CO ~ = an а 4 3 окружен буржуазной средой. Вместе с подъемом буржуазии мы имеем выступление разночинства. Затем мы имеем Мусоргского. Это один из величайших художников народничества. До сих пор это еще Монблан, из которого текут реки искусства. Но дальше последовал срыв народничества. Настроения меняются. Мы встречаем стремление убаюкивать себя какими-то успокаивающими элегическими звуками. Намечается переход к „чистому искусству“, потому что в это время появилась богатая буржуазия, которая дала приют интеллигенции. У нас лоявились большие слои европеизированной буржуазии, которые требовали для себя блестяшей жизненной обстановки. Появилось декоративное искусство, искусство виешне, правда, увлекательное. Так как этой буржуазии присущи были антимонархические тенденции, то отсюда у Римского-Корсакова мы имеем некоторые нотки, которые не чужды нам, некоторые нотки протеста против грубых форм деспотизма. Приближаясь к нашему времени, мы имеем Стравинского с его положением между символизмом и новыми потребностями и формами (я имею ввиду наисовременнейшую музыку, вроде Кшенека и Хиндемита). В известной степени к такого же типа музыке можно отнести „Любовь к трем апельсинам“. Должны ли мы сохранять оперу Вот что мы до сих пор имели. И вдруг революция, и не в Западной Европе, а именно у нас. Революция, открывшая пролетариату доступ к оперному театру, дала возможность выявить его стремление к этой форме искусства. Почему же Большой или Мариинский театр, где музыканты сидели в шубах, дрожали от холода и в паузах дули себе на пальцы, неизменно поднимали каждый вечер свой занавес, хотя бы где-то неподалеку грохотали пушки, и привлекали неизменно большое количество публики, и публики на ббльшую половину пролетарской? Потому что эта форма театра давала большую радость искусства, с точки зрения изображения жизни приподнятой, в необычайно яркой красочности, в праздничной выразительности. К этому прибавлялось мастерство вообще, — мастерство пения, музыки и танца, т. е. законченность исполнения, которую рабочие в высшей степени ценят. Они хотят, чтобы было „здорово сделано“, чтобы чувствовался настоящий мастер. И, наконец, здесь был синтез искусств, которого нет в драме. г Рабочий жил всегда вне сферы искусства. Ленин говорил, что мы должны искусство, которое произвели дворяне, чиновники и капиталисты, дать народу. „Как это, — буржуазное искусство?“ Да каждого из нас, если б мы это сказали, да еще без оговорок, взяли бы под жесточайший обстрел. А в программе партии именно так и сказано, о пролетарском искусстве там ничего не было написано. Конечно, это не остается правильным для нашего времени. Теперь центр тяжести должен быть перенесен на новое художественное творчество. Но тогда у нас никакого художественного творчества не было и, понимая, что его в более или менее зрелой форме не будет в ближайшее время, Ленин говорил: дайте почувствовать рабочему, который завоевал мир, что все лучшее из достояния буржуазии принадлежит теперь ему. Это было в высшей степени мудро и правильно. И до сих пор роскошными театрами буржуазии пролетариат пользуется как местом своих праздников, потому что он любит яркие краски, хорошую, монументальную музыку, торжественные движения и Т. д. Этот театр сохранил свое обаяние до настоящего времени. Очень часто самый настоящий пролетарий скажет вам, что он с большим удовольствием смотрит современную драму и понимает ее первенствующее значение для нашего времени, но что он не хочет ограничивать ею весь театр и, смотря, например, „Кармен“, он получает самый настоящий отдых и жизненную зарядку. Я вижу, скажет он, здесь жизнь яркую, хотя она и неё так представлена, как бывает в реальности, я вижу человека, который не ходит, а танцует, не говорит, а поет, и буду радоваться этому, 1 *