Вся намазанная, подведенная и полуголая вышла она на эстраду и забасила. Первые две строчки („Я вас люблю, вы мне поверьте“) она спела необыкновенно спокойно и неподвижно, механически, без всякого чувства, как заученный урок, как бы и не имея желания, не ставя своей задачей кого-либо убедить в своей искренности. Пусть читатель не думает, что это была случайность или неудача, артистка старалась это подчеркнуть. Вторую строчку—,„Я буду вас любить до смерти“— она спела внезапно совсем в другом роде, вдвое быстрее, с гримасами, истерическими выкриками, задыхаясь и запрокидывая голову. Певица, быть может, сама того не сознавая, изображала проститутку. Она, примерно, передавала такое содержание: „мне трудно уверить вас и доказать вам, что я люблю, трудно вызвать в себе какие-либо чувства, но не беспокойтесь, я все-таки это сделаю. Вот смотрите, я горяча, страстна, ваша пятерка не пропадет даром“. И это как раз и нравилось. Нравилось потому, что большинство присутствующих здесь мужчин совершенно бессознательно чувствовало что-то очень знакомое и близкое. Поверьте, что если бы эта артистка передала настоящую большую любовь и искреннюю настоящую страсть—это не нашло бы такого отклика и тронуло бы меньше, потому что к этому меньше привыкли, меньше любят. Итак, цыганщина — пропаганда проституции. Она, не имея никакого отношения к песне цыган, ведет свое начало от того времени, когда женщиныцыганки массами заполняли рестораны, кабаки и публичные дома. Дочь степей, — непосредственная и дикая цыганка пела и плясала. Русский купчик, подражая Европе, тянулся к „экзотическому“, „восточному“. Цыганка-содержанка, цыганкапроститутка считалась „женщиной первого разряда“, и потому проституционный мир равнялся по цыганке, подражая ей уменьем петь и плясать. Содержание, однако, вносилось самое обычное проституционное. Оставался только заголовок „цыганский романс“—больше ничего. Запомним же твердо: цыганщина—откровенная пропаганда проституции; эта пропаганда ведется с эстрады наших клубов; ведется тонко, настойчивыми способами, достигающими бесконечно ббльшего эффекта, нежели если бы она проводилась в обычных, так сказать, публицистических формах. Так что, если бы, например, мне лично пришли и сказали, что в таком-то клубе прочтена первая лекция о пользе и красоте проституции, я возмутился и обеспокоился бы несравненно меньше, чем теперь, когда я знаю, что ежедневно в сотнях мест такая пропаганда ведется при помощи необыкновенно сильно и незаметно действующего средства—при помощи искусства. С этим злом мы еще не начинали бороться. Бсякие толстые и тонкие журналы и журнальчики, все мало-мальски уважающие себя музыкальные деятели считают своим долгом во всяком номере, во всяком выступлении разразиться благородным негодованием по адресу „этой бульварщины“. Все это делается „между прочим“, как бы для очистки совести, „на-ходу“, дальше же этого—дело не идет, и практически борьбы с этой литературой не ведется. Наоборот, мутная волна пошлости, цинично-откровенной нэпманской идеологии продолжает усиленное наступление, завоевывает новую подрастающую молодежь, овладевает новыми позициями, часто такими, откуда ей необыкновенно удобно распространять свое влияние: она завоевывает клубы. Мы сидя в центре и не представляем себе, насколько большие успехи сделал этот „легкий жанр“ на местах, особенно на Юге, в приморских городах, в Крыму, на Кавказе, куда массой устремляется так называемая эстрада центра — Москвы и Ленинграда, эта, поистине, армия агентов нэпмановской идеологии. Мне в течение двух недель пришлось в Тифлисе походить по клубам, где почти каждый день—