литературная газета № (566) К гастролям Ленинградского оперного театра в Москве, Арт. Е. (опера Желобинского государственного академического Малого Красовская в роли Александрины «Именины»)

M O P E В А Л Е Н Т И Н К АТ А Е В оставляли никаких сомнений в том, что несколько дней назад в открытом море прошел заграничный корабль. Между тем солнце еще немножко поднялось над горизонтом. Теперь уже море сияло не сплошь, а лишь в двух местах: узкой и длинной полосой на горизонте и десятком ослепительно белых звезд, попеременно вспыхивав­ших в зеркале ложившейся на песок волны. На всем же остальном своем громадном пространстве море свети­лось такой нежной, такой грустной голубизной августовского штиля, что невозможно было не вспомнить: Белеет парус одинокий В тумане моря голубом… - хотя и паруса нигде не было вид­но, да и море ничуть не казалось ту­манным. Петя залюбовался морем. Сколько бы на него ни смотреть, оно никогда не надоедает. Оно всегда разное, новое, неожиданное. Оно ме­няется на глазах, по десять раз на дню. То оно тихое, светлоголубое, в не­скольких местах покрытое длинными дорожками штиля. То оно ярко-синее. пламенное, сверкающее. То оно игра­ет барашками. То, под свежим вет­ром, становится вдруг темно-индито­вым, шерстяным. точно его гладят против ворса. То налетает буря, и оно грозно преображается: штормовой ве­тер гонит крупную зыбь, по гри­фельному небу летают с криком чай­ки, взбаламученные волны волокут и швыряют вдоль берега тело дохло­го дельфина. Резкая зелень горизон­та стонт зубчатой стеной над бурыми обломками шторма, малахитовые до­ски прибоя, исписанные беглыми зиг­загами пены, с пушечным громом разбивающиеся о берег, и эхо звенит бронзой в заглушенном воздухе, на­оыщенном тонким туманом брызг во всю громадную высоту обрыва. Но главное очарование моря заклю­чалось в какой-то тайне, которую оно всегда хранило в своих простран­ствах. Разве не тайной было его фсфори­ческое свечение, когда в безлунную июльскую ночь рука, опущенная в черную, теплую воду, вдруг озарялась, вся осыпанная голубыми искрами? Или движущиеся огни невидимых судов и бледные медлительные вспы­шки неведомого маяка? Или число песчинок, непостижимое человеческо­му уму? Разве, наконец, не было полным тайны видение взбунтовавшегося броненосца, появившегося однажды очень далеко в море, в виду берегов? Его появлению предшествовало ви­димое за сорок верст зарево пожара в Одесском порту. Тотчас разнесся слух, что это горит эстакада. Затем было произнесено слово: «Потемкин». Мятежный броненосец «Князь Потем­кин Таврический» стрелял по Одессе.

Низкое ослепительное солице било в глаза. Море под ним горело во всю свою ширину, как магний. Степь об­рывалась сразу. Серебряные кусты дикой маслины дрожали, окруженные кипящим воздухом, над пропастью. Крутая дорожка вела зитзагами вниз. Петя привык бегать по ней босиком. Башмаки стесняли мальчика. Подо­швы неуклюже скользили. Ноги сами собой бежали вниз. Их невозможно было остановить. До первого поворота Петя еще кое-как боролся с силой земного притяжения, подворачивая каблуки и хватаясь за сухие нитки корней, висящие над дорожкой. Но корни рвались, из-под каблуков сы­палась глина, мальчик был окружен облаком пыли, тонкой и коричневой, как порошок какао. Пыль набивалась в нос, в горле першило. Пете это на­доело. Э, будь, что будет! Петя взмахнул руками и, очертя голову, ринулся вниз. Шляпа коло­тилась за спиной, матросский ворот­ник развевался, колючки впивались в чулки, и мальчик, делая громадные прыжки по саженным ступеням есте­ственной лестницы, задыхаясь, со всего маху вылетел на сухой и хо­лодный, еще не обогретый солнцем песок берега. Чтобы добраться до воды, нужно было пройти шагов тридцать по вяз­кому, глубокому песку удивительной белизны и тонкости. Сплошь истыкаһ- ный ямками вчерашних следов, оп­лывших и бесформенных, песок этот напоминал мэнную крупу самого пер­вого сорта. Он полого, почти неза­метно сходил в воду. И крайняя его полоса, ежеминутно покрываемая широкими языками белоснежной пе­ны, была сырой, лиловой, гладкой, твердой и легкой для ходьбы. Чудеснейший в мире пляж, растя­нувшийся под обрывом на сто верст от Карално-Бугаза до гирла Дуная­тогдашней границы Румынии, казал­ся диким и совершенно безлюдным в­этот ранний час. Чувство одиночества охватило мальчика с новой силой. Но тецерь это было совсем особое. гордое и мужественное одиночество Робинзона на необитаемом острове. Петя стал присматриваться к сле­дам. У него был опытный, проница­тельный глаз искателя приключений. Он был окружен следами. Он читал их, как открытую книгу Майн-Рида. Серые угли и черное, обожженное пятно на стене обрыва говорили о том, что ночью к берегу приставала лодка туземцев, и они приготовляли на костре пищу. Лучевидные следы чаек свидетельствовали об обилии возла берега мелкой рыбешки. Длинная вин­ная пробка с французской надписью и побелевший в воде ломтик лимона, выброшенный волной на песок, не Из повести «Белеет парус одино­315

