(564)

1

№

газета

литературная

B. В. В Е Р Е С А Е В О Вересаеве как художнике - ис­торике русской интеллигенции писа­лось достаточно, но это лишь часть большой и разносторонней творче­ской деятельности писателя. В более ранних своих произведени­ях: «Без дороги», «Поветрие», «На повороте» Вересаев показывает своих героев в процессе мучительных ис­каний путей и смысла жизни. Герои этих произведений в большей части обретают свой путь в борьбе, в прео­долении отживших идеологий. Вслед за повестью «К жизни», на­писанной в 1908 году, Вересаев вы­пускает в свет двухтомную работу «Живая жизнь» (ч. 1 - о Достоев­ском и Льве Толстом и ч. 2 - Апол­лон и Дионис - о Ницше). В этой работе Вересаев противопо­ставляет утверждение и радостное приятие жизни у Льва Толстого - философии пессимизма и культу стра­дания у Достоевского и Ницше. Помимо большой самостоятельной и совершенно бесспорной ценности, ра­бота Вересаева имела по тому време­ни большое общественное значение как борьба с моральным и литера­турным распадом, представителями которого являлись Мережковский, Бердяев, Вячеслав Иванов, Арцыба­шев, Сологуб. Леонид Андреев и др. Мистический анархизм Леонида Ан­дреева дошел в эти годы упадка своего апогея, Опоганивание китера­туры и живой человеческой жизни культивировалось Ф. Сологубом, M. Арцыбашевым и А. Каменским. Арцыбашев в «Санине», говорит Вересаев, развенчивал все пенности жизни и единственную радость ее ви­дел в «круглых коленях» и «выпук­лых бедрах» красивых женщин. Ге­роиня романа Лида изображается как молодая, гибкая «кобылица», за ко­торой сладострастно следят офицеры. Сам же герой романа, Санин пооче­редно увлекается сначала сестрой Ли­дой, затем ее подругой и, наконец, деревенской девушкой. Идеологом эпохи провозглашается Мережковский, об ясняющий неудачу революции ее безрелигиозностью и об являющий Достоевского «пророком русской революции». Вячеслав Иванов проповедывал «эллинскую религию страдающего бога» Диониса и оруди­ем познания считал мистический эк­стаз. Никогда еще культ Достоевского не стоял так высоко, как в эту эпоху общественного и литературного рас­пада. «У Ницше, говорит Вересаев, бралась не здоровая часть его уче­ния - страстное богоотрицание, борь­ба с мистикой, призыв возвратить земле ее смысл, а его аморализм, презрение к демократии, проповедь «пессимизма силы», трагического пре­одоления жизни, диониссийского по­тружения во всякого рода «бездны». Противопоставляя Льва Толстого Достоевскому, Вересаев говорит: «…Жизнь человечества - это не тем­ная яма… это светлая, солнечная де­рога, поднимающаяся все выше и вы­ше к источнику жизни, света и це­лостного общения с миром!». Толстой знает, говорит Вересаев, что жизнь, несмотря на все наличие зла в ней, «может быть безмерно прекрасна, лю­ди могут быть захватывающе счаст­ливы, - это он энает и чувствует крепко, всем существом своим, жизнью. А вот -- жизнь исковеркана до самого основания, люди жалки и несчастны… И Толстой на весь мир кричит, что в уродство и грязь прев­ращена священная жизнь, что нель­зя людям мириться с таким кощун­ством, Он (Толстой) видит, как люди устраивают себе внешне-красивую, легкую, беструдовую жизнь и видит, как миллионы других людей принуж­даются работать за них и на них, отрывая себя от всех радостей жиз­ни. И люди, ослепленные привычкою, новой трактовке показал отношение к жизни Льва Толстого и Достоевско­го. Выступая против теоретиков упад­литерату­Ницше, Тов. Степанова, тульская Вере­совместной работе в неле­его, в сер­как телеграм­«Хочу, мину­пожатие Вереса­присутствова­сло­револю-; советскаяЛистья при­же и прекрас­ного здания, мы являемся признание честно сов­бодро­H. АНГАРСКИЙ К 50-летию ЛИТЕРАТУРНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ не замечают этой преступной неле­пицы, думают, что иначе и не мо­жет быть…» («Живая жизнь»). Радостное, здоровое восприятие жизни неотделимо у Толстого от его беспощадной критики основ буржу­азно-капиталистического мира. Вере­свев правильно поступил, выделяя эту сторону миросозерцания Толстого и отвергая всю его непротивленческую философию. Как ни устраивай жизнь, говорит Достоевский, ничего не изменишь, ибо соновное зло лажит не во внешней жизни, а в самом человеке. «Зло для Толстого, говорит Вереса­ев, конечно, не таково. Оно для него­не гнилая проказаи не черная та же туча, на долгие века закрывшая свет жизни от страдальца. На пре-

