3

литературная газета № 6 (569) ГРАЖДАНИН M И Р Л. НИКУЛИН Три месяца назад мне случилось проезжать через Швейцарию. После живопиен писного Тироля, особого впечатления. И все же что­то дрогнуло во мне когда в полукру­те снежных вершин вдрут открылось голубое, тихое и, казалось, беспре­дельное озеро. Городок, отраженный в чистейших голубых водах, одино­кий белый парус в отдалении. хру-взгляд Затем был Цюрих, - фабричный большой город каменноугольный дым, повисший над шпилями домов, рекламы шоколадных фабрик и го­стиниц, Как это было далеко от Швейцарии, какой ее видели вольно­думцы начала прошлого века. Как это было далеко от свободной Гельве­тической республики, вольного Союза пастухов и крестьян, который прос­лавляли русокие мечтатели-либералы. Ночью я оставил Австрию стра­ну князя Штаренберга и майора Фея, Вену и квартал Флориодорф, дома, на которых штукатуры еще не успе­ли замазать следы февральских пуль. Червяки свастики извивались на ог­радах особняков, красный клочок кумача, повисший на проводах, на­поминал о крови рабочих, пролитой в Флорисдорфе, и призывал к мще­нию. Какое странное затишье было в Швейцарии после Вены и Авст­рии, какая обманчивая и лживая ти­шина. Свинцовые, грозовые облака клубились на севере, со стороны гер­манской границы. На западе, у гра­ниц Франции, насторожившись, ле­жал приникший к земле Бельфор­ский лев, крепость Бельфор, закры­вающая путь во Францию. И путешественник думал о том, как схоже это время с 1 августа 1914 года и началом мировой вой­ны. Осенний день 1935 года казался душным и сумрачным днем, и пред­чувствия близкой грозы тревожили путешественника. Он охотно погру­жался в прошлое, он думал об исто­рни этой маленькой страны, об ос­вободительной войне пастушеского народа с австрийоким рыцарством, и о том, что по славной традиции в этой стране находили приют рево­люционеры-изгнанники. В те дав­нне времена еще не было такой не­примиримости и остроты в борьбе классов, и швейцарские торгаши кичились хорошими традициями сво­бодолюбивого народа, и это время было славными страницами истории Швейцарской республики, И путе­шественник вспоминал гостя Швей­царии, великого Аруэ Вольтера, и другого обитателя маленькой страны, ими которого Ромэн Роллан. И прекрасной традиции человечества, еще более прекрасной, чем давно за­бытое право убежища. Эта традиция относится к великим поэтам и пи­сателям человечества. Она - страст­ный призыв и завет истинно вели­ким писателям всех времен и наро­дов. Ее смысл заключается в стихах нашего Некрасова: писатель «не мо­жет быть не возмущен, когда возму­щена отихия». Истинно валикий писатель быть тражданином мира. Он должен не мо­жет отгородить себя от жизни бар­рикадами книг, он должен жить се­годняшним днем и не уходить в ан­тичность, в средние века, в прошлое. В письмах Густава Флобера есть ясные и поразительно мудрые стро­ки: «С античностью все покончено, со оредневековьем покончено тоже. Оста­ется современность. Но самая основа очень колеблется. Где же найти опо­ру фундаменту? Однако только та­кой ценой можно добыть себе жиз­ненность, а следовательно, и дли­тельное существование». Вот почему были написаны «Сенти­ментальное воспоминание» и «Мадам Бовари». Они были написаны после того, как для Флобера все было по­кончено с увлечением античностью и средневековьем. «Жизненность», «длительное суще­ствование», иначе - вечность добы­вается не одними произведениями ве­ликого писателя. Вечность добыва­ется всей его жизнью, работой для счастья человечества и мужественной борьбой с ложью, злом и мраком. Истинно великий писатель «не мо­жет быть не возмущен, когда воз­мущена стихия», Вот почему Аруэ Вольтер выступил на защиту семьи Каллас, которую сожгли заживо ка­толические попы. Вот почему Воль­тер взволновал своих современников страшной историей молодого де ла Бара, которого попы сожгли за то, что он не снял шляпы перед «свя­тыми дарами». Наконец, старшее по­коление и наша революционная мо­вовень помнят мужественное но осужденного Дрейфуса и «Не мо­гу молчать» Льва Толстого. И еще мир запомнит «Над схваткой» Ро­мэн Ролдана, честные и смелые страницы, написанные в те дни, ко­гла пушечный гром мировой войны будил громовое эхо в швенцарских Альпах. Мир