В городе восстание. Подробности не­известны. Несколько раз, таннственныйи одинокий, появлялся мятежный бро­неносец на горизонте в виду бесса­рабских берегов. Батраки бросали работу на фермах и выходили к обрывам, стараясь раз­глядеть в мутной зелени неспокойно­го моря далекий дымок. Иногда им казалось, что они его видят. Тогда они срывали с себя фуражки и руба­хи и с яростью размахивали ими, приветствуя героев. Но Петя, как ни щурился, как ни напрягал зрения, по совести говоря, ничего не видел в пустыне моря. Толькоднажды в подзорную тру­бу, которую ему удалось выпросить на минуточку у одного мальчика, он разглядел светлозеленый силуэт трех­трубного броненосца с красным флаж­ком на мачте, Корабль быстро шел на запад, в сторону Румынии. А на другой день горизонт вдруг покрылся низким, сумрачным дымом. Это вся черноморская эскадра шла по следу мятежного броненосца. Рыбаки, приплывшие из гирла Ду­ная на своих больших черных лодках, привезли слух о том, что «Потемкин» пришел в Констанцу, где ему при­шлось сдаться румынскому прави­тельству. Команда высадилась на бе­рег и разошлась - кто куда. Почти следом за «Потемкиным» в Констанцу прибыла черноморская эскадра. Прошло еще несколько тревожных дней. И вот на рассвете горизонт опять покрылся дымом. Это шла на­зад из Констанцы в Севастополь эскадра, таща на буксире, как на аркане, схваченного мятежника. Пу­стой, без команды, с машинами, за­литыми водой, со спущенным крас­ным флагом, тяжело ныряя в острой зыби, «Потемкин» медленно двигался, окруженный тесным конвоем дыма, в виду высоких обрывов Бессарабии, откуда молча смотрели ему вслед ра­бочие с экономий, солдаты погранич­ной стражи, рыбаки, батрачки… Смотрели до тех пор, пока вся эска­дра не скрылась из глаз. И опять стало море таким ласко­вым и тихим, будто его облили синим маслом. Между тем на степных дорогах все чаще и чаще стали появляться отря­ды конных стражников, высланных к границе Румынии на поимку беглых матросов с «Потемкина». Петя решил на прощанье наскоро выкупаться. Но едва мальчик, разбежавшись, бултыхнулся в море и поплыл на боку, расталкивая прохладную воду коричневым, атласным плечиком, как тотчас забыл, что его ждет дилижанс, что нужно торопиться, что, вероятно, отец уже ищет его по всей экономии, - словом, забыл все на свете… 1935 г. Май.