СКА З О Ч НИ К Константин ПАУСТОВСКИЙ Позвольте вам сказать, сказать, Позвольте рассказать, Как в бурю паруса вязать, Как паруса вязать, Позвольте вас на салинг взять, Ах, вас на салинг взять! И в руки мокрый шкот вам дать, Вам шкотик мокрый дать! Старом Крыму мы были в доме Грина. Он белел в густом саду, зарос­шем травой с пушистыми венчиками. В траве, еще свежей, несмотря на позднюю осень, валялись листья оре­ха. Слабо жужжали последние осы. Маленький дом был прибран и без­молвен. За окнами легкой сизой тучей лежали далекие горы. Простая и суровая обстановка была скрашена только одной гравюрой, ви­севшей на белой стене,портретом Эдгара По. Мы молчали, несмотря на множест­во мыслей, и с волнением осматри­вали суровый приют человека, обла­давшего даром могучего и чистого во­ображения. Этот человек - бесконечно одино­кий и не услышанный в раскатах ре­волюционных лет - сильно тосковал перед смертью о людях. Он просил привести к нему хотя бы одного чело­века, читавшего его книти, чтобы уви­деть его, поблагодарить и узнать, на­конец, запоздалую радость общения с людьми, ради которых он работал. Но было поздно. Никто не успел при­ехать в уонувший, далекий от же­лезных дорог провинциальный город. Грин попросил поставить его кро­вать перед окном и все время смот­рел на горы. Может быть, их цвет, их синева на горизонте напоминала ему любимое и покинутое море. Только две женщины, два человека пленительной человеческой простоты были с Грином в дни его смерти - жена и ее старуха-мать. Перед уходом из Старого Крыма мы прошли на могилу Грина. Камень, степные цветы и куст терновника с колючими иглами - это было все. Вдали желтели степи, было видно море за Феодосией и полукрут гор, за­росших густым буковым лесом. Все зарастало, Едва заметная тро­пинка вела к могиле. Я подумал, что через много лет, когда имя Грина будет повторяться с любовью, люди вспомнят об этой могиле. Но им придется, может быть, раздвигать миллионы густых веток и мять михлионы высоких цветов, чтобы найти ее серый и спокойный камень. «Я уверен, - сказал мой спутник, когда мы выходили из города на старую почтовую дорогу, - что наше время - самое благодарное из всех эпох в жизни человечества, Если раньше могли быть никому неизвест­ными мыслители, писатели и поэты, то теперь этого не может быть и не будет. Мы выжимаем из прошлого ценности, как виноградный сок, и превращаем в крепкое вино. А этото бродящего сока в книгах Грина очень и очень много». Я согласился с ним. Маленький белый город лепился на последних отрогах Крымских гор. Ве-В ковые орехи протягивали черные вет­ви над узкими улицами. У подножья деревьев сидели сонные старики. Они торговали овощами и дешевыми фео­досийскими папиросами Мы пришли в Старый Крым по за­росшей почтовой дороге. Она терялась в ущельях среди сухого кустарника и букового леса. Лес уже опадал. Колеи были засы­паны рыжими листьями. Кое-где еще доцветали желтые одуванчики, но вся трава уже высохла. орехов лежали на пыльной земле большими зелеными пятнами. Редкие прохожие давили их чувяка­ми. Тогда острый запах возникал в тени вянущих деревьев и долго не исчезал. всеГора Агармыш бросала синий от­свет на заброшенный город. В Старом Крыму провел последние дни своей жизни и умер писатель Грнн - Александр Степанович Гри­невский. Жизнь Грина была бесконеч­но печальной и горестной жизнью бродяги и отщепенца. Грин создал в своих рассказах не­вероятный мир, полный заманчивых событий, сильных человеческих чувств и приморских праздников. Он был суровый сказочник и певец встре-ппортов, Его ра морских лагун и портов. Его расска­зы вызывали легкое головокружение, как запах раздавленных цветов и свежие, печальные ветры. Почти всю жизнь Грин провел в ночлежных домах, в грошевом, непо­сильном труде, в одиночестве и недо­едании, Он был грузчиком, золотоис­кателем, матросом, банщиком, нищим, но прежде всего - неудачником. Взгляд его остался чист и наивен, как у мечтательного мальчика. Он не замечал окружающего и жил на об­лачных и веселых берегах. В последние годы перед смертью в словах и рассказах Грина появились первые намеки на приближение его к нашей действительности. Романтика Грина была мужествен­на, весела и блестяща. Он возбуж­дал в людях неистовое желание раз­нообразной жизни, полной риска и «чувства высокого», жизни, свойствен­ной исследователям, мореплавателям и путешественникам.