помнит дружбу Ромзн Роллана в отношении народов нашей страны и его сочувствие всем устрем­лениям, величайшей в истории чело­вечества революции. Вот почему путешественник из со­ветокой страны, с чувством особого волнения осенью 1935 г. пересекал Швейцарню. Он думал о деревушке Вильнев: тот уголок земли в веках будет иметь ту же славу, которую имеет дом Вольтера, И он думал о семидесятилетнем, измученном бо­лезнью человеке, голос которого, од­нако, звучит на весь мир. Путеше­ственник думал о недавней встрече с Ролланом в Москве и снова видел его внимательные, широко раскры­тые глаза, внезапно потухающие, ко­гда собеседник говорил бледные и малозначительные вещи. Ромэн Роллан - великий последо­ватель самой славной, самой высо­кой традиции мировой литературы, он был и есть гражданин мира. Он по праву получил «жизненность», «длительное существование», иначе­вечность, о которой когда-то пи­сал Флобер. Изогиз … Ромзн Роллану Изогиз посвящает ряд своих изда­ний юбилею Ромэн Роллана. На-днях выходят в свет: альбом ризунков На­тана Альтмана «Ленин» с предисло­вием Ромэн Роллана и художествен­ный плакат-монография «Ромэн Рол­лан» оо статьей о творчестве писате­ая. Массовым тиражем выпускается ткрытка-фотопортрет Ромэн Роллана, Когда мы вызываем в нашем пред­ставлении образ Ромэн Роллана, поражается разнообразием его место в этой невероятной активности. Самые сведущие отыскивают в этой многосторонности великодушно­го друга, верного и неутомимого кор­респондента, нежное отзывчивое серд­це, тайного советника стольких душ, сбившихся с пути, ум - одновре­менно и самый современный и самый несовременный, Когда-нибудь переписка Ромэн Рол­лана и его запионые книжки дадут полное отражение нашего времени. Мы не проживем достаточно, чтобы насладиться этим открытием, но на­шим детям оно принесет высокое изумление. Они увидят отражение всей нашей эпохи, самого возвышен­ного и самого низменного в ней. В наши дни уже нет ни одной, сколько­нибудь значительной индивидуально­сти, своеобразной мысли, новой си­стемы, что ускользнули бы ст внима­ния этого голубого вагляда, одно­временно нежного и беспощадного. Каждый невольно оставил овой след в этом сознании, одновременно пы­лающем и ледяном. И этот облик, иногда лишь слегка измененный страстями, предстанет в истории, как потрясающее свидетельство. Впоследствии роль вильневского от­шельника, жившего в скромной при­стройке к отелю, станет ясна. На Востоке принято различать две Европы, - нашу и Ромэн Ролланов­скую. Путешественники рассказыва­ют, что в центре и на Востоке Ев­ропы книги его читаются больше дру­гих, и что нет такого захолустного го­родка, где бы не знали и не изучали его произведений. Трудно сказать, чем следует бо­лее восхищаться: поклонением, ко­торое поднимается отовсюду, или крепким адравым омыслом, едкой иронией и проницательностью, с ко­торыми Роман Роллан умеет оборвать его излишества и устранить опасно­сти, встающие на его пути. Но это движение, центром которого он сделался непроизвольно и стихий­но, открывает нам другую сторону его личности, известную меньше дру­гих, но, быть может, самую сущест­венную, - именно в ней глубже все­го отразилось смятение нашей эпохи, Вадумай я утверждать, что импе­риалистическая война внесла резкое невривление в органический рост протестовала бы: все в этом здании свидетельствуето стройности. А между тем, если бы я попытался ис­толковать творчество Ромэн Роллана, пользуясь обычными приемами ли­тературной критики и так, как я сам анализирую подчас французских и английских романистов, больше всего считаясь с законами эстетического развития и не придавая первостепен­ного знатения моральной встряске, мо-сябы от я понимания и ления его деятельности. Скажем прямо, что он представлял собой исключительно уязвимую цель для ударов, рожденных войной. До 1914 года он был великолепным выразителем чаяний либеральной ин­теллигенции, с ее тяготением к боль­шой культуре, вежливостью, пыл­костью, изысканностью, свободолюби­ем, страстным рационализмом и веро­терпимостью. Идеалиэм Ромен Рол­лана опирался на три столпа, оли­цетворяющих светскую мысль Фран­ции 19-го столетия: свобода, честь, родина. Будучи Ромэн Ролланом, он прибавлял сюда четвертый: искус­ство.

ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО РОМЭН РОЛЛАНУ Уолдо ФРЭНК Ваш 70-летний юбилей пришелся в то время, когда непосредственно в руках Франции находится судьба всего западного мира. Результат борьбы, которая идет во Франции между силами реакини, силами смер­ти, нашедшими сяе вырежние в «боевых крестах», и силами возрож­дения, силами жизни, нашедшими свое выражение в едином народном фронте, определит результат этой борьбы во всем западном мире­по крайней мере для нынешнего по­коления. Если Франция уступит ре­акции, уступит и Великобритания, а темные силы, обнаглевшие после це­лого века господства капиталистиче­ской анархни, могут ввергнуть в бед­ствие Америку. Если Франция усту­пит в борьбе, тогда сдастся и чело­век Запада, Тогда для всех нас Французов, англичан, американцев - может наступить эпоха беспросвет­ного мрака, и лишь в далеком буду­щем потомство наше вознесет вверх светоч, который теперь держит Со­ветский союз. В этот, критический для всего человечества момент, Фран­ции, как нередко бывало и прежде, принадлежит большая роль. И, празд­нуя ваше семидесятилетие, мы ви­дим в вас, Ромэн Роллан, символ на­шей веры в вашу великую страну. Вы великий человек, Ромэн Рол­лан, великая личность. - вы сим­вол мира, чегез вас говорит дух ми­ра. В этот час кризиса вы для мно­гих в моей стране олицетворяете ге­пий, уже восемь веков оплодотворя­ющий французокую культуру. Этот гений - своего рода простой «здравый смысл»-увы, редко встре­чающийся при капитализме как у от­дельных личностей, так и у коллек­тивов. Он прост, как проста сама сущность, как просто все универсаль­ное. В нем сочетаются беспощадная ясность перед лицом истины, непо­колебимая омелость в следовании за ней, хотя бы для этого пришлось по­жертвовать индивидуальным миром и покоем; творческое прозрение, по­зволяющее настолько овладеть исти­ной, что она еще теснее согласуется с интуитивным пониманием сущности человека, его достоинства и его судь­бы. Когда я теперь оглядываюсь на тот мир, в котором я прожил больше со­рока лет, встречая людей различного ума, темперамента, таланта. меня удивляет, как редко встречается этот здравый смысл, и я перестаю пора­жаться тому, что мир пришел к та­кому жестокому и мучительному кри­энсу. Людей гениальных - в обычном киидюли, облалающие фланчее­редки и люди, обладающие физичес­кой смелостью и воображением. Но страшно редко встречаешь человека, снособного познать истину и продол­жающего ей служить даже тогла, ког­да служение ей приносит ему страда­ние; страшно редко встречаешь че­ловека, который, обладая воображе­нием и зная, что он может по высо­кой цене продать свой талант экспло­ататорам и проститукам. правящим миром, все же приносит свой талант в дар своим униженным братьям; страшно редко человека, не опьяненного своей сме­лостью и отдающего себе отчет в про­исходящем, потому что легче управ­лять армиями, чем собственным я. Быть-может, придет время, когда людей, обладающихтаким редким «адравым смыслом», у нас будет мно­го. Но теперь еще не наступила эпо­ха этой зрелости человечества, и та­кне люди … исторические личности Вы отин из них, Ромэн Роллан. вас нет разрыва между убежденнем и действием, между признанием исти­ны и каждым словом и поступком, котогыми вы можете способствовать ее осуществлению, между ответствен­ностью за ваше достоинство, как пре­емника всето наследства человече­ства, и ответственностью за вяше до­стоинство, как слуги людей. Десять лет назад я назвал вас, Ромэн Рол­лан, «цельным человеком», сегодня я не нахожу для вас более достой­ного определения, ибо цельный чело­смыслом, о каком я злесь говорю. Я желаю, чтобы Франция достойно восславила 70-летие своето великого сына, преемника тех интеллектуаль­ных и этических качеств, которые создали ее величие. И только своими действиями может она восславить его. Франция знает, гле лежит исти­на; хватит ли у нее здравого смыс­ла, чтобы ей служить? Она знает, что в наши дни истина прежде все­го - в бесстрашном осуществлении коллективной экономиечокой свобо­ды, которая одна может претворить в ях Франции. Для этого Франция дол­жна со всей суровостью очиститься от жадности и инертности класса капиталистов, ибо это - зародыши смерти. Для Франции пришел час осуществить все то, к чему ее обя­зывает - перед самой собой и пе­ред всем миром - ееветикая традиция. В этом осуществлении она достигнет зретости. Мучителен и героичен булет ее нуть, но если Франция теперь не оправдает воз­лагаемых на нее надежд, она погиб­нет. Она совершит то самоубийство духа, которое вседа предшествует самоубийству тела. Сила и прозрение великих нагодов отражаются, как в зеркале, в жизни их великих людей. и сегодня, глядя с надеждой на вас, Ромән Роллан, Франция глядит на самое себя, Да изучит она ясный и чистый путь развития ваших идей от гуманитар­ного идеализма вашейбуржуазной юности. через испытание войны, нау­чившей вас вилеть факты универ­сального значения, к мошному рево­люционному реализму, созданномува­ми ныне. И тогла, изучая вас, Фран­ция поймет, что ваш путь - символ ее собственного неизбежного пути развития, если только Франция о­чет быть достойной самой себя. И этой мольбой, обращенной к Фран­ции, этим вызовом, брошенным ей, этой верой в нее, - я хочу по-свое­му славить ваше 70-летие, Ромән Рол­лан. «Кола Бреньон» на экране Кинофабрикой Мосфильм намечено создание художественного звукового фильма «Кола Бреньон» по одноимен­ному роману Роман Роллана. Фильм будет поставлен в 1937 г.