чей 1н­кой де­рe­а

301 ус­но­ме. зы­на­E

K. До­Де де­ва,

B

ы­это­ст­ст­Bо­на­ное ало oго як-

К гастролям Ленинградского акаде мического Малого оперного театра в Москве. Арт. А. Соколова в роли Екатерины (опера Шостакови­ча «Леди Макбет Мценского уезда»)

КУРТ ТУХОЛЬСКИЙ Но до того еще, как эта болезнь надорвала его физические силы, он был сломлен духовно. Друг и духовный отец Тухольского, выдающийся театральный критик Зигфрид Якобсон, уже в 1912 г. об­ратил внимание на Тухольского, ко­гда вышла в свет его первая, несом­ненно талантливая книжка. журнале Якобсона, который по­сле его смерти редактировал Тухоль­ский, затем Карл фон Осецкий, впер­вые печатались почти все те брыз­жущие темпераментом опыты, глос­сы, песни и стихи, которые Тухоль­ский затем выпустил отдельными то­миками под названием «В пять ло­шадиных сил», «Улыбка Монны Ли­зы», «Учись смеяться без слез», «Гер­мания, Германия превыше всего». Нейтральность была чужда темпе­раменту Тухольского, но он оставался на той мелкобуржуазной, бунтарской, узко ограниченной платформе, кото­рую приняла так называемая «неза­висимая социал-демократическая пар­тия Германии» в первые годы после разгрома немецкой пролетарской ре­волюции. Бесперспективность этой политиче­ской платформы естественно сочета­лась с философским скептицизмом к пессимизмом излюбленного им фило­софа Артура Шопенгауэра, все про­изведения которого Тухольский по­стоянно штудировал. Конечным ре­зультатом этого пессимистического мировоззрения явилась трагическая смерть Тухольского. Вро-Вместе с ним ушел высокоодарен­ный представитель левой интеллиген­ции, в рядах которой нашлись люди, обладающие более твердым характе­ром, чем Тухольский. Эти люди на­шли путь к антифашистскому едино­му фронту и пошли по этому пути. Курт Тухольский был «врагом на­ших врагов». Его книги одни из пер­вых были сожжены на кострах в Третьей империи, и его лишили не­мецкого подданства, но он не был активным антифашистом. Его воля слишком давно ослабела, и он не мог обратить против врага то острейшее оружие, которым он владел. В де­кабре 1929 г. Тухольский закончил свой некролог о Зигфриде Якобсоне таким призывом: «Передай дальше свое оружие». Но еще за три года до своей смерти Тухольский молчаи внезапно сложил оружие… ФРАНЦ ЛЕШНИЦЕР Вечером, 20 декабря 1935 г., Курт Тухольский принял яд в своей квар­тире, близ Готтенбурга, в Швеции. Он оставил записку с просьбой не звать врача и сказал: «Довольно с меня». 21 декабря он умер, 24 дека­бря его похоронили в Готтенбурге. Левобуржуазный критик Жозеф Гальперин в своем некрологе, напе­чатанном в пражской «Нейен вельт-В бюне», говорит по этому поводу сле­дующее: «Тухольский не умер с голоду. Его средств хватило бы еще на некоторое время. Но для этого европейца не было другого выхода. Он отлучил се­бя от мира, и мир стал ему чужим. Мир неохотно терпел его, так, веро­ятно, казалось Тухольскому». Он был убежден в бесцельности своего существования, об этом свиде­тельствует его последнее частное письмо к Вальтеру Мерингу, опубли­кованное адресатом в парижской «Нейен тагебух». За месяц до смерти Тухольского его любимый норвежский писатель Кнут Гамсун выступил с возмутительной клеветой против его старого товарища Карла фон Осец­кого, заключенного в тюрьму после прихода Гитлера к власти. Этот факт, может быть, явился последним нравственным потрясеннем, испы­танным Тухольским в Швеции. 1932 г. Тухольский перестал пи­сать, в то время как в предшествую­щие 20 лет он прославил себя рядом произведений, подписанных как его именем, так и псевдонимами: Петер Пантер, Теобальд Тигер, Игнац бель и Каспар Хаузер. В ответ на увещевания одной своей знакомой Тухольскнй сказал однаж­ды: «Что мне еще писать? Я все ска­зал. Я буду только повторяться». Правда, он предугадал многое из то­го, что случилось в действительности в период между приходом к власти немецких фашистов и его самоубий­ством. Так, например, в последней из его известных «Вендринер-сатир» («Господин Вендринер при диктату­ре», написанной в 1932 г.!) он как бы предчувствовал гнусную фашистскую «унификацию». Но, разумеется, его страх перед «самоповторениями» ни в какой мере не может оправдать его молчания в период ужасного фашистского терро­ра. Извиняющим мотивом являлась только его тяжелая болезнь, которой он страдал много лет.