на русском языке выпускает Гослитиздат Н. Шатерникова. худ. Ф. Константинова.

Полное собрание од Горация в переводах размерами подлинника но гравюрами на дереве

н и И Э ПОХИ ДО КУМЕНТ Еще один документ героического года, итоги которогос гордостью под­водят сейчас миллионные массы ра­бочих и колхозников нашей страны. Стенографический отчет совещания передовых комбайнеров и комбайне­рок с членами ЦК ВКП(б) и прави­тельства, выпущенный Партизда­том, второй вклад в серию незабы­ваемых книг о стахановцах. На этот раз речь идет о стахановцах социа­листических полей, о водителях ком­байнов, больших и сложных машин, в которых воплощено бурно растущее техническое вооружение нашего кол­хозного хозяйства. Комбайны уже в этом году сыграли большую роль в росте урожая, в преодолении потерь зерна. С каждым годом вместе с ро­стом числа комбайнов будет расти и их значение в деле осуществтения выдвинутого на совещании великим Сталиным лозунга: «… мы должны уже теперь готовиться к тому, чтобы довести в ближайшем будущем, го­да через три-четыре, ежегодное про­изводство хлеба до 7-8 миллиардов пудов». В речах выступавших на совеща­нии мастеров комбайнного дела, ны­нешних орденоносцев, таких, как По­лагутин, Пономарева, Колесова, Аге­ев, Борин и другие, давших от 600 до 1 000 гектаров в сезон, звучала ра­дость людей, которые полной грудью вдыхают свободный воздух нашей социалистической страны, великой которые видят перед собой широкую дорогу к овладению техникой, науч­ными знаниями, всеми дарами куль­турной и веселой жизни. Вместе с тем эти речи образец окромности, дело­витости, четкого понимания задач, поставленных партией перед техни­ками социалистического земледелия. После каждой почти речи мастера сельскохозяйственной техники обме­нивались благодарными и радостны­ми рукопожатиями с товарищем Ста­линым и его ближайшими соратни­ками. В этих рукопожатиях неэримо