Жан Р ишар Б ло к

ПУТЬ ОТ ,,СВЯТОГО« К РЕВОЛЮЦИОНЕРУ 99  Ромэн Роплан и Жан Ришар Блок Исповедуемый Ромэн Ролланом культ чести ставил его в ряд потом­ков Виньи и нагружал пессимизмом, завещанным гордым душам агонизи­рующими религиями. Он любил родину люобвью велинкх энциклоледистов, членов Конвенте, кого родина является трамплином для устремлений к человечеству. Наступила война. Она опрокинула один за другим, всечетыре столпа и, разбивая их, показата, чем сущности были. Родина Завистливый, нетерпимый идол, жалкое покрывало, наброшен­ное поверх политических и финансо­пелодые, формотовиого,номуется Честь? Громкое рого, в борьбе друг заставляли стоически умирать по од­ним и тем же причинам детей об­щей цивилизации; неживая, пустая сила, бездейственная пред цинизмом мира, руководимого наживой. Свобода? Мертвый остаток великой идеи. Пупливо прижавшаяся к лени­вым и скудным правам, она, под именем индивидуализма и либерализ­ма, питает собой лишь подобие мел­ко-буржуазного анархизма, полного страхов, сомнений и не признающего необходимости подчинения. Искусство? Девка, равно танцую­щая для тиранов и для героев. И этот четырехкратный разлом символизирован Ромэт Ролланом в его великом произведении «Лилюли».

грину в тактику, идеологию - в гос­подство. А ненависть к насилию, вну­шенная ему пятью годами бойни, предубеждала его против системы, включившей в себя гражданскую войну.