ае­че, ле­те­од­ла­ре­аст pe­тя­ого по-

ПОЛЬ ВЕРЛЕН К 40-летию со дня смерти

никах, Одновременно Верлена перево­дят Чюмина, Иннокентий Анненский, В. Мазуркевич, Эллис, Эльснер и др. Начиная с 1900 и по 1912 год не проходит почти ни одного года, что­бы не выходил сборник переводов Верлена. Библиография русских пе­реводов его стихов весьма обшир­на. Упомянем лишь важнейшие. В 1908 г. выходит книга лучших русских переводов из Верлена. Это была работа Ф. Сологуба (П. Верлен. Стихи, избранные и переведенные Ф. Сологубом. Изд. «Факелы», 1908 г., СПБ.). Второй после Сологуба, по каче­ству, полноте и добросовестности, пе­ревод принадлежит Валерию Брюсо­ву (II. Верлен. Собрание стихов, пе­ревод и примечания В. Брюсова. М. 1911 г.). Эта книга представляет собой хре­стоматию из всех книг Верлена, снаб­женную биографической статьей, примечаниями и библиографией. В книге 8 портретов Верлена. В том же году выходит впервые в переводе C. Рубановича проза Вер­лена «Записки вдовца» (M. 1911). В 1912 г. выходят два сборника пе­реводов из Верлена - один из них под редакцией П. Петровского («Все­общая библиотека». Москва. 1912 г.) и избранные стихотворения Верлена («Общедоступная библиотека». СПБ). Из статей о Верлене следует отме­тить статью Е. Аничкова («Предтечи и современники». СПБ. 1911) и статью Львова-Рогачевского в журнале «Со­временный мир» (1909 г., кн. 4-я). Лучшие из современных статей ＿ Луначарского в «Литературной энци­клопедии» (1929 г.) и П. С. Когана (БСЭ, 1928 г.). Из современных поэтов Верлена переводили Д. Бродский, Б. Лившиц и др. Интересна попытка Кирсанова дать фонетическую копию «Осенней песни» Верлена (Кирсанов «Опыты». 1926 г., «Осенняя песня). Широкий наш читатель мало зна­ком с Верленом. Необходимо переиз­дать переводы Брюсова и Сологуба, снаблить их вновь написанными ста­тьями, вскрывающими общественно­художественную сущность Верлена. Л. РАПОПОРТ

Сорок лет тому назад, в январе 1896 г. умер в Париже один из боль­ших лириков мировой литературы, Поль Верлен. Типичный представитель богемы, безвольный невоздержанный человек и большой неудачник, он был тончай­шим художником слова, вождем французского символизма и признан­ным «королем поэтов». Пагубная дружба с Артюром Рембо, развод с женой, тюрьма, алкоголизм, вечная погоня за куском хлеба и ли­тературные неудачи надорвали его силы. Первая книга Верлена «Les pоémes saturniens» («Сатурнические поэмы») вышла в 1866 г., но успеха не имела. Юношей Верлен увлекался парнас­цами, преклонялся перед Леконтом де Лиль, который ценил его. Но все же в первой книге Верлена чувство­валось, что он по духу ближе к ро­мантикам, чем к бесстрастным рыца­рям формы - парнасцам. Дальнейшие еrо книги «Les fêtes galantes» («Галантные праздники»), «Romances sans paroles» («Романсы без слов»), «La bonne chançon» («До­брая песенка») и др. подтвердили это. Успеха книги Верлена не имели. Находить издателя было трудно. Очень ограниченный крут художни­ков-литераторов ценил и понимал по­энзю Верлена. Слава пришла к нему незадолго до смерти. Но талант его был уже на за­кате, и жить оставалось недолго. Последние книги Верлена значи­тельно слабее ранних. Стихи его переведены на все евро­пейские и большинство восточных языков. Влияние Верлена на русских сим­волистов особенно на старшее поко­ление (Брюсов, Бальмонт, Сологуб) бесспорно и может стать темой спе­циальной работы. Интерес к Верлену в старой Рос­сии можно проследить по большому количеству переводов. Впервые отдельной книгой перево­ды из Верлена были выпущены B. Брюсовым («Романсы без слов», 1894 г.). Через два года после этого вышла книга переводов Д. Раттауза, С конца 90-х годов переводы из Вер­лена появляются в журналах и сбор-

-

кий».