d

присутствовало обещание, так горя­чо прозвучавшее в письме комбайне­ров т. Сталину: «Мы клянемся не сдать поста первых рулевых в на­шей стране. Мы клянемся убрать в будущем году не меньше 600 гекта­ров на «Коммунаре» и 700 гектаров на «Сталинце». Выступления передовых комбай­неров и комбайнерок на совещании свидетельствуют о громадных успе­хах нашего колхозного земледелия, о большом политическом и культур­ном под еме в массах колхозной мо­лодежи, о производственном и обще­ственном росте девушек-колхозниц, зажиточной жизни, которая обеспече­на всякому честно и творчески рабо­тающему «водителю чудесной маши­ны». И гениальным обобщением этих глубоких перемен, этих исторических успехов, достигнутых миллионами под руководством большевистской партии, является завершившая сове­щание речь товарища Сталина. С предельной простотой эта короткая речь вождя партии и народа форму­лирует итоги наших побед и дальней­шие пути борьбы на зерновом фрон­те. Выдвитая задачу добиться через три-четыре года урожая в 7-8 мил­лиардов пудов, товарищ Сталин с исключительной четкостью еще раз подчеркивает важнейшне условия ре­шения этой задачи: «Главное теперь в том, чтобы налечь на кадры, обу­чить кадры, помочь отстающим ос­воить технику, выращивать изо дня в день людей, способных освоить технику и погнать ее вперед. В этом теперь главное, товарищи». Книга, собравшая воедино глубо­чайшие мысли гениального вождя трудящихся всего мира и простые ре­чи рядовых бойцов великой армии социализма, согретая исключительной близостью трудящихся к большеви­стской партии, к великому Сталину, войдет, как ценный вклад, в каждую заводскую и колхозную библиотеку, в обиход каждой партийной организа­ции города и деревни, она будет долго учить сталинскому стилю рабо­ты каждого большевика, каждого ра­Л. ЧЕРНЯВСКИЙ. бочего и колхозника. МОЕй ЖИЗНИ» ционной молодежью семидесятых го­дов, с талантливыми молодыми учи­телями, с честными и добрыми тру­жениками-пролетариями, вроде стря-

подпольная работница, знавшая красной земле -- прекрасное, создан­ное для счастья, человечество. Вокруг него - непреходящий свет и трепет радостной жизни. Жизнь эта со всех сторон окружает человека… хлещет в душу бурными потоками кипучей ра­дости и счастья. А человек в безум­ном каком-то помрачении отворачива­добы ет глаза от света, строит вокруг се­бя какне-то стены и перестенки, опу­тывает себя веревками. Сбросить ве­ревки, разметать преступные раз еди­няющие стены, … и жизнь широко распахнется перед человеком в веч­ной, неисчерпаемой радости своего бытия». Заслуга Вересаева заключается в том, что он не только восстал против гнили и распада в эпоху злейшей реакнии, но и в совершенно

 

Он вызывал упорное желание уви­деть и узнать весь земной шар. Это желание было благородным и волну­ющим. Этим он оправдал все, что на­писал. Язык его был прекрасен. Беру от­рывки наугад, открывая страницу за страницей. «Где-то высоко над головой, пере­ходя с фальцета на альт, запела одн­нокая пуля, стихла, описала дугу и безвредно легла на песок рядом с по­тревоженным муравьем, тащившим какую-то очень нужную для него па­лочку». «Он слушал игру горнистов. Это бы­солдатского дня, ла странная поэзия элег элегия оставленных деревень, мелан­холия хорошо вычищенных штыков». «Зима умерла. Весна столкнула ее голой, розовой и дерак перзкой ногой в сырые овраги, где, лежа ничком в ви­де мертвенно-белых, оттаявших пла­стов снега, старуха дышала еще в последней агонии холодным паром, но слабо и безнадежно».

«Совещание передовых комбайне­ров и комбайнерок СССР с членами ЦК ВКП(б) и правительства». Парт­издат. 1935 г. «ИСТОРИЯ Лучший подарок к исполнившему­ся 70-летию рождения А. И. Свирского и 45-летию его литературной деятель­ности поднесло юбиляру издательст-

Мы вышли в горы. Солнце кати­лось к закату. Его чистый диск кос­нулся облетевших лесов. Ночь уже шла по ущельям, и в сухих листьях шуршали, укладываясь спать, птицы и горные мыши. Первая звезда задрожала и остано­вилась, как золотая пчела, растеряв­шаяся от зрелища осенней земли, плывущей под ней глубоко и тихо. Я оглянулся и увидел в прорезе ущелья тот холм, где была могила Грина. Звезда блистала прямо над ним.

