T

ОР.

№ 18 (64)
	лись четкие лунные линейки, но внезапная лампа пога­сила их спокойную бдительность. Вдоль стен стояли
мешки с продуктами, и Алина Яковлевна взялась за дело
методично и с расстановкой: отсыпая из мешков сахар,
изюм, муку и крупу, она тщательно подвешивала отсы­панное на весах; каждого продукта отсыпалось ровно
по пяти фунтов; только белой муки Алина Яковлевна
взяла полпуда; все это нужно было перетащить к себе
в комнату и затем, в интимном разговоре, поставить
в счет Александру Павлычу.
Дойдя до битых кур, Axnua Яковлевна остановилась

в раздумьи: с одной стороны, было крайне жалко отда­вать такие ценные и редкие вещи чумазым ребятишкам,
которые „не оценят и не поймут“; с другой стороны, ре­бята знали, что „привезли курятину“, так что забирать
из кладовой всю партию было бы просто глупо. Взвесив
за и против, Алина Яковлевна отложила трех кур в сто­рону, а мешок, в котором оставалось штук пятнадцать,
решила просто взять с со­бой. В сущности, курами об­IN ход кладовой был закончен,
и Алина Яковлевна, собрав

. a в руку маленькие мешки,
я L&W повернулась взять лампу; но
А
[AS

вздрогнула и ляпнула мешки
	об пол: прямо в дверях в
длинной рубашке стояла
Птичка.
		 
	WP
	 
	луна, прохлада и ночь, — Сарабов двигался уже вдоль
извилин реки прямо к „Заречью“: всегда находил верное
направление чутьем, нюхом, подсознанием: не один отряд
Колчака клял, крыл во все кишки, кости, тряпки и гро­бовую доску тонкий сарабовский нюх.

И вдруг — всплеск на лунной реке, где-то у берега,
в камыше: рыба, должно-быть, крупная. Нет, не рыба:
рыба нежней, серебристей плещется. Что же такое? Вот
что-то смутное в водё мелькнуло; не русалка же, дери
их чорт, хо-хо! 

В два прыжка Сарабов у озера: головенка торчит
из воды, стуча зубами; глаза белками пялятся: чорт во­дяной, что-ли?

— Эй, даешь вылезай!

— Ба-ба-ба-баюсь,— тонкий стук зубов.

— Чего боишься? Ты парнишка или девченка? Ку­паешься, что ли?

— Неее! не... не купаюсь.

— Так чего же в воду
то залез? Даешь вылезай:
застудишься!

— А ты, дяинька, хто...
дяинька хто?

— Я? Я комиссар по
утопленникам. Вылезай, неча

 
	трепаться!
В мокрой рубашонке и
	портках вылез  мальчонка;
зубы стучат, лицо — черное
с белыми пятнами.

— Ну? Ты откуда? Чего

в воду полез?
— То-то­топиться по­лез,.. топиться.
— Счего, дурашка? Пой­дешь со мнойР
— Па-па-пайду. Я забо­ялси в воде-та... стра-ашно!
— Топиться лезешь, а
забоялся! Эх ты, горе луко­вое! Ну, марш рысью вперед!
Показывай дорогу в коло­нию, в Заречье.
— Я... дяинька, показать
	покажу... только я туда не
	пойду...

— Чего так?

— Убьют: сбежал я от­теда.

— Значит, не больно
хорошо там? Ну, ладно: авось
	не убьют! Я заступлюсь.
Даешь рассказывай: чего
сбежал?
	— Ты—что же это: под­сма -атривать, дрянь эда­кая? —зашипела Алина Яков­левна.— Ка-ак ты смела из
спальни ночью удрать? Ах
ты, мерзавка! Я в кладовую,
нет ли воров, а она за заве­дующей следит?! Это же чорт
знает!!

— Да я, теинька Алина,
вот ей-бо — ничего, — глотая
слезы, зашептала Птичка.—
Я — вот провалиться — толь­ко... только... Вы сами, те­инька Алина, приказали де­вочкам: как хто увидит дядю
Сашу с теинькой Нютой,—
так чтобы бежать, вам гово­рить...

— Что? Что?! С тетень­кой Нютой?  А где ты их
видела?

— По саду в обнимку гу­ляют... а я встала до-ветру...
гроить, мальчик. Покажь, где’ в окно поглядела... потом
е то— эпп! смотрю... вас в комнате ва­шей нетути ..

Но Алина Яковлевна уже не слушала: шваркнув
ключи об пол, она бросилась по коридору, скинула засов
с двери и через террасу выскочила в сад. Птичка погля­дела на открытую кладовую, вытерла рукавом слезы,
схватила из открытого мешка горсть изюму, сказала:
„Смехатура!“ — и, подобрав рубашонку, побежала вслед
за тетей Алиной.

Ночные крики вообще звучат далеко; но крик Алины
Яковлевны разнесся по. всем окрестностям, разрывая
на части, будя, разоряя плавный разговор лунных лучей
с деревьями, травами и кустами:

— Ээээто что же такое? Ах вы, негодяй! Негодяй!
Негодяй! Вырвать вам ваши парршивые кудри ..

Белая Нюта метнулась в сторону, Александр Павлыч
вздрогнул, схватил стальной рукой тонкую руку:

— Молчать, — ann?

— Нет! Не буду молчать! Натерпелась я! Настрада­лась я! Оой  Пустите! Бо-о-ольно! Ооооой!

С террасы — одна за другой — скатились белые фи­гурки; подходили, таясь за кустами; все больше и больше;
все ближе и ближе,

 
	— Ну, нечего-нечего дурака строить, мальчик. Покажь, где
спрятал. Не то—эпп!
	Но рассказывать не при­шлось: мягкую и сырую лунную тишину прорезал ост
	рый горевой женский крик; не крик даже, а вопль,
мольба о помощи, спасении.
— В колонии это... — шепнул мальчонка, остано­ВИВШИСЬ,
	— Ну, и что? Там, может, пожар? А ты стал! Бежим
на помощь, — есть, заметано! Ну? Даешь, что ли?
И мальченка почти весело согласился:
	— Даешь!
	Культура физиологическая.
	Алина Яковлевна внезапно проснулась и сразу опре­делила, что, вероятно, начнется продолжительный сердеч­ный припадок. Налив полрюмки валерьянки, Алина Яко­влевна размешала ее с ликером и залпом выпила. Сердце
несколько успокоилось. Подумав, Алина Яковлевна по­вторила дозу, потом привернула лампу, взяла ее с собой
и отправилась на другую сторону дома, в кладовую.

В кладовой было сыровато, пахло мышами, тухлым
сыром и лежалой мукой. Сквозь досчатые стены ложи-