ГРУЗИНСКИЕ ДРАМАТУРГИ В МОСКВЕ На заседании секретариата сек­ции драматургов ССП, состояв­шемся 7 января чуть ли не впервые, широко обсуждался вопрос о драма­тургии братской республики. на-С докладом о работе секции дра­матургов Грузии выступил т. Дадиани: - Главные темы, над которыми работают грузинские драматурги, - говорит т. Дадиани, -- это темы но­вого человека, нового быта, темы циалистического строительства Гру­зии. - Мы очень поверхностно отпо­симся к процессам происходящим в драматургии Грузии, - говорит т. А. А. Афиногенов. - Ведь заняли же пьесы украинских драматургов Особо т Дадиани останавливается на проблеме перевода. - Надо, гово­рит он, - чтобы драматурга перево­дил драматург, так же, как поэта пе­реводит поэт. созида-Выступление т. Дадиани дополнил т. Баазов, сообщивший, что в Москве издана всего одна пьеса грузинского драмэтурга. А грузинекие драматур­ги работают очень активно: в прош­лом году на конкурс Наркомпроса Грузии поступило до 80 пьес. одно из ведущих мест в тв театрах Мо­сквы. Следовательно, дело не толь­ко в качестве переводов, а и в тех национальных особенностях, тойС «специфике», которую пытались об - явить национальной формой грузин­ской драматургии. Для дальнейшего роста грузинской драматургии необ­ходимо преодолеть национальную ограниченность, нужно бороться за расширение тематики. со-Укреплению связи между грузин­скими и русскими драматургами бы­ло посвящено выступление тт. Глебо­ва и Ромашева. Секретариат секции постановил со­зыв совещания драматургов Грузии, Армении и Азербайджана приуро­чить к 15-летию советской Грузии, командировать на совещание делега­цию драматургов и создать специаль­ную группу для переводов и литера­турной обработки переводов пьес грузинских драматургов. В состав группы вошли тт. A. Афиногенов, Билль-Белоцерковский, Вс. Вишнев­ский, B. Киршон, П. Ромашев, К. Тренев, Арбузов, Успенский и К. Финн, Группе поручено подгото­вить к печати ряд лучших грузинских пьес.

«НАЧАЛО ЖИЗНИ» В МХАТ II Первые представления пьесы Л. Первомайского «Начало жизни» со­стоятся в МХТ II 29 и 30 января. Это - пьеса об участии комсомола в гражданской войне. В беседе с шим сотрудником постановщик спек­такля С. Г. Бирман сказала: - Между добрыми намерениями и фактическими результатами легко мо­жет получиться досадная диспропор­ция. Боязнь такой диспропорции не позволяет говорить о всех добрых на­мерениях, какими полон коллектив МХT II в своей работе над пьесой Первомайского «Начало жизни». Правда, кроме «добрых» намерений, коллектив вложил в работу над «На­чалом жизии» настойчивую и тельную волю. Чувство правды и постоянное пред­ощущение нашего особенного зрите­ля-чуткого и сурового, требователь­ного и благодарного -не позволяет нам заблуждаться между тремя сос­нами: сентиментом, безвкусицей и лестью. Ощущение правды в жизни зрителя настолько ослепительно, что и для театра хватит света выйти на верную дорогу реализма.