во «Советский писатель», выпустив­.пухи Оксаны, училищного истопника шее отдельной, книгой его художе­ствепные автобиографические очер­ки. Книга является хорошим подар­ком и советскому читателю. Об емистую книгу А. И. Свирского, читаешь с большим интересом. Силь­ное впечатление производят набросан­ные широкими и сочными мазками портреты разнообразных представи­телей буржуазно-помещичьей России. В постоянных скитаниях провел ав­тор первую треть своей жизни: Жи­томир, Одесса, Петербург, Орел, Моск­ва, Севастополь, Ташкент, Тула, Ял­та и Бухара. Он сталкивался и подол­гу живал с очумелыми от бессмы­сленной муштры солдатами, с жад­ными и нравственно-растленными торговцами-эксплоататорами, с засу­шенными казенными педагогами. Во время погромов и усмирений его избивали вместе с таджиками и та­тарами, русскими крестьянами и ев­рейскими ремесленниками. Редкими, случайными ласками, скупыми улыб­ками дарили его встречи с револю­Филиппа, институтскогосторожа Станислава, слесаря Перельмана, ра­ботницы прилавка и рабыни торгов­ца Сони. В обстановке всеобщего унижения эксплоатируемых масс, душевной при­ниженности и забитости трудового на­рода запечатлелись в его памяти ду­шевные встречи со столяром Тарасе­вичем, рабочим в хлебных амбарах Зайдеманом, ломовыми извозчиками братьями Брик. Своими смелыми вы­ступлениями против погромной банды эти труженики показывали ему при­мер самоотверженной борьбы с бур­жуазией и помешиками. Много десятилетий прошло со вре­мени описываемых А. И. Свирским событий и переживаний (70-80-е го­ды XIX столетия). Но, как правиль­но говорит в предисловии сам автор. его книга проникнута еще живой и кипучей ненавистью к прошлому. Вот эта ненависть к проклятому прошло­му, пронизывающая книгу А. И. Свир­ского, вызывающая чувство любви к страдающим от всякого вида насилий со стороны собственников и эксплоз­таторов, и является самым ценным качеством его «Истории». ГО Д» C. ШТРАЙХ. па - всюду, наряду с безыменными персонажами, мелькают всем извест­ные исторические имена. Это - ост­роумие, примененное кстати. Оно изо­бличает у автора зоркость и умение находить мелочи, спрятанные от ле­нивых и нелюбопытных глаз. Поэто­му мы готовы простить ему вводя­щую в заблуждение экспозицию пове­сти. Она переходит в исторический фельетон, где намеченный персонаж скрывается за частоколом умело по­добранных фактов, чтобы снова поя­виться в конце. Такова судьба ма­ленького человека, впрочем полно­стью отразившая свою эпоху. Может быть, иначе то, что мы условно на­зывали «историческим фельетоном», строить было нельзя: «Не как психо­лог, и не как портретист хотел бы я смотреть на людей, Я хотел бы изу­чить место, какое люди занимают в своем времени». Так об ясняет автор свои задачи. На фоне своего времени портреты людей кажутся иными, чем в домашней обстановке. Незначитель­ные черты неожиданно приобретают глубину, другие, наоборот, стираются и исчезают. Уметь показать это изме­ноние человетесного вица­несомнен­сутствует особым образом - от га­зетного об явления до крупной даты, знаменующей перелом в жизни эпо­хи. Едесь частное подчинено общему, стиль эпохи слагается из накопления чегедующихся в своем значении фак­тов. История карабина и игольчатого ружья оказаласьсимволической. Весь конец века проходит под зна­ком уоовершенствования орудий ис­требления. Четкие определения, превосходные формулировки и небольшие, сжатые описания - в этом проявилось ма­стерство писателя. K. ломс.

Грин хорошо выдумывал старые матросские застольные песни: Не шуми, океан, не пугай. Нас земля напугала давно. В южный край, В светлый рай Приплывем все равно! Он выдумывал и другне песенки, шутливые. 

