7

Беклемишевъ былъ горячо, страстно привязанъ къ Мочалову-и Мочаловъ, геніальнъйшее, но ка­признъйшее въ мірь существо, былъ привязанъ, въ свою очередь, къ покойному. Едва ли кто, кромъ Беклемишева, могъ имъть на него вліяніе. Въ па­мяти у меня, между прочимъ, връзался сльдующій случай, «Не уъзжай ты отсюда, останься, Николай, говорилъ онъ ему въ 1841 гду: - «въдь Караты­гины пріъдутъ… Ну, ты знаешъ меня». Беклемишевъ служиль въ Лейхтенбергскомъ гусарскомъ полку; срокъ его отпуска кончился, времена тогда были строгія,-и не уъхать было нельзя. Беклемишевъ растолковалъ великому художнику, что ъхать не­обходимо, а въ противномъ случаъ можно попасть подъ судъ. Мочаловъ,всего меньше понимавшій матеріаль­ную,дъйствительную сторону жизни,ръшился на вели­кій для него подвигъ: ръшился «одъться Чацкимъ,» по выраженію Ленскаго, поъхалъ къ одному важному лицу выручать Беклемишева,-и выручилъ. Эта уда­ча пришлась, какъ нарочно, къ 9 мая, ко дню име­нинъ Беклемишева,-и, Боже, какъ провели мы этотъ день, лучшій день въ моей жизни! (Мочаловъ любилъ самый тъсный кружокъ, а «сходбищъ» ненавидълъ). Онъ былъ «въ духъ» и прочель намъ нъсколько сценъ изъ «Гамлета» и «Коварстваи любви,»-и какъ прочелъ! Болье четверти въка прошло съ тъхъ поръ, а мнъ и теперь слышится этотъ чудный, охватывавшій душу и сердце голось артиста. «Мочалова или безусловно ругали, или безуслов­но обожали,»-писалъ намъ въ 1862 г. Беклимешевъ изъ Парижа,-«но никто его не умБль цьнить съ истин­ной точки зрънія, а критика всего менье, со вклю­ченіемъ Бълинскаго, но исключеніемъ Аполлона Григорьева, который разъ бухнулъ: «Мочаловъ есть колоссальное проявленіе романтизма,»-и сказалъ аксіому. Да, это­аксіома точно такъ же, какъ аксіома и то, что Мартыновъ-конечное проявленіе нату­ральной школы. Вспомните слова Константина Бул­гакова: «Мочаловъ и Мартыновъальфа и омега искусства, да не россійскаго, а просто искусства драматическаго. Всь остальные актеры, артисты или хорошie (grande utilite), или превосходные, есть даже и геніальные, какъ Самойловъ и Садовскій, но всъ они къ Мочалову и Мартынову относятся, какъ всъ поэты и композиторы относятся къ Бетховену и Шекспиру. Эти зениты всегда выражали все».Все Какое-то непонятное вліяніе имъль на Мочалова Беклемишевъ, тогда еще юный красавецъъ-гусаръ. «Павель, оставь, брось, перестань», говориль онъ ему, когда на него, по выраженію Ленскаго, нахо­*) Кстати о Булгаковь. Какая эта была геніаль­ная и вмъсть съ тъмъ неудавшаяся личность! Онъ понималъ искусство и въ особенности музыку, какъ понимають его немногіе критики. Стыдно М. Н. Лонгинову и г. Колошину, что онн не напишутъ о  немъ нъсколькихъ страницъ: они были его близкіе) люди. Булгаковъ былъ «приснымъ» Глинки и, но собственному сознанію творца «Жизни за Царя»,() Глинка не написаль ни одной строки безъ совъта Бул­Такова: авторъ «Руслана» боялся его болье, нежели окго бы то ни было изъ своихъ цънителей и судей.

дила «шаль», и великій художникъ слушался его, какъ ребенокъ, тогда, какъ онъ никогда и никого не слушался. Мочалова считали и теперь считаютъ какимъ-то безпросыпнымъ пьяницей, а онъ, между тъмъ, только страдалъ запоемъ. Всего замъчатель­нъе то, что Мочаловъ имъль отвращеніе и къ вод­къ, и къ шампанскому и пиль только одно тенериф­ское въ рубль цъною; а ему было что пить: его «замоскворъченскіе богомольцы», какъ говорилъ Ленскій, могли бы ему доставлять по дюжинь въ день такого вина, отъ котораго не отказался бы и Талейранъ. При этомъ надобно замътить, что если Мочаловъ съ къмъ пилъ, то собесъдники его ни въ какомъ случаъ не имъли права пить что-либо, кромъ его «роднаго» и сквернаго тенерифскаго; привилле­гія пить шампанское давалась только Беклемишеву и Ленскому, который ругалъ всъхъ, все и вся, но Мочалова обожалъ до самозабвенія. Сколько было у Ленскаго эстетическаго такта, этого «чутья», по его собственному выраженію, которое дается толь­ко немногимъ, «Тебъ позволяется это потому», го­ворилъ Мочаловъ, «что ты Николай Беклемишевъ, ну, а тебъ потому… потому, что ты Ленскій», и ар­тистъ добродушно смъялся своей мнимой и освБ­щенной временемъ остроть. Но о всемъ этомъ я подробно буду говорить въ своихъ «театральныхъ воспоминаніяхъ», которыя желаль бы напечатать въ «Антраткъ», если, конечно, то угодно будетъ его редактору (). Оканчивая этотъ некрологъ, я долженъ сказать, что посль покойнаго Беклемишева, кромь замъча­тельной библіотеки ( ), остались вещи, драгоцънныя въ библіографическомъ отношеніи, напримъръ днев­никъ его, веденный имъ въ сороковыхъ годахъ; онъ былъ писанъ на почтовой бумагь и состоялъ изъ нъсколькихъ толстыхъ тетрадей; мнь удалось читать нъкоторыя изъ нихъ: много въ этомъ дневникь юно­шескаго, много такого, что теперь не имьетъ зна­ченія, но вмъсть съ тъмъ сколько тамъ интерес­ныхъ, характерныхъ мелочей, ярко рисующихъ за­кулисный бытъ тогдашняго московскаго театра! Я видълъ у него двь драмы Мочалова, изъ которыхъ одна была совершеннокончена и весьма любопыт­на въ своихъ частностяхъ; потомъ нъсколько сти­хотвореній, изъ которыхъ одно было превосходно. это было писано рукой Мочалова; далье: нъ­сколько писемъ его къ Беклемишеву, въ числь ко­торыхъ одно было очень длинное и бросавшее яр­кій свъть на ть печальныя отношенія, въ которыхъ артистъ находился съ своими товарищами. «Что я имъ сдълалъ, что они меня такъ преслъдуютъ», пи­салъ онъ, «въдь я имъ не перешель дороги; я иду своей, а они своей; они меня замучили, А все змъй подколодный, этотъ подхалима, великій артистъ по таланту, но холопъ по рожденно и по душъ.» Днев-

Съ полною готовностью принимаемъ предло­женіе почтеннаго автора. Ред. Года за два до смерти, у покойнаго ро­дилась мысль сдълать изъ своей библіотеки «даро­вую, народную читальню»; почему не осуществи­лась эта мысль - не знаю.