AVA Всеволод Иванов. ОРЛЕНОЕ ВРЕМЯ Рассказ. Такое и житье свое склеил: баба, как столб у волостных ворот, в избе даже каждый год календарь отрывной висит, в котором каждое воскресенье, красное число, как язык живой: есть, дескать, где-то мужички и празднуют, а ты, колудинская жизнь, крутись и бей в туман да гниль, как Печора — в камни. Может, кто и понимает, для чего она бьет Пришел Шигона из других мест, говорили даже, —из города. Говорили, будто в городе клеил столы, скамейки тонкими такими пластинками из заморского дерева—и затейливо, говорят, клеил. Настолько затейливо, что покупали 1€ столы придурковатые господа, покупали за большие деньги. Мало ли чем жил подле господ народ. Двуглавое было время орлёное. А вот когда разорвали на клочья двуглавого орла, пожалел Ефрем свое домовитое, дюжее тело — явился в Колудино и ньчал клеить свою жизнь. Веселые и быстрые у него руки, как листья весной. Посмотришь, и никак не подумаешь, — что случится, будет червь точить эти листья А начинается рассказ с того, что появился с войны и революций Алешка Поспеев. елковый ус отрастил себе до ландии. уха, чуб 40 wocy 1 на ногах лаковые офицерские сапоги. Идет по улице, а девки ему жердочки в грязь подбрасывают, чтоб сапог не пачкал. Остановился против Ефремо‚вой избы. фуражку алую на ухо, глаз так прищурил, будто бы сквозь тело свое прогнал и сквозь всю землю.’ Спрашивает: — А чья то будет теперя изба и чья, мать еебаба в ней? — Ефремова, — отвечают ему. Изба же на собственный манер переслоена Ефремом. — А чей будет этот Ефрем? Что-то по нашей деревне таких Ефремов не помню. Чужой, полагаю? — Как есть чужой, — отвечают ему. — Желаем мы с ним познакомиться. Подвинул фуражку на бекрень и будто не фуражка, а пушинка красная на его затылке. Свистнул и дверь распахнул. А Ефрем все клеит. Какую-то доску для школы клеит, по которой жженным алебастром писать можно всякие буквы выводить. Поровнялся Алешка с той доской, скосил опять глаз и плюнул. И такой солдатский харчок по доске пошел, с добрый кулак, если не больше. — Здорово, Ефрем. Приходи ко мне нонче самогон пить. Всех угощаю д› случая приезда на родину. КОТОРЫХ пустынях и посейчас идет еще орл@ная жизнь. Жизнь эта, как отвороченный пахотой пласт земли на неурочно раннее гнездо. Мечись потом птица над гнездом, вой неслышным воем— пыль и тлен остались от места твоей радости. Деревня есть Колудино по реке Печоре. Ломит та река дерево и камень нагордо, напролом. Молочистые, мутные туманы будто хотят скрыть развороченные ее гордостью камни и корни. И деревню по пути с пустыней прячут туманы в белесоватые полы своих одежд. А вот на четырнадцать волостей, или того больше, прославился Ефрем Шигона шубным своим клеем. Смолу там какую то примешивал, сок ли из необычайной травы, только из клейницы его можно было склеить чуть ли не душу человеческую. Б „свободном государстве“ Ирландии. Ирландская буржуазия капитулировала перед британским империализмом и приняла в 1921 г. из рук короля конституцию, согласно которой Ирландия об‘явлена на словах „свободным государством“, а на деле— остается колонией английского короля, чиновники по-прежнему там хозяйничают. До сих пор в тюрьмах томятся, голодают, страдают сотни борцов за освобождение ирландского народа, сотни героев, отдавших свою жизнь и силы делу борьбы за ирландскую республику. Эти республиканцы не ведут пролетарской борьбы, они являются выразителями интересов мелко-буржуазной и радикальной интеллигенции; но то обстоятельство, что 4 года после введения „самоуправления“ в Англии республиканцы, сторонники де-Валера, не складывают полностью оружия, служит наиболее ярким показателем того, что недовольство ирландского народа не стихает. На снимке—участвики митинга, требующие осгобождения ирландских. революционеров ‘из тюрем.