«Стихи о Кахетии» Н. Тихонова выпускает издательство «Советский писатель». Иллюстрации Тамары Абакелиа.

Из книги «Черное море».

МЕСЯЦ В ВАРШАВЕ н Л. н и к у л и

Редуты, где играют ученики извест­ного польского артиста Остэгва. В подвальном этаже, в круглом и низ­ком зале, без занавеса и рампы мо­лодые артисты играют пьесу, кото­рая называется «Теория Эйнштейна». Содержание легко рассказать вкрат­це. Это анекдот о том, как конец на­учного доклада о теории Эйнштейна, вместо профессора продиктовала сте­нографистке горничная.Профессор прочел доклад полностью в научном обществе, и там с трудом заметили, что материалистический по мысли доклад кончается клерикальной, по­повской болтовней, сочиненной глу­пенькой горничной. Однако эта история, ничем не повредила профес­сору. Наоборот, клерикальные круги делают ему славу и упрочивают его благосостояние. Вот и все содержа­ние пьесы. Нельзя сказать, чтобы это была беззлобная комедия, Тема пьесы «Теория Эйнштейна» - ори­гинальный и интересный материал для комедии. Вот, пожалуй, самое положительное, что можно отметить в репертуаре варшавских театров. III Эти путевые заметки были бы не­законченными, если бы в них ни­чего не было сказано о встречах с литераторами. К сожалению, эти встречи были очень короткими и по­верхностными, и в этом нисколько не повинен автор «путевых заметок». Несколько реплик, брошенных писа­телем Каден-Бандровским и поэтом Казимиром Вежинским, не могут из­менить разобщения между современ­ной польской литературой и литера­турой нашей страны. Слишком ши­рока пропасть между советской ли­тературой и литературой страны, ко­торая волей правительственных кру­фашистевокодя тят эти официальные связи. Они ни­чего не ждут от страны, где лите­ратура и искуство находятся под фельдфебельским сапогом Геббельса. Одно отрадное воспоминание - строфы из «Медного всадника» Пуш­кина, переведенные поэтом Тувим. Это настоящая поэзия, передающая и силу и мудрость нашего Пушкина. Пушкин прозвучал на польском язы­ке почти так же, как он звучит в подлиннике. В этом успех и победа большого польского поэта Тувима. Хорошо еще то, что этот успех поль­ской поэзии как бы приурочен к сто­летней годовщине со дня смерти великого национального гусского

руки к рабочим и гибнут в застенках Лудской каторжной тюрьмы, II Я уже говорил о Театре Польском и трагедии «Кордиан», которую ви­дел два месяца назад. Месяцем рань­ше в Театре Польском шел «Король Лир». Лучший, серьезнейший театр Польши на протяжении двух меся­цев должен был дать две ответствен­ные премьеры. На протяжении целого сезона он даст шесть новых поста­новок. При такой стремительной и не­достаточно продуманной работе нель­зя ожидать значительных успехов польского театра. Когда театр в зна­чительной степени зависит от кассы, когда спектакли «Короля Лира» про­ходят при полупустом зале, дирекция театра принуждена торопить своих сотрудников. Вот почему выдающий­ся режиссер Шиллер иногда повто­ряется в своих композициях, вот по­чему пластический рисунок ролей по­вторяется в трагедии Шекспира и в трагедии Словацкого. Получается опасный шаблон, а громоздкая пыш­ность спектакля становится просто раздражающей Но нельзя не отдать должного мастерству актеров. При таком стремительном темпе работы актеры все же поддерживают тради­ции польского театрального мастер­ства, Одно только можно сказать на­перед: не ищите общественного зна­чения в шекспировском спектакле, в «Лире» Театра Польского. То, что яв­ляется обязательным для наших ре­жиссеров, необязательно для поста­новщика пьес Шекспира в Варшаве. И, может быть, поэтому варшавский «Король Лир» оставляет впечатление пышного оперного зрелища, и только. квар-Стоит еще посмотреть бытовую ко­медию «Пан Дамазий» в исполнении вненужентех подених, актеров казана как страница мерзкого быта мелкопоместных помещикоб, изобра­жается безоблачно, благодушно и не вызывает у зрителей ничего. кроме снисходительной улыбки. Можно бы­ло бы еще сказать кое-что об опер­ном театре, но тут лучше всего со­слаться на общественное мнение. В то время, когда я был в Варшаве, там очень обижались на то, что ди­ректриса Большого театра, некая гос­пожа Крулевич-Вайда. для того, что­бы поправить дела, ставила на сцене старейшего Большого оперного театра оперетту «Роз-Мари». Но если зритель хочет ощутить дух молодости и некое движение театраль-