ГЛУБОКАЯ 99 ПРОВИНЦИЯ    «Жила была одна некрасивая де­вушка. И работала она в одной сбе­регательной кассе. И вот происходит однажды общее собрание по случаю помощи жертвам фашизма. И вот вы­ступает моя Квазимода и говорит: «25 процентов своей зарплаты отдаю в фонд, потому что очень жалею и люблю этих людей». Хороший посту­пок, правда? Она идет домой счаст­ливая, она сознает, что принесла свою пользу… И вот входит она - счаст­ливая - в свою комнатку, смотрит на свою одинокую постельку, а по­душка-то холодная… Страшная сказка, правда?» своей пьесе «Глубокая провнн­ция» Светлов поет тихие, волнующие песни об одиночестве счастливых, о «заплаканном счастьи». Он слышит жалобы на одиночество в личной, интимной жизни от лучших людей социатистического общества, от лю­дей, насквозь проникнутых чувством коллективности, обладающих боль­шим человеческим сердцем, беззавет­но любящих свою страну, окружен­ных ее любовью, друзьями, товари­щами, их заботой и вниманием. По­сле кипучего трудового дня, полного волнующей, напряженной борьбы, смеха и шуток их ждет одинокая по­етель, холодная, леденящья подуш дящей молодости - эти мотивы в той или иной степени блиэки почти вссм персонанам «Глубокой провин­дин». ся олиночества, Сказка о некрасивой«Любит девушке с неизвестным именем рас­сказана ею Вероятно имя атой е вушки Серафима. Би хочется те­пла, ласки, уюта, семейного уюта. Серафима Викторовна окружает ра­ботников МТС матегинской заботли­востью, но ей хочется еще и заботы о ком-нибудь одном Ее все знают и любят, но ей хочется, чтобы ее любил еще и один. Мысль о том, что ей, некрасивой женщине, сужде­но прожить одиноко всю жизнь, что ее «могилка пропадет в снегу», ни­вогда не покидает Серафиму. Но вот другие люди «Глубокой про­винции». Молодые, зрелые люди, ни­чем не обделенные природой. Дирек­тор МТС Петрович, человек, пользую­щийся исключительной любовью окру­жающих, отдавший жизнь в борьбе за счастье людей, прожил свой век одиноким мужчиной. «Юность, юность, юность моя», - всегда пел он только одну эту строчку. Послед­ние его слова: «Умираю, а наследства нет. Да и оставить некому». Молодой тракторист, слагающий прекрасные песни о том, как сна ве­селой планете замечательно жить», тоже нелюбим. «Девушка забыла про меня», - поет он и просит передать начальнику политотдела, «что вот си­дит далеко в поле один-одинокий Иван Афанасьевич Редько, и кругом него проливной дождь». Немец Шульц и венгерец Кере­кеш - коммунисты, лучшие предсе­датели артелей. Они в своем отече. стве, в отечестве трудящихся. Вместе с начальником политотдела они поют прелестную песенку: Солнце светит русским самоцветом… Что ты, немец, думаешь об этом? - Мне, товарищ, это все равно - Солнышко у нас с тобой одно… ншко у нас с тобой одно». «Я скучаю по своему детству, - го­ворит Керекеш, - Я привык, чтобы вокрут меня говорили по-вентерски, ли она вас? - вслух раз­мышляет Сережа Бутылкин» Не любит Почему не любит? Потому, что в вас нет ничего выдающегося. Потому, что вы серый и неинтерес­ный провинциал…». Безответно любит работница столо­вой Поля, Безответно любит Павел. А вот что говорит девушке Можаев: «… Была гражданская война. Были у меня одни товарищи. Потом был нэп - были другие товарищи. А зей­час - Павел, Бутылкин, Шульц, Прохоров… Вы мне какой этап ни назовете - у меня, на каждый мы здесь найдем полную разгадку «Глубокой провинции». Перелистайте хотя бы последний сборник лучших произведений Светлова. В его лири­ческих стихах вы встретите реши­тельно все жалобы героев «Глубокой провинции». Вспомните жалобы Се­рафимы на ее некрасивую внешность, жалобы Сережи («серый, неинтерес­ный провинциал») и сопоставьте с ними строки из «Письма» Светлова: «К моему смешному языку ты не будь жестокой…», «я всего лишь скромный сын Бердичева…» и даль­ше: Меланхолик на твоем пути - Я стою, задумчивый и хмурый, Потому что бицепсы мон - Далеко не гордость физкультуры. Сравните песню Петровича: «Юность, юность, юность моя» и Даже природу, даже вещи Светлов награждая их чувством одиночества. Ему жалуется одинокая сосна. Над ним «месяц, как Спиноза, одинокий», «Глухо стучит одинокий олиский из того же «Письма»: «…О том, что молодость уйдет, комсомоль­маленький билет мой каждым членским взносом вопиет». Вспомните слова Серафимы: «А моя сво-Вопомни снегуз или по­следние слова Петровича об его оди­нокой смерти, и перед вами тут же возникнет строка из светловсксго «Дон-Кихота»: «Я умру - холостой, од одинокий и слабый». о пьесе Светлова следующее: это не е провинция с ее дей действительными п пер­пер­сонажами. Это не чужие и не раз­ные характеры, а единая, глубоко суб ективная лирическая тема поэта, Достаточно, однако, обратитьсякодушевляет, де действительности, чтобы подобные чтобы подобные нечно, встретить Серафиму, Ивана же вокру них взаимно любящих, по­настоящеусчастливыхполеровиннияс Нетстоящему счастливых людей,и сколько среди этих счастливых ни­чем особенным не приметных не­взрачных. Сколько людей с непри­Нас должно было бы охватить бес­покойство. Пьеса Светлова выдвигает неожиданный вопрос неолагоустстрочки роенностинтимной жизни человска в отагоустроенном обществе, об ночестве счастливых. Мужчины и Павломым трудом, сознаннем ей полезности, становятся одинокими, лишь только переступят порог своего дома. Может быть и в самом деле, оглушенные громами революции и грандноэностью строительства, нева­правпооли мы к этой страшной Хочется спросить у Светлова, где раскопал он этого огромного, одино­кого мужика? Почему одинок Про­хоров? Почему у этого здоровото, жизнерадостного, деятельного мужи­ка нет жены, детей, нет своей семьи? Странная, неестественная судьба Прохорова заставляет нас насторо­житься, внимательно вслушаться в жалобы обитателей «Глубокой про­винции». Откуда в здоровой народной среде эта всеобщая душевная не­устроенность, это фатальное, никого не минующее одиночество? этап товарищи есть. И все-таки я оди­нок». Все одиноки Даже Прохоров, пред­седатель артели - «огромный, оди­нокий мужик». глядной внешностью знают тепло се­театрализованно раскрытая в лицах. В «Глубокой провинции» Светлов поет свои лучшие песни под гримом каждого из своих персонажей. Поэт, таким образом, остался лириком и на подмостках театра. Он не переступил еще порога драмы, ви-Но разве становится от этого льеса Светлова более радостной? Лучшим ответом на этот вопрос является тот исключительно востор­мейного уюта, знают гадости чувст­венной любви и радости любви ма­теринской, отцовской, сыновней. В пьесе Светлова одиночество обез­доленных людей выступает как про­блема При широком охвате действи­тельности мы этой проблемы не дим. Но если мы попробуем об­ратиться непосредственно к автору «Глубокой провинции», к его лирике,