Итак, сначала он устремляется не­сколько далее на восток. Его привле­кает Ганди. Индия, ее необ ятная и жестокая нежность, была его отдохно­вением на пути к коммунизму. Сначала Роллан должен был уяс­нить себе, что религия, не служит оружием действенным, способным сломить сопротивление, вредонос­ность и жестокость современного об­щества. Как ни отличен Жид от Роллана, с этих позиций паралеллизм их путей очевиден. У обоих обращение к ком­мунизму наступило лишь после ис­черпывающего испытания окрытых сил одинокого сознания. Святость беспомощна перед лицом не отдельного человека, а целого об­щества, - вот почему эти требова­тельные души были отброшены ту­да, где они могли найти самую мас­совую и самую требовательную волю, какая только была на земле. Комму­нистическая революция, это решаю­щее испытание героизма и действен­ности, неизбежно должна была их привлечь. И мы убеждены, что она их удержит, ибо они, каждый на свой лад, видят, что именно здесь высшая точка напряжения человече­ской энергии, преданности и самоот­верженности. Между уходящей религией и но­вой нарождающейся мыслью созна­ние и искусство Запада блуждали, лишенные опоры, цели, оправдания. Если можно назвать героем того, кто разумом и плотью бурно пере­живал эту потерянность и пустоту, самым великим героем будет тот, кто сумеет их выразить лучше, сильнее друтих.

     e  a. b я < b b - - т



Вот уже двадцать лет, как мы всту­пили в ту историческую эпоху, где вопросы о смысле действия и жиз­ненном поведении затмили собой все остальные. В то время, как многие топтались еще в замешательстве пе­ред этим новым обликом нашей судь­бы, пытаясь к ней приспособиться и приспособить свои высказьгвания, Ромэн Роллан уже с 1914 года пе­реживал в реальности этот момент мирового сознания. Он ето воплотил, бессознательно непроизвольно, как это проиеходат со всеми подлинными героями. Муки и терзания многих отразились в его муках и терзаниях, Тысячи смятений и тревог осознали себя и обрели ус­покоение в его тревогах и смятени­И если долгие годы Франция, да и весь Запад, не имели ни закона, ни вожатого, то вде-то существовал человек, расплачивавшийся за всех. Мысль Роллана бдила и страдала за всех. Отсюда наше уважение, на­признательность и наша любовь к ша Ромэн Роллану. Сегодня након-ц Франция тоже двинулась в путь. В самом начале этого пути к возрождению или, иначе говоря, к революции, она находит че­ловека, опередившего ее и столь же­ею не признаниого Радост стоко ею не признанного. Радость, рожденная этой встречей, отромна. Найдем для ее проявления яркость, которую мы ощущаем внутри себя. Празднуя юбилей писателя, мы одновременно отмечаем решительный этап в возрожденин Запада. Несмот­ря ни на что, мы никовда не пере­ставали в нето верить. Над этим че­ловек, которого мы сегодня чествуем, потрудился больше всего.

Героическое время борьбы между церковью и светской властью отошло во Франции в область предания. Про­должая игру мелких взаймных уко­лов, питающих политику своей коло­кольни, католики и вольнодумцы дружно катятся к интеллектуальному и моральному оскудению. Невреклон­ности больше нет ни в том, ни в другом лагере. Святой Альфонс из Лигуори во­сторжествовал не в одной только церкви. Удар, сразивший последних онивгалликан, с равной силой задел про­тивоположный лагерь. В сокровенных уголках Франции не перевелись еще души требователь­ные, неустрашимые, непокорные, гор­Их несколько мрачные. совсем но ими куется история ими она об ясняется. Каль­винизм, янсенизм, галликанизм, Кон­вент черпали свон основные силы среди них. Ромэн Роллан велико­лепно обрисовал эти натуры в неко­торых частях своего «Жана Кристо­фа».