ляки!», польский юноша, поднимаю­щий молодежь на борьбу с позоло­ченным идолом - Николаем I, на­ходит отклик в сердцах современных зрителей. Он трогает даже нас, лю­дей из другого мира. Но есть раз­ница в том, ради чего боролись за польскую независимость патриоты­шовинисты и за что бились настоя­щие революционеры, Для героев-ре­волюционеров, погибавших в царских тюрьмах и в рудниках Сибири, зна­чение слов «независимая Польша» не затмевало значения слова «интерна­ционал». Они представляли себе Польшу свободной страной, благосо­стояние которой строится не на экс­плоатации рабочего класса и угнете­нии национальных меньшинств. Ме­жду тем патриоты - шовини­сты - видели новую и независи­мую Польшу сильным империалисти. ческим госудагством, великой держа­вой, по примеру Яна Собесского топ­чущей крестьян украинской и литов­ской национальности. В этом … рас­хождение во взглядах между писате­лями нашей страны и некоторыми писателями Польши. В тот вечер, когда со сцены Те­атра Польского звучали стихи Сло­вацкого, и артисты позировали во­круг декламирующего Кордиана, яснее, чем когда-нибудь, представля­лась современная Польша. Ужасаю­щая нищета деревень, рабочие талы Варшавы, Воля, Охота, еврей­дато гведо мищоты редно вуалировано и по возможности при­крыто, здесь, в Польше, выступает как под увеличительным стеклом. Ка. толическая реакция, непримиримость аристократии и крупного капитала, надменность военщины, самоуправ­ство тайной и явной полиции, про­дажность чиновников - все это темы польского поэта и писателя, кото­рый найдет в себе мужество на­писать правду о современной Поль­ше. Такой поэт найдет пламенные слова и напишет о том, как люди, ви. девшие своего злейшего врага в гер­манском империализме, заключили соглашение с фашис ской Германией. Такой писатель нап шет о современ-

ного бряцания оружия в лагере поэ­тов польского империализма. Если я не ошибаюсь, господин Парандовский кстати вспомнил одно из замечатель­ных стихотворений Маяковского, те стихи, в которых говорится о памят­нике маршалу Иосифу Понятовскому в Варшаве. Иосиф Понятовский ука­зывает воинствующим жестом в сто­рону Днепра, в сторону советской Украины. Г-н Парандовский усомнил­ся в том, указывает ли маршал По­нятовский именно в ту сторону, где находится наш Киев. После обстоя­тельного обсуждения этого вопроса он все же пришел к заключению, что маршал указывает именно в сторону советской Украины. Но никаких вы­водов из этого воинственного жеста польский литератор не делает. Жест, мол, жестом, а никакого тяготения на Восток у польского маршала не было, и потомки его, по уверению г-на Па­рандовского, тоже не таят никаких завоевательных планов. Но вот в Ла­зенках вы видите другой памятник. Это монумент королю Яну Собесско­му. Конь короля Яна Собесского топ­чет копытами двух поверженных лю­дей, Один из них - турок, а дру­ойукраинец. Украинские кре­стьяне, приезжающие с крессов, из Западной Укранны, рассматривают отот монумент не в качестве памятни­между-авнему прошлому, но как живое напомпнание о современности. Слиш­ом детя них памятен всадник в по­именно Если говорить об основной теме льокой литегатуры, лейтмотиве, овунашем в произвелениях классиков и в произведениях современных поль­ских писателей, то эта тема и лейт­мотив есть призыв к борьбе за не­зависимость Польши, воспоминание об этой борьбе. Пьеса «Кордиан» Словацкого (ко­торую я видел в ноябре 1935 г. на сцене Театра Польского в Варшаве)- один из самых значительных приме­ров этой основной темы польской ли­тературы Идея борьбы за независи­мость отражена здесь с особенной си­лой и яркостью. Польский юноша Кордиан, обращающийся к городу и миру с трагическим призывом «По-