женный прием, который был оказан «Глубокой провинции» в театре ВЦСПС. Смех и аплодисменты почти беспрерывно сопровождали спектакль. Тому, кто хорошо знаком с поэзней Светлова, эта реакция не покажется странной. Грусть поэта, его боязнь одиночества никогда не были тягост­ными. Их неотступно сопровождает добгодушная, ироническая улыбка. Страшная для Серафимы сказка о холодной подушке не кажется поэту страшной. Она кажется ему немнож­ко грустной и немножко смешной. Он любит подтрунить над собой. «Ника­кая греческая дура тела пред тобой не обнажит». С такой же иронией скорбит о своей доле в «Глубокой провинции» и тгакторист Иван Афа­насьевич: Девушка в соломе ночевала, Ох, какая девушка была. Сколько я ни снился ей, бывало, Наяву запомнить не могла… И Светлов и его колхозный мейстер­зингер умеют петь счастливые, радо­стные песни, и радость эта светлая, лучистая. Пьеса об одиночестве кон­чается словами: «На веселой планете замечательно жить», и никто не смо­жет сказать, что этот мажорный за­ключительный аккорд врывается в «Глубокую провинцию» диссонансом. Такова уж палитра Светлова, таково поэтическое его обаяние, прозрач­ность его красок, легкость его грусти, теплота и исключительная человеч­ность его иронии, его тонкого юмора, что пьеса его доставляет нам истин­ное наслаждение. Жалобы его героев (если исключить слишком болезнен­ную, первно-наприженную, какую-то не светловскую Серафиму) не угне­время мы видим их необычайную чуткость, способную на чуткость, способную на большие жертвы, любовь, трогательную забот­ливость, мы видим их забавными, обиженными, иронизирующими, воз­мущенными, но всегда глубоко чело­вечными. Светлов дал в «Глубокой провинции» все лучшее, что заключе­но в его поэтической сокровищнице. Он как бы выполнил просьбу, с ко­торой обращается к господу герой его поэмы «Хлеб»: Вынь все лучшие звезды свои и повесь