шенные, истерзанные, они страдают молча. Освободившимся местом воспользо­валось другое течение. На некоторое время оно захлестнуло нас. Я гово­рю здесь о «средней выдержанности». Изнеженные нравы, снисходительная ироия, влумчивый скентицизм, лег­кое всеприятие, любезный эстетизм - второй облик французского характера. Эти качества хороши для светских собраний, но не для переделки мира. Изысканность и красноречивость це­нятся в обществе до той поры, пока общество не находится в опасности. А нашей цивилизации угрожает ги­бель. По войны можено быдо удовольство­ваться положением прекрасного ху­дожника, свободного гражданина, че­ловека чести. Ныне надлежит быть революционером или «святым». Прежде чем выйти в революцию, Ромэн Роллан иэведал соблазн уйти в святость. Все его устремления в течение двадцати лет можно определить как поиски нового смысла жизни.стоко Он не был марксистом. Правда, он одии из первых возвысил свой голос в защиту большевиетской революции. Но вначале он, кажется, находил ее слишьком восточной, чтобы ждать от нее спасения для Запада. Он находил справедливым отнятие власти у клас­са, злоупотреблявшего ею, но не соглашался с тем, что революция для победы должна была превратить док-

18

и b­it й

Во время войны эти избранники духа находили применение своих сил в самопожертвовании, которого они всегда жаждут. Они показали нам прекрасные образцы молчаливой доб­олести, подлинного героизма, избегаю­щего эмфазы и романтизма, на фрон­те, как и в тылу, в семье, как и в городе. И вот эти-то избранные чаще других становились жертвами смерти, новых условий жизни, послевоенного распада. Потерявшие почву, опусто-

a­B и­8 <

B ee c­y. го 84 ет 10

Р О Л Л А Н К А К Х У Д О Ж Н И К C A. 1. Л E И E одного прекрасного, милого, велико­душного юноши», убитого при одной из самых первых схваток в Лотарин­гии, письмо следующего рода: «Немецкая пуля только что убила нашего единственного сына. Перед от ездом он несколько раз высказы­вал мне желание написать вам, Ус­пел ли он это сделать в последнюю мну сомпенаюось, и ноетому жет быть, также убиты. В ваших книгах обрела вся эта прекрасная молодежь ту илу, тот героизм, ко­торый слишком угашается критиче­ским духом нынешнего воспитания. Ваши произведения создали настоя­ников которых ваше влия­ко-полняло наповседневностью жизни. Вы властно придали им ра­достный пыл, позволивший им от­правиться на войну, мужественно, не оглядываясь огорченно на то, что они покидали… Мне хотелось сообщить вам, чем они вам обязаны, и за них поблагодарить вас». «Сердце у меня разрывалось от та­кой благодарности» - пишет Ромэн Роллан, цитируя это письмо. отодвигает в сторону уже гото­вую к печати великолепную повесть о бургувдском столяре времен позд­него Ренессанса, о Кола Бреньоне. Почти с первых дней войны Роллан начал борьбу против шовинизма, про­тив человеческой бойни. В сентябре 1914 г. он выпускает овою извест­нейшую статью «Над схваткой» и вслед за ней печатает ряд других статей, разоблачающих агентов и приспешников воинствующего импе­риализма. 3. ментальном обыгрывании некоторых быговых деталей, никогда не мешала Роллану острым глазом художника видеть окружающую его действи­тельность. «Бреньон, дрянной мальчишка, ты смеешься? Разве не стыдно тебе? - Что поделаешь, мой друт. Я уже таков, какой я есть. Смех не ме­ся или плачет, лишь бы он видель. 4.