I Артисты Художественного театра вспоминают свои гастроли в Варшаве. в предвоенное время. Это была пора общественного бойкота всего, что шло из царской России, эпоха бойкота русского языка, насильственно навя­зываемого полякам руссификаторами «Царства польского». Еще десять лет назад человек, не знающий польского языка и обра­щающийся по-русски к жителю Вар­шавы, иногда не получал ответа, В течение десяти лет постепенно забы­лись старые обиды. Пожилые люди, знающие русский язык, молодежь, интегесующаяся современной культу­рой Страны советов, воспринимают литературу на русском языке как не­что родственное и близкое националь­ной культуре Польши. Мицкевич писал о разобщении, ко­торое существовало в его время ме­жду польской и русской литерату­рой, Между тем Мицкевич был бли­вок к кружку Пушкина и, правду сказать, у него было, пожалуй, боль­Ше связей с русскими литераторами, чем у современных поэтов Польши с советскими поэтами. Чья тут вина? На этот вопрос мне приходилось не раз отвечать в Варшаве. Я ста­рался, как мог, ответить на этот во­прос, ответ был достаточно ясным и касался он той перемены в народной ориентации, которая про­изошла за последний год в Польше. Влявесть правящих прутов Польни ниях между двумя странами. Отвра­тительные выходки некоторых поль­ских журналистов, оскорбительные для нашей страны и для нашего на­рода, тоже не прошли бесследно. И, однако, значит ли это, чте поль­ская литература и польское искус­ство не вызывают известного интере­са в наших литературных кругах Ра­зумеется, я не говорю здесь о реак­ционных и шовинистических кругах польской литературы: политичесная близость между германскими наци и польскими шовинистами только укре­пила позиции этих кругов. Некоторые польские литераторы де­дают вид, что не слышат воинствен­

A. Свирский, История моей жизни, «Советский писатель». Стр. 566. М. 1835. «186 9 Историческая хроника или повест­вование основывается на неизбежной связи больших и малых событий. Анекдотические подробности быта ри­суют особенности эпохи, а поступки самого заурядного героя могут для вдумчивого наблюдателя открыть до­ступ в тот архив, где сразу распахи­ваются широкие ворота истории. Так некий Шульц, скромный немецкий обыватель, служивший в последние годы жизни общим посмешищем в кабаках Вены, оказался связанным с саксонским фабрикантом карабинов Кеферлейном, и следовательно, с ми­ровыми событиями эпохи. Эпоха, несмотря на свою серость и мало эффектный среднебуржуазный уклад, была во многих отношениях замечательна, 1869 год - канун кру­шения наполеоновской Франции и возвышения об единившейся Герма­нии. В 1869 г. взят город Хакодате и японские феодалы разбиты. 14 ноября на берегу канадской реки в Северо­американских штатах произошло пос­леднее в истории сражение с индейца­ми. Всем этим событиям предшество­вала удача Кеферлейна. Изобретенный занованая легкость и удобство, Но этот же ка­рабин облегчил победу над ними. Собственно победило игольчатое ружье. Оно требовало от выстрела до выстрела паузы в девять секунд, карабин Кеферлейна - минуту и двадцать секунд. После того как был побежден карабин, окончилась и сла­ва Кеферлейна. Об этой поучительной истории рассказывает Борис Лапин в своей небольшой исторической по­вести. Перелистывая старые журна­лы и связывая мелкие события, он провел несколько любопытных парал­лелей. Европа, Амерчка, снова Евро­Борис Лапин, «1869 год», Гослит­издат, 1935 г.

ных Кордианах, которые простирают ного искусства, он идет, в Институт поата.