Новые пути оперы и балета °) А. В. Луначарский Последние этапы в развитии буржуазной оперы После веристской оперы, совершенно параллельно тогдашней литературе, опера пыталась развернуться в импрессионистские формы. Вы знаете, что коHen 19 века был периодом большого упадка энергии буржуазии. Уже этот самый стиль модерн, декаданс говорил, что это не Ни 4е 56ее, а Нп de classe, что это околевает буржуазия. Но она не околела, а, напротив, — других заставила ‘околеть в миллионах экземпляров. Произошел громадный своеобразный подъем настроения. В опере мы видим огромный успех импрессионизма, например, в форме дебюссизма. После войны опера пережила влияние экспрессионизма, явившегося в результате колоссальной боли, с которой интеллигенция, — особенно интеллигенция побежденных стран, — оплакивала огромные военные потери. Первые экспрессионисты были плакальщиками. Это было не пение, а завывание, рыдание, и все течение это сводилось к тому, что нужно кричать, выть, дать в самом сыром и разительном виде „эксприме“, т. е. дать самую убедительную экспрессию того, что копошится в личности, которая хочет себя противопоставить и природе, и обществу. Когда начался процесс стабилизации и буржуазная интеллигенция повеселела, экспрессионизм стал переходить к более жизнерадостным, но не менее лишенным интеллектуального содержания, формам и дал полуджазбандную оперу. Музыка на Западе играет сейчас роль не выразителя каких-то глубоких настроений, конструктора воли к строительству общественных форм. Она играет роль, главным образом, оглушителя. Так смотрит буржуазия на все свои развлечения. В каждом городе есть один или несколько пылающих электричеством кварталов, которые ночью зазывают всякого, от рабочего до банкира, развлечься и вкусить законную награду за свои труды в качестве эксплоататора или эксплоатируемого. Развлечения есть на все цены. Цель их — забыться, потому что никакой другой цели у буржуазии нет; она не может указать никакой’ цели, так как ее хищническая и паразитская сущность противоречит всякой морали, всякой социальной установке. Она говорит: работай, за работу получай плату и эту плату умей сейчас же превратить в наслаждение. Тем более бессмысленно копить, что, может быть, завтра будет война и твои деньги превратятся в черепки, поэтому реализуй их. Увеселения эти сопровождаются музыкой, главным образом, танцевальной. Поэтому музыке придан характер блистательный, оглушительный. Она действует как шипучее вино, очень быстро заставляющее забыть все окружающее и на несколько часов потонуть в блаженстве, которое буржуазия рассматривает, как настоящую зарплату. Булка, пиво или пара штанов — это не есть настоящая заработная плата, а настоящая заработная плата — это приятные оглушители, приятные сладостные наркотики. Поэтому так бессодержательны и эти новейшие западные оперы. В них нет никакого содержания. „Веселить — и больше ничего“, —это их центральная идея. Они себя утверждают как такие блистательные оглушители. Я не буду затруднять вас изложением соответственной параллельной оперы у нас в России, хотя история ее чрезвычайно поучительна. Я’ расставлю только основные вехи для того, чтобы видно было, как это дело шло у нас. У нас музыка Глинки была параллельна поэзии Пушкина. Начиная с Даргомыжского, мы имеем переход к буржуазным формам, к жизни мелкого помещика. Он был ) Окончание. См. „Пролетарский музыкант“. № 5 (13).