Договор в Локарно—петля на шею Германии. За „высокую“ честь, оказанную. ей принятием в лигу наций,
рабом лиги, т.-е., главным образом, Англии, Недовольство договором было так велико по всей Германии,
против „цепей, наложенных на Германию в Локарно“ и даже устроили в Берлине демонстрацию против Л
оказались только средством обмана народных масс и теперь националисты благополучно примирились с

демонстрация националистов против Локарно.

Германия становится покорным
что нациовалисты заявили протест
окарно. Но протест и демонстрация
„Локарнскими цепями“. На снимке—
	дорой, как при крещеньи нарекли. А в постриженьи в мо­настыре Феоктистой звалась. Дальняя ты, не знаешь,

в здешнем округе все меня знают. Ну, иди в горницу

спать, там на полу, постель дам. Ая около сына на
кровати.
	Перед сном не беседовали. Обоих усталость скоро
сморила. Но в глухой час густой прелрассветной тьмы
отчаянный детский крик забился: в стенах горницы, раз­несся по всей избе, прорвался и за окна в степь. Хо­зяйка вскочила, быстро под подушкой ущупала спички,
зажгла свет в маленькой жестяной лампочке. Руки у нее
	gg fh с

дрожали. Она долго не могла попасть стеклом в решетку,
уговаривала прерывистым голосом:
	— Сынок... Володенька... Я сейчас. Я здесь, сыночка
Я с тобой, родненький,
	Старухе снилось, что она стоит на колокольне, а
рядом мужик, очень схожий лицом с родителем Татьяни­ным, непрерывно и сильно трезвонит в разбитый дре­безжащий колокол. От этого трезвона свербит в ушах,
вздрагивает кровь в висках, а мужик вдруг страшно
осклабился и пронзительным ребячьим голосом закричал:
	— Мама, боюсь, боюся я...

Монашка проснулась вся в холодном поту. Мельтеша
рукой, быстро испуганно закрестилась:
	— (Свят, свят, свят... Да воскреснет бог... Живый
в помощи вышнего .. О-ох 
	Медленно раскрыла глаза. И, трясясь всем телом,
стала озираться, входить в явь. Не сразу вспомнила,
что это за горница, где она. Ребячий крик звучал слабей
	— (Обокрали, разорили всех, где капитал найдут.
Далдонят для дураков, а ты, старый ворон, каркаешь.
Уж тебе то ли не сладко под большевиками пришлось,
а говоришь так, словно на их руку гнешь.

Мужик, взглянув на нее исподлобья, очень сдержанно
отозвался:

— Уж согнутый, гнуться дальше некуда, с прежнего­то житья у тебя в батраках со всем семейством.

Остальные все молчалик Сидели за столом густо.
Кроме хозяйки, монахини и Таньки, еще пятеро: роди­тели Татьянины, еще не старые, но в годах оба, и трое
их сыновей, все погодки, старшему лет семнадцать. Мо­нашка с уваженьем, все нараставшим, поглядела на хо­зяйку. Подумала:

Сама-то у них, на ногу ей не ступишь. Все по­корствуют.

 
	От улыбочки искательной лицо у старушенки смор­щилось ласковыми морщинами, сладко спросила:
	— А как звать тебя, хозяюшка? Все не собралась ни­как спросить. А в молитве поминать придется.
	Хозяйка не сразу ответила. Встала из-за стола, по­молилась на иконы, громким шепотом произнося:

— Благодарим тя, создателю, яко насытил...

В завершение молитвы отвесила поясной поклон пе­реднему углу. Только собирая ложки и чашки, когда
семья, быстро крестясь, потягиваясь, почесываясь, расхо­дилась от стола, она негромко сказала:
	— Помолись сестрица. Молитвы за меня много тре­буется. За то, вот, за самое, что опять меня зовут Фе-