ГИБЕЛЬ КУЛЬТУРЫ Иллюстрации В. КОЗЛИНСКОГО. „.. Алина Яковлевна в прозрачном вуалевом платье казалась воздушной и какой-то подчеркнутой, несмотря на прыщи. Нюта и Сима — в батистовых японках, с обнаженными руками—были каждая по-своему пикантны и интересны... Алина Лковлевна будет сейчас перетирать посуду, потом пойдет в кладовую, а девушки отправятся заниматься; поэтому решил принять обычную, утреннюю порцию Бетховена и открыл рояль. Инструмент Стейнвея принадлежал раньше бывшему владельцу „Заречья“, члену Государственной Думы, видному кадету; пережил революционную бурю прекрасно благодаря Александру Павлычу, а отчасти бронзовому каркасу; всем этим Александр Павлыч гордился и любил, особенно во время хорошей выпивки, прихвастнуть перед начальником станции „Дубки“. В кабинете заворковала нежная, чувственная, и вто же время грозная лунная соната. Это был конек, шедевр, венок творчества Александра Павлыча, не одно женское сердце было повержено в прах этим венком; в частности упорство оборонявшейся колючками хорошего тона Алины Яковлевны было сломлено только отчасти спиртом, а главным образом, именно этой сонатой. И — под вдохновенный гимн любви — в голове Александра Павлыча понеслись покойные, счастливые мысли: — Да Только мгновение прекрасно! Стоит ли ломать голову над связью явлений, искать какую-то логику событий, когда нужно только мгновение! Все равно, жизнь пройдет, как дым! Так чего же рипаться? Создай обстановку, устройся— не ропщи. Все в мире падает к ногам умного, развитого человека! И никакая революция не в силах... Истошным визгом, иступленным негодованием, отчаянным призывом на помощь упал в музыку, расколотил ее в кусочки, уничтожил все утро — нелепый, пронзительный женский ор. — Алекса-а-андр Павлыч! Алекса-а-андр Павлыч! Сердце грохнулось стремительно куда-то. Вниз. Что-то случилось! Возможно, какая-нибудь инспекция, ! внезапная ревизия, (или, что ‘всего хуже: узнали про тайное, скрытое ото всех — и пришли, пришли)... И тогда — чека, расстрел. Быстро -быстро, воровски тихо: закрыл рояль содрал голубую шелковую рубаху (чем хуже одет, тем лучше), выпустил из брюк ночную. сунул за диван початую бутылку спирта (прийдут — найдут, чччорт). Возможно, что все кончено. — Впрочем, бравада, бравада! Страх — где-то на самом донышке упавшего сердца, в темном уголке, снаружи не видно... Главное, — внешность, внешность! Уж сколько раз спасала спокойная, невозмутимая казалась воздушной и какой-то подчеркнутой внешность. Взять хоть нпонках, с обнаженными руками—были каждая ги интересны. бы недавнюю ревизию... Культура симфоническая. Чай пили на стеклянной террасе. Солнце уже припекало через утренний холодок. Кофе,— правда, ячменный, — был все же вкусен с горячим топленым молоком; но особенно подчеркивали сытость и приволье, напоминали довоенную жизнь — румяные сдобные пирожки с рисом и мясом, мясо было, правда, консервное, красное, но запечено было с толком: это были те самые пирожки, которыми летом девятнадцатого года славилось „Заречье“ и из-за которых к Александру Павлычу — хлебосолу и гостеприимцу — частенько заходили соседи из Ивановской и даже приезжал на велосипеде начальник станции „Дубки“. . Александр Павлыч только что выкупался в реке и чувствовал себя прекрасно, Алина Яковлевна в прозрачном вуалевом платье казалась воздушной и какой-то особенно подчеркнутой, несмотря на прыщи. Нюта и Сима, —в батистовых японках, с обнаженными руками, — Нюта в газово-золотом загаре, а Сима — бледная брюнетка, стиль-модерн,— были, каждая по-своему, пикантны и ичтересны. Александр Павлыч знал толк вженщинах и женских платьях и считал себя, как здорового му кчину-самца, вполне достойным полигамии. По опыту он чувствовал, что роман с Алиной Яковлевной близится к концу и назревают отношения с Нютой. Были уже и проявления ревности, и слезы, даже скандальчик, — правда, под влиянием спирта, но все это придавало особенную прелесть тайным ночным встречам с Нютой и первым — нервным и быстрым — прикосновениям к ней. Дикость Нюты, ее порывистость, колючесть — обостряли интерес к ней до крайних пределов. (Сейчас, на террасе, в особенной четкости утреннего света, было окончательно ясно, что кризис близок: нагие и полные нютины руки и шея — звали, томили, влекли; а Алина Яковлевна — и подчеркнутая и воздушная, — была, несомненно, уже чужой. Все же над чайным столом на стеклянной террасе веяло пока миром, уютом, а самое главное, — культурой, той самой старой, интеллигентной, ароматной культурой, которая, казалось, была так безнадежно взорвана войной и революцией. Чаепитие приблизилось к концу. Александр Павлыч встал, потянулся, расправил холеное и вытренированное афицерством тело, тряхнул пушкинскими кудрями и пошел в свой кабинетспальню. Он знал, что