Дикий и Светлов. Два совершенно различных художественных темпера­мента. Интимный, тихий голос поэта («Я люблю разговаривать сам с со­бой»), его прозрачные полутона и буйные, чувственные, фламандские краски Дикого, его языческая, здоро­вая, грубоватая сексуальность. Не эту ли «опасную» для себя встречу пред­чувствовал Светлов, когда писал: бокую провинцию» в постановке Ди­кәго (театр ВЦСПС). Как же мне от этих чувств сберечь Тихий голос мой И слабость плеч? Результат получился удивительный, Именно Дикому удалось сбегечь ти­хнй голос поэта, удалось показать Светлова, нисколько не сдерживая при этом собственных своих творче­ских устремлений Интимную лири­ку Светлова очень хорошо оттенили и дополнили яркая пестрота красок колхозного бала, громадные плоды и живая лошадь, фигура конюха, ню­хающего сено после выпитой для храбрости водки; незабываемый, вры­вающийся на сцену, как ураган, че­ловек в тулупе с топорищем в ру­ках (артист Гарин); жизнерадостная, насыщенная «полезным воздухом и климатом труда», полная юмора, све­жести и заражающего весельем ритма сцена погрузки с уморительной фигу­рой начальника станции (артист По­волоцкий); прекрасно сыгранные ста­рички, в особенности один из них (артист Пельтцер); наконец, послед­няя сцена в березовой роще - гежие­серская выдумка здесь конкурирует с замечотельным оформлением худож­ника Шифрина, который, так же, как тонацию Светлова. большиеОалберет Однако главная причина успеха спектакля кроется в том, что Дикому удалось найти единственный ключ к раскрытию светловской пьесы, а также в очень тонкой игре некото­рых исполнителей, в первую очередь Пановой (Серафима) и Никандрова (тракторист). Увлекшись произведением Светло­ва. Дикий, повидимому, отдавал себе полный отчет в том, что «Глубокая провинция» - не пьеса в собствен­ном смысле этого слова, Он понял ее моим.концертно-эстрадную структуру. По-

«Глубокой провинции» не могут быть рассматриваемы как светотени цель­ного, единого полотна, что каждая из них нуждается в самостоятельной, за­конченной отделке, как романс в кон­цертной программе. Концерт - вот формула режиссерского плана спек­такля. Отсюда и паркет, и рояль, к отсутствие предметов, и частое обра­щение актеров непосредственно к зрителю и конферансье. Мы знаем блестящий результат ра­боты Дикого. Однако, найдя слово концерт, как тайну художественной природы светловской пьесы, Дикий, как нам кажется, в дальнейшем по­пал в плен своей формулы и во мпогом отталкивался от нее слепо, автоматически, Во всех тех местах спектакля, где концертный прием вы­ступает слишком обнаженно и пол­черкнуто, получается ощутительный разрыв между театром иавтором. Лирика Светлова застенчива интро­спективна. Это разговор с собой илн в лучшем случае исповедь перед другим. Письмо Павла трактористу - задушевный разговор; таким же ду­шевным признанием является и пе­сенка Шульца о Гретхен, несмотря на всю ее политическую остроту. И пись­мо, и песня по своим интонациям не выносят публичного «ораторского» чтения. Напрасно Дикий выпустил Павла и Шульца на авансцену. Образцом слияния поэзии Светлова с постановочным планом Дикого мо­жет служить уже упоминавшаяся на­ми сцена в шатре. Артист Никандров. гассказывая о себе публике, делает это так, точно перед ним не зритель­ный зал с тысячной толпой, а лишь И в том, как небрежно и вяло он стул, на котором садится вер­хом в его задумчивом тихом тоне, и в его доверчивовытянутом вперед лице с примигенно-грустными да­зами Мы не останавливаемся здесь под­робно на отдельных недостатках как пьесы, так и спектакля потому, что они нисколько не умаляют значения первого драматургического опыта од­ного из лучших наших поэтов и бле­стящей работы Дикого, выдающийся талант которого находится, повиди­мому, в полном расцвете A. ГУРВИЧ

іны

гед­сла­Я

эко­уем дах ное, сти­ar­зин­зин, цы, мы­вая ид­1х0- об­их

к

зел3 те», але эту

зин. том 308 этся зЫ. Эпи­іги­erő чер­зы

Пз­ме­ере­эль

Над заплаканным счастьем Нам удалось дважды видеть «Глу-