лой повести, написанной в духе Ра­бле. Но достаточно внимательно про­анализировать любое произведение Роллана и в особенности его эпопею «Очарованная душа», чтобы в целом ряде мест обнаружить элементы, за­чатки этого здорового, веселого ху­дожественного жизнеутверждения. стЭто вворовый смек, онюль не чего вы смеетесь?» - спрашивали однажды у одного персонажа пьесы Бомарше. «Я смеюсь, чтобы не за­плакать», отвечал он. Примерно те же слова впоследствии повторил Бай­рон. У Кола Бреньона отнюдь не чувствуется этот видимый «смех сквозь незримые миру слезы», сог­ласно известной гоголевской форму­ле. Такой целостный человек, как Кола Бреньон, смеется без всяких задних мыслей, только потому что ему хочется смеяться. Есть в этой книге прекрасное ме­сто, где рассказывается о том, заболевший чумой Кола, даже при этих трагических обстоятельствах, не может удержаться от смеха, У Кола Бреньона болевые схватки. Но он пользуется каждым моментом, когда болевые схватки прекращаются, что­бы отдохнуть в атмосфере жизнера­достного смеха. «Я хочу иметь право вволю жало­ваться, котда у меня схватки, говорит Кола Бреньон. - Да, но когда они прекращаются, я хочу сме­яться, если это возможно. И я сме­ялся… Вы мне не верите? Но ко­гда я был совсем жалок, и мои зубы выстукивали дробь, я, открыв на­удачу книгу «Шуток» этого славного господина Буше, нашел одну такую хорошую. хрустящую и золотистую… двадцать милосердных ботов! - что я покатился со смеху. Я сказал се­бе: это слишком глупо… Не смейся же. Ты повретишь себе… чего там! Я переставал хохотать только для того, чтобы реветь, переставал реветь, чтобы хохотать… И ревел и хохотал… Чума хохотала тоже, Ах, бедняга ты этакий. Уж и наревелся же, уж и нахохотался!». Вы ощущаете, читая эти места «Кола Бреньона», что не только пер­сонажи этой повести, но и автор ее охвачен неудержимой потребностью в смехе. Причем эта потребность в в сенти-

ве, не выходя из атмосферы буржу­азного общества конца XIX и нача­ла XX в., создать реалистическое искусство действенного оптимизма. Вот отчето так художественно нерав­ноценны первые и последние томы «Жана Кристофа». Когда в первых томах - «Бунт», «Ярмарка на пло­щади» - Ромэн Роллан язвительно он бунтует. Эти книги «Жана Кри­стофа», написанные с художествен­ным темпераментом, создали ему ог­ромную славу и вели за собой моло­дежь. В последних томах эпопеи Жан Кристоф призывает молодежь к действиям, подвигам, жертвенности, но читателю было неясно, во имя го и во имя чего молодежь должна демонстрировать свои жертвенные настроения. С этой точки зрения осо­бенно характерен Х том «Жана Кри­стофа». жан Кристоф обещает человечест­ву ясный день, счастливую гряду­щую зарю. Я приведу одну харак­терную цитату: «Я не восхищаюсь нынешним национализмом, - гово­рит Кристоф, - но и не боюсь его. Он исчезнет в свое время; он прохо-Он дит, он уже прошел. Он - одна из ступеней лестницы… Близятся но­вые времена. Человечество подписы­вает с жизнью новый договор. Обще­ство возродится на основе новых за­конов. Завтра - воскресенье». 2. Не прошло и двух лет, как сам Ромэн Роллан смог наглядно убе­диться в крушении своих оптимисти­ческих чаяний. Грянула империали­стическая война. Милитаризм вели­колепно использовал те жертвенные настроения и абстрактные героичес­кие порывы, в духе которых воспи­тывалась мелкобуржуззная молодежь. Эта молодежь, которой Жан Кристоф обещал ясную зарю, пережила такую драму, перед которой бледнели все трагические настроения Жана Кри­стофа. Сам Ромэн Роллан, пытав­шийся завершить оптимистической концовкой трагические настроения предвоенной молодежи, отныне сам стал переживать большую личную трагедию: трагедию оптимиста. Об этом автор«Жана впоследствии превосходно рассказал в своем «Прощании с прошлым». В первый месяц войны, 25 авгу­ста 1914 г. он получил от «матери

