Hi POdERKT OP. И мы - группа делегатов 8 с‘езда „Бунда“ —стихийно сливаемся с шумной толпой, становимся костью от кости ее, плотью от плоти этого волнующегося моря людей... Мы еле держимся на ногах от усталости, холод пронизывает, зуб на зуб не попадает. Но мы—несемся вместе с живым человеческим потоком. — Что случилось? Мы знали, что в тот вечер состоялось заседание петроградского совета, на котором Ленин должен был выступить с докладом о мирных переговорах с Германией. Это выступление должно было быть одним из наиболее значительных. После доклада предполагалось выступление Ленина и на рабочем собрании в. Невском районе. Вот об этом-то и узнала народная масса и хлынула туда со всех сторон. Лиц не видать было: одни лишь снежные фигуры, кружившиеся вместе с снежным вихрем и сливавшиеся с заснеженными зданиями в ночной темноте... Казалось, идет борьба между стихийной народной массой и рассвирепевшей стихией природы. Вот кто-то падает, за ним другой, раздается вдруг смех, хриплый, звучащий, как вздох. А волны народные становятся все шире и шире — нет удержу, нет преграды для них... Из гущи народной начинают плыть звуки „Интернационала“. Но гудящим ветром звуки эти разрываются и звенящими осколками разносятся далеко вокруг над фонарными столбами, над заснеженными зданиями, за старыми памятниками... Эти отрывочные звуки подхватываются другими группами в разных отдаленных концах,—и свирепеющая вьюга не в силах одолеть мощные звуки всеобщего пения... Вдруг все умолкает. Точно сверх‘естественная сила останавливает движущиеся толпы народа посреди пути. Вьюга завывает все сильней и сильней. И сквозь этот неистовый вой раздается звонкий девичий голос: — „Ильич!“ Молодая девушка-работница, обутая в солдатские сапоги и мужской халат, смотрит на нас подозрительно и с иронической усмешкой замечает: — Интеллигентики... буржуйчики... что, не ндравитсяг Не привыкли-—ась? Из-под тряпья, которым окутана ее голова и почти все лицо, поблескивают два суровых глаза. Сквозь стиснутые зубы она свистяще произносит: — Ильич должен чичас проехать, народ-то вот и ждет, Эта простая, короткая фраза раз‘ясняет все. Мы начинаем понимать глубокую сущность происходящего... — „Ильич[“ — повторялось кругом сотнями уст, заглушая вьюгу; и в этом хоре хриплых голосов чувствовался народный экстаз... Сердце екнуло... Всего час назад на заседании с‘езда „Бунда“ Либер изливал горечь своего сердца по поводу большевистского переворота, называя Ленина „могильщиком революции“... Делегаты’ шумно апплодировали ему. А когда один товарищ осмелился возразить Либеру, то его затюкали, не давали говорить, не хотели слушать: — „Большевик“. А за ней вся людская масса потрясает воздух криками: — „Ильич!“ И этого одного слова было достаточно, чтобы. он, посрамленный, сошел с трибуны... Теперь мы стоим здесь, скованные холодом, завороженные народной массой, которая с священным трепетом ждет не дождется этого самого „могильщика революции“. . Припоминаю так ясно слова умершего теперь тов. Степы, пробывшего несколько лет в Америке и вернувшегося в Россию большевистски-настроенным: — Ну, кто имеет большее влияние на массу: „де-магог“ Ленин или строго „вы-дер-жан-ный“ марксист Либер? Нам нечего было ему ответить. В самом деле: там, в светлом теплом зале клуба петроградской еврейской буржуазии, где происходит с“езд „Бунда“, люди занимаются мудрствованием лукавым и на основании Маркса хотят доказать, что революция Ленина — не есть революция... А здесь, под темным сводом декабрьского неба, в ночной темноте, невзирая на свирепый мороз и вьюгу, стоят заснеженные толпы народа — ободранные, обтрепанные, изголодавшиеся, чтобы еще разок взглянуть на своего вождя, послушать сго... Наша группа протискивается поближе к автомобилю, ярко-освещенному своими передними электрическими фонарями. Кто внутри — не видать. Но вот показывается знакомая фигура. Я ее видел много лет назад в Женеве... Та самая улыбка на устах, тот самый пронизывающий острый взгляд, выдающиеся скулы. Только головной убор другой: какая-то каракулевая шапченка с ветхих ‘времен, да и пальто другое, облезлое, с узким каракулевым воротником, совсем неподходящим для петроградских морозов. )то был Ленин. Он показался мне чуть-чуть постаревшим. Масса требует: — Пусть Ильич говорит! А вьюга воет, кружится над толпой, заглушает человеческие голоса. Но раздавшийся голос Ильича одолевает вьюгу. Сталью звучит зычный, громовой голос Ильича... Что „Ильич“ говорит, я уже не слышу, ибо людская волна, словно снежный ком, затерла меня, оттеснила и отбросила куда-то в сторону от автомобиля. Только издалека несутся взрывы рукоплесканий—словно пулеметная трескотня,—покрывающиеся протяжным тысячеголоchim ,,yp-pal“. ..Когда я, совершенно окоченелый, возвратился в общежитие для делегатов с‘езда „Бунда“, бывшее прежде шведской больницей, было два часа ночи. Швейцар общежития, обрусевший швед, высокий, статный старик с желтым пергаментным лицом, пожаловался мне: — Вот вьюга какая! Кружит, как ад кромешный. Ильич не мог даже своей речи закончить... Этот старик-швед, оказывается, тоже только что вернулся с Невского проспекта... Нью-Порк. Кто же в действительности прав’ Мы, которые нашли благоволение в глазах еврейской петроградской буржуазии, или Ленин, который является пугалом для всех ‚этих. прежних заправил? Думал ли я тогда об этом, задавали ли себе этот вопрос другие наши товарищи, —не знаю. Но что я от. лично помню, это-то, что с того момента стали меня одолевать тяжкие сомнения насчет нашей правоты... Тов. Степа тут же вспоминает: „...когда до Киева дошла весть о большевистском перевороте, то даже наш _неподатливый Рафес воскликнул: „Октябрьская революция! Таковой она и войдет в историю“... „И вот— эта история совершается’ на наших. злазах.. Ясно, как на ладони“,