь апплодируютъ развъ только въ театрь: Браво, князь, браво!-кри­читъ онъ ему (д. I, явл. 5); игуменья (Мароа) вы­нимаеть изъ за образа кинжаль и розу и поручаетъ Ксенін слезами смыть съ кинжала кровь (I, 3); а Ксенія видитъ, какъ тартаръ зіяетъ подъ ея но­гами, и слышитъ, какъ раздаются свисты собратій заклятія (I, 4); Самозванецъ не является уже че­ловъкомъ безъ роду и племени: въ отцы ему дается нищіи, который по площадямъ разглашаетъ свою кручину и тайну и, не желая уступить въ красно­ръчіи Георгію, увъряетъ, что сердце его бьется ужасомъ, въ жилахь течеть хладъ смерти; за тъмъ, въ конць концовъ, Димитрій оказывается завзятымъ обманщикомъ. Трагедія Наръжнаго сдълала однако свое дъло и пользовалась значительнымъ успъхомъ, если судить потому, что она выдержала нъсколько изданій (посльднее въ 1830 году). Въ 1825 году Пушкинъ пишетъ своего «Бо­риса Годунова», и мы снова, въ третій разъ , встръчаемся въ драматическомъ произведеніисъ лич­ностью Лжедимитрія, на столько полною жизни и характерно-очерченною, что невольно жальемъ о ея второстепенномъ значеніи въ драмь. Не смотря однако на то, что Самозванецъ у Пушкина является только въ немногихъ сценахъ и, выведенный авторомъ изъ монастыря, не доведенъ даже до Москвы, въ немъ ясно обозначается обманщикъ сознательный. Съ четвертаго опытавывести на сцену Самозванца, съ легкой руки покойнаго Хомякова, открывается цълый рядъ піэсъ одного и того-жо названія, съ однимъ и тъмъ-же главнымъ героемъ-Самозванцемъ, одина­коваго числа дъйствій (пятиактныхъ), съ одинако­вымъ содержаніемъ. Во всъхъ въ нихъ Лжедимитрій возводится на тронъ, открываетъ злоумышленія Шуйскаго, обрекаетъ его на казнь, прощаетъ и погибаетъ всльдствіе казней того-же Шуйскаго. Разница только въ подробностяхъ, въ дета­ляхъ, въ тъхъ мелочахъ и эпизодахъ, которыми обставляется главное содержаніе, всецьло заимство­ванное изъ исторіи. Отсюда уже въ этихъ піэсахъ чъмъ дальше, тъмъ больше творчество и созиданіе (каково-бы ни было оно въ прежнихъ опытахъ) усту­паетъ мъсто исторической лъпкъ, которою какъ будто каждый посльдующій авторъ щеголяетъ передъ своими предшественниками. Еще у Хомякова чувствуется больше свободы вымысла и какъ бы нъкоторое увлеченіе , которое часто заставляетъ автора впадать въ лиризмъ. Піэсу свою, написаную въ 1833 году, Хомяковъ назвалъ также еще трагедіею, Въ 1835 г. Погодинъ пишетъ и издаетъ свою піэсу, которую называетъ уже «Исторіею въ лицахъ о Димит­ріъ Самозванць». Довольно откровенно, но невърно, такъ какъ на самомъ дъль эта исторія въ лицахь ока­зывается исторіею безь лиць, ибо всь лица еяна одно лицо и на одинъ языкъ. Эта исторія въ лицахь раз­бита на пять отдъленій, которыя даже не па­званы дъйствіями, а просто обозначены римскими цифрамн. Волье всего поражаетъ піэса Погодина своею до удивительныхъ крайностей и странностей доходящею простотою. Бояре у г. Погодина по­стоянно перемигиваются между собою; Василій Шуй-

скій претендуетъ быть острословомъ, почему дв­лаетъ, напр., такіе окрики на бояръ: Дураки вы, ду­раки! Да то и хорошо, что дурно­развть лучше было бы, если-бъ было лучше? или: Рожна что-ли вы хотите, братцы (стр. 28 и 32) и проч. Важные пе­реговоры между боярами у него ведутся такимъ образомъ: Что-же намь дьлать,Оедорь Ивановиць? - Я ума приложить не могу.-А ты канъ думаешь, Длитрій Семеновичъ?-Еи-Богу не знаю, Григорій Ивановичь.-Дашитрій Петровичь, не скажешь ли чего налъНи въ зубъ толконуть братцы.Василій Ивановичь, скажи, сдьлай милость.-Скажи, свать, задушу (съ этили словами Сицкій хватаетъ за во­роть Шуискаго.-Стр. 36-37). Самозванецъ въ та­кихъ выраженіяхъ изливаетъ чувствія свои передъ Мариной: Ты въ моихъ объятіяхъ.Другъ мой! Чув­ствуешь-ли ты біеніе моего сердцаА какъ я люблю тебя! Воть когда я счастливь. Какъ ты прекрасна! Ты похорошьла еще! О моя богиня! Сядь ко лінть на ко­льни(стр. 97). Не правдали, что все это ужъ слишкомъ, ужъ черезчуръ просто итзывается простотою и обиходомъ любой мелочной лавочки, чтобы не ска­зать лакейской? Всеэто тъмъ страннъе встрьчать въ піэсь г. Погодина, что она посвящена имъ Пуш­кину, по написаніи уже посльднимъ «Бориса Году­нова». Исключить изъ этого ряда приходится «Ди­митрія Самозванца», драму Полозова , напечатанную въ 1858 году. Очень усердный и очень неловкій адвокать памяти Бориса Годунова, авторъ этотъ на столько оригиналенъвъ вымысль, въ расположеніи, въ языкь и особенно въ стихахъ своей драмы (которые по своей прихотливости большею частію ие под­даются даже чтенію), что его произведеніе въ сво­емъ родъ можетъ назваться ръшительно безподоб­нымъ. Оставляя въ сторонь, что каждое дъйствіе драмы Полозова имъетъ особенное выразительное названіе (замыселъ, сватовство,любовь, жертвы обстоятельствъ, разсчетъ съ судьбой и эпилогъ), не можемъ вскользь не обратить вниманія на то обсто­ятельство, что въ этой драмь цьлыя сцены обра­, щаются въ пантомимы, какъ напр. 5-я сцена 3 дъй­ствія, описаніе пантомимнаго дъйствія которой за­нимаетъ въ книгь Полозова нъсколько страницъ ( 122-124 ); любопытно также замьтить, что въ этой пантомимной сцень, говоря подлинными словами автора, музыка играеть изьоперы «Люція Лалмер­мурская» интродукцію третьяго дьйствія до словъ: tombe degl avi» и проч. Хорошо-ли? Впрочемъ,мы должны оговориться, что упомянули туть о драмть Полозова только потому, чтобы не пропустить ни одного драматизированнаго «Димитрія Самозванца» Наконецъ въ самое недавнее время явились , одна всльдъ за другою, двъ хроники съ именемъ Димит­рія Самозванца, вышедшія изъ рукъ двухъ болье извъстныхъ и надежныхъ русскихъ современныхъ драматическихъ писателей. Въ объихъ хроникахь этихъ чувствуются слъды кропотливости, но вмьсть съ тъмъ крайній недочетъ въоригинальности и творчествъ. Еще въ хроникъ г. Чаева больше жи ваго проникновеніядухомъ хорошо изученной авто­ромъ эпохи; а въ хроник г. Островскаго, говорм