В конце VII тома «Жана Кристо­фа» происхолиг столь же лакочич­ный, сколь п выравительный, дчалст между Кристе-фом и его другом Оли­вье. насту-Ранл «Жизнь? Что такое жизнь?» спрашивает Оливье. «Трагедия, - отвечает Кристоф. - Ура». Кристофа едельюо во­слов, но в ней - вся сущность художественного мироощущения Ро­мэн Роллана. лензнь трагична? … спрашивал се­бя Роллан. Да! - отвечал он свзими пьесами («Трагедии веры», Драмы революции»), биографиями («аизнь Бетховени», «Жизнь Микель-Андже­ло»), первыми томами ана ри стофа». Но, вчитываясь в трагиче­тиче­ские судьбы героев Роллана, мы не­сжиданно слышали ликующее сураз, жизнерадосгный смех Кола Бреньо­на. Ошущение трагизма сочеталось со страстным, действенным оптимизмом. Всю свою боевую и творческую жизнь Ромэн Роллан провел в поис­ках больших человеческих характе­ров, твердо веря в то, что родится на земле племя героев. Гле и как родится это племя, он не знал. И чем сильнее худо:жник задыхался в окружении упадочного буржуязного искусства, этой «ярмарки на площа­ди», тем более пламенно он пропа­гандировал героические жизни. Роллан создает образ современного Бетховена - гениального музыкан­та-одиночки Жана Кристофа. Стрем­ление «поучать», «быть воспитате­лем» чрезвычайно характерно для творческой позиции Роллана. В этом смысле он встал в оппозицию к пас­сивному реалистичеокому искусству буржуазных «мастеров прозы» конца XIX B. «Жизнь не так хороша и не так плоха, как это думают», - этой ре­пликой закончил Мопассан свою по­весть «Жизнь». Ромэн Роллан всегда был чужд этой примирительной «философии жизни». Он всегда был максимали­стом там, где дело касалось оценки того или иного жизненного явления. Он всеми мерами боролся с вялым, бездейственным, пессимистическим искусством французской буржуазии. Трагедия его, однако, заключалась в гом, что он пытался на этой же поч-

о6 но за ен ая но эй, по 13- ко им ым 30- H­Я де 1о­3- ra­ой де дн­ие то­по ать ый

«Спеши же думать, прежде, чем горнист зайграт атанувосктица­каконарован ной души Марк Ривьер. «Спеши же думать!» - восклицает сам Рол­лан, обращаясь к новому поколению европейской молодежи, которому при­дется, очевидно, вынести на своих плечах тяжесть новой империалисти­Ромэн Роллан стремится видеть дейотвительность для того, чтобы по­нять ее, и стремится понять ее для того, чтобы действовать.Вооружин­шись чувственным, острым взором Бола Бреньона, Ромэн Роллан еще глубже дает понять нам послевоен­ную Ввропу в своей новой эпопее «Очарованная душа». Долго колеблющийся Марк Ривьер хочет не только правильно мыслить, но и правильно действовать. Марк Ривьер -один из тех молодых интеллигентов Европы, для которых «СССР существует как пример и как опора». Еще не переварив философию марксизма, он «принял решение на любом посту, куда поставит его бое­вой приказ, служить армии угнетен­ных, которая должна сломать ста­рый порядок социальной несправед­ливости». Ромэн Роллан с огромной радостью констатирует, что наконец­то нашлась почва для его органиче­ского онтимизма. В стране социализ­ма вырощено племя героев, о кото­ром он мечтал всю жизнь. иНаша художественная литература не может пройти мимо богатейшего литературного опыта Ромэн Роллана, всю свою жизнь искавшего оптими­стических красок для тото, чтобы воспеть героев и героическое в исто­рии. Действенный оптимизм Ромэн Роллана, его непоколебимая вера в человека, подлинный демократизм его творчества, - все эти черты близ­ки сопиялистическому иокусству.

5) ать ол­не­но­ни

3010 гой ав

Поистине можно сказать о «Кола Бреньоне», что «эта книжка неболь­шая томов премногих тяжелей». Для нас, литературных критиков, она осо­бенно интересна тем, что дает ключ к художественному мироощущениюА Ромэн Роллана. Она показывает, как огромна лотребность великого фран­цузского писателя в здоровом опти­мизме и как трудно было художнику конкретизировать этот оптимизм на почве буржуазного общества. Кристофа»Здоровый смех Кола Бреньона Ро­мэн Роллан часто вынужден был за­глушать в своем творчестве так же, как он был вынужден задержать на пять лет опубликование этой весе-

не­жа ест ди

де-

іно; 1010

мон