Комизмь — великая сила вообще, въ соерЪ какого бы то ни было искусства, въ произведени какого бы то ни было художника ни обнаруживалея онъ; наибольшее же значеше получаетъь комизмъ у актера и самое осязательное вМяШе комизма на массу— совершенно въ средствахъ драматическаго искусства. Но эта сила оказывается вполнф силою дЪйствующею только тогда, котда она прочно коренится на несомннномьъ, задушевномтъ, глубоко-внутреннемь свойств актера метко прозирать въ сущность вещей, возвышаться надъ ними и yMBID особеннымъ свзтомъ оттфнять т% отороны ихъ, къ которымъ нельзя отнестись положительно, но которыя только пропали бы и при чисто отрицательномъ отношени къ нимъ. Вомизмъ поэтому есть сила, которая cronTh на рубежф между уродливымъ, дурнымъ —- съ одной стороны, и изящнымь — съ другой. ДБло въ томъ, что ни одинъ Физ1ологичеснй процесеъ не вызывается съ такою легкостью въ человЪческомъ организи», Kak процесеъ смха. Заставить человфка разсмфяться иногда ничего не стоить и часто сила повода къ смфху бываеть даже обратно пропорщональна сил camaro em bха. (Любопытные могуть съ питересомъ обратиться въ этомъ случай къ старой книт®: «@еаюзсора sive divinaНо ех М№ви» Альдровизи; авторъ этой книги строить цзлую систему характеровъ и дЪлаеть очень остроумныя соображешя на способности человфка возбуждаться въ смёху). Но вели это такъ, если дЪйствительно смъхъ порой вызывается всфмъ, воякимь пустякомьъ, всякою бездфлицею, то это только обязываеть насъ осмотрительнфе относиться къ поводамъ смёха. Въ процессе смфха, . какъ для сифющагося, такъ и для смфшащаго, поэтому важно не то-—какъ, много или мало, сильно или нЪтъ сибются, а то—надъ чёмъ смфютея. Между тВмъ то 00- стояне, въ которомъ бываетъ человЪкъ во время ombxa, на столько прятно намт, что, сами желая чаще испытывать его, мы инстинктивно почти стараемся и другихъ приводить въ подобное востояще, т. е. стараемея cm bшить другихъ. Намъ пятно порой вызывать смфхъ, подавать поводъ къ смфху, въ которомъ мы и сами невольно такимъ образомъ принимаем участе. Но воть въ этомъ-то желани омЪшить многе и заходятъь слишкомъ далеко, идутъ къ цфли, не разбирая рЬшительно средств, хотятъ смфшить во что бы то ни стало, лишь бы смфшить. Всего возможнЪе увлечься такимъ желашемъ, разумЪетел, актеру, который съ подмостокъ сцены однимъ словомтъ, однимъ жестомъ можеть легко и скоро вызвать самый дружный и громый залиъ непринужденнаго смЪха; но потому-то именно актеръ и долженъ быть особенно остороженъ въ выбор® средеть къ возмущению смёха. Не поддаваяеь соблазну-—самою дешевою цфною и.въ самое короткое вреия завоевать внимаше публики, актеръ можеть допустить только такое средство къ возбуждению см%№ха, которое было бы достойно его искусства, которое было бы достойно его публики, если только OHS хоть на волосъ ubпитъ ее. Актеръ прежде воего—толкователь человЪка передъ человфкомъ. Пуеть же помнитъ и сознаетъ онъ вою великость своего призвашя и пусть никогда не забываетъ онъ, что толковать и искажать—цва дфле разныя и что послднее—вовее не его дфло. Служитель искусства, актеръ вращается въ области изящнаго и, переступая за предфиы этой области, онъ перестаеть быть служителемъ искусства. Это отноеитея въ актерамъ вефхъ временъ, BCLXS сценъь и везхъ амплуа; исключешй въ этомъ. случай н%тъ и быть не можетъ ни для кого и никакихъ. Не прямо ли слФдуетъ изъ этого, что и актеръ-комикъ должень ©ъ крайнею осторожностью пользоваться свойствомъ своихъ ролей, своего таланта? А между тфмъ воегда ли видим мы въ комическихь актерахъ эту необходимую осторожность? Р%дко ли на любой сцен приходится намъ напротивъ замЪчать, что актеръ, занимающй комическое амплуа, самь еще хорошенько не сознавшй въ себ свойства своего комизма, а иногда даже усubpmifi почти убфдиться въ рёшительномь отоутетви этого свойства, начинаеть испытывать его въ себЪ на Bob лады. И счастье, вели, при такомь самоиспытани, обнаружится въ актер источникъ внутренняго комизма, который скажется въ ясной, свЪтлой, непринужденной веселости и который вызоветь со стороны зрителей чистый сивхъ. А не обнаружитея—на бФду—этого природнаго, неизсякаемаго источника веселости, и актеръ какъ разъ пустится на всякаго рода изобрётеня, штуки и, за неимъшемъ внутренней основы въ веселомъ расположения духа, въ природной способности заставлять смфяться другихь, ограничится только одними внфшними приемами, которыми ему удается порою возбуждать зрителей къ смху самаго сомнительнаго свойства. Нечего и говорить, что самому не острому, самому не искушенному глазу не трудно подмфтить всю глубокую разницу между этими двумя видами комизма: ‘внутренним ‘и вифинимь. . Способность быть смфшнымъ и желане смфшнымъ зкаваться— [Rb Ha столько различныя вещи, что ихъ ‚невозможно и, смбшать одну съ другою. Этотъ внфшнй комизмъ даст себя почувствовать Ob Camaro перваго выхода актера на сцену, съ одного его жеста, взгляда, а-твиъ боле съ двухъ, трехъ произнесенныхь имъ хразъ роли. Много житейской правды и смысла въ извфетномъ изречеши Сократа: «овори, чтобы я могъ тебя ` видЪть!» Въ г. Равел% мы именно увидали съ первыхъ же сценъ его роли въ комеди Сарду актера, явившагося во веворужи этого внЪшняго комизма и сильно искусившагося въ немъ, Первое виечатль ше не было обманчиво. Дъйствительно, въ чемъ заключается вся сущность комизма Французскаго препрославяеннаго комика? Въ отранностяхь и несообраз: стяхь, на которыя разочитань тлавнЪйшимть образомъ весь комичесй эФоектъ игры его. Г. Равель входитъ на сцену уже самою неестественно походкою: онъ не стольво ходить, сколько трясется на носкахъ, сЪфменить погами, б%гаетъ, подскакиваеть и прыгаетъ, да какъ еще прыгаетъ-то! При иномъ прыжк® онъ ‘даже откидываеть . ноги на отмашь и принимаетъь то-и-ДЪло летучую позу; руки его приучены къ размашистымь, но крайне однообразнымь жестамъ: всего употребительнзе у него восторженное вздымане или вокидываше рукъ къ верху и потомъ быстрое опускане ихъ; это употребляется у него