газета13до)

литературная П A

ИТАЛЬЯНСКАЯ В О Е Н Н А Я ЛИТЕРАТУРА В последние годы газета «Лаворо фашиста» настойчиво призывает пи­сателей воспевать итальянский геро­изм. Однако, после мировой войны итальянская литература уделяла ма­ло внимания военным темам, и при­зыв газеты не имел особого успеха. если не считать нескольких шовини­стических книжек - воспоминаний о войне. Таковы, например, «Сапоги на солице», «Волчата 77 пехотного пол­ка», «Записки бывщего офицера Г. Агости», «Габриэль д Аннунцио на войне» и т. д. Единственной книгой, представля­ющей интерес, является, пожалуй, повесть об Абиссинии известного итальянского писателя Г. Ферреро­«В плену у итальянцев». Г. Ферреро говорит о роковом поражении италь­янцев под Адуа 1 марта 1896 г. Вся повесть проникиута настроением, при­дающим ей острую актуальность в условнях теперешней итало-абиссин­ской войны. По распоряжению фаши­стекого правительетва эта книга из я­та из обращщення. Наряду с официальной прозой и речами о «правах» Италии в Абис­синии издано еще несколько книжек об Африке. Баккели,автор книги. направленной против последователей Интернационала в Италин, нанисал «Африканскую болезнь»; священник Джиравенья выпустил «Записки из жизни миссионера в Африке». Военная литература находится на попечении специальных корреспон­дентов при главном командовании в Абиссинии. «Коррьере делля Сера» печатает статьи некоего Беонио-Брок­кьери, известного своими клеветниче­скими статьями против СССР. В рим­ской литературной газете «Квадрино» Ауро д Альба расписывает, как чер­норубашечники «рвутся в бой». дать понятие о той литера­туре которой пичкают итальянских читателей, приведем отрывок из рим­ской «Лаворо фашиста» от 16 янва­ря 1936 г. Собственный кореспондент с эритрейского фронта проинтервью­провал летчика: «Еще не долетев до места назна­чения, я увидел первую вооружен­ную колонну. Это были абиесинцы. Трах!-полетели четыре «порции мо­роженого»! (так летчики называют бомбы). Лечу дальше. Снижаюсь и бембыоу дальшожаюсьо порции мороженого. Ни один человек там не остался в живых. Вижу све­жие следы, ведущие в «тукул» (абис­синскую хиженну»): Трах!- сбрасываю остатки. Повидимому, я убил не ме­нее сотни людей!». порреспондент следующим образом комментирует этии«подвиги»: «Все это правда. По весь этот рассказ звучит гораадо разительнее из уст непосредственных его участников». В таком же духе составлены и дру­гие корреспонденции с фропта. Такую же стряпню преподносят и членам детской фашистской органи­зации «Балилла» в газете того же названия. Все эти «зарисовки с натуры» на­столько опротивели даже так назы­ваемым «благонадежным элементам» что их пришлось ограничить особым правительственным циркуляром. Антивоенная литература появляет­ся главным образом в коммунистиче­ской эмигрантской прессе. Тут мож­но вотретить интересные рассказы и стихи. Любопытна коллективная поэ­ма. написанная группой молодых ми­ланских рабочих в ответ на клевет­ническую статью Беонно Броккьери против СССР. Из итальянской эмигрантской и иностранной прессы мы узнаем о многочисленных демонстрациях Италии против войны с Абиссинией, о солдатах в Ломбардии, которые пе­ли «Красное знамя», и о том, как в районе Плеццо распространялись прокламации, восхвалявшие Совет­ский союз. Д. ДЖЕРМАНЕТТО

H В ОПР О С У й

H.

П.

ПОЭЗИИ



АКАДЕМИКА ПАВЛОВА СОВЕТСКОЙ МОЛОДЕЖИ Что бы я хотел пожелать молодежи моей родины, посвятившей себя на­уке? Прежде всего - последовательно­сти. Об этом важнейшем условии пло­дотворной научной работы я никогда не смогу говорить без волнения. По­следовательность, последовательность и последовательность. О самого нача­ла своей работы приучите себя к строгой последовательности в накоп­лении знаний. Изучите азы науки, прежде чем пытаться взойти на ее вершины, Ни­когда не беритесь за последующее, не усвоив предыдущего. Никогда не пытайтесь прикрыть недостатков сво­их знаний хотя бы и самыми смелы­ми догадками и гипотезами. Как бы ни тешил ваш взор своими пере­ливами этот мыльный пузырь, он не­избежно лопнет, и ничето, кроме кон­фуза, у вас не останется. Приучите себя к сдержанности терпению. Научитесь делать черную работу в науке. Изучайте, сопостав­ляйте, накопляйте факты! Как ни совершенно крыло птицы, оно никогда не смогло бы поднять ее ввысь, не опираясь на воздух. Факты - это воздух ученого! Без них вы никогда не сможете взлететь, Без них ваши «теории» - пустые потути. Но, изучая, экспериментируя, на­блюдая, старайтесь не оставаться у поверхности тесь в архиварнусов фактов, Пытай­тесь проникнуть в тайну их возник­новения, настойчиво ищите законы, ими управляющие. Второе - это скромность. Никогда не думайте, что вы уже все знаете. И как бы высоко ни оценивали вас, всегда имейте мужество сказать себе - я невежда. Не давайте гордыне овладеть ва­ми. Из-за нее вы будете упорствовать там, где нужно согласиться, из-за нее вы откажетесь от полезного совета и дружеской помощи, из-за нее вы ут­ратите меру об ективности. В том коллективе, которым мне  приходится руководить, все делает атмосфера. Мы все впряжены в одно общее дело, и каждый двигает его по мере своих сил и возможностей. У нае зачастую и не разберешь, что «мое» что «твое», но от этого наше общее

О ФОРМАЛИЗМЕ В K. з е л и н с к и жели «дырбущилов» и словесного коверканья. И текут такие стихи из журнала в журнал: Течет туман вдоль желтого канала, Но я не жду ни сумерек, ни воли, Я все молчу, чтоб ночь не переняла Ни радости, ни горя моего. (Мих. Троицкий, «Звезда» № 2). Стихотворное популярниланье, под­слащенные изделия ленивых рук, от­сутствие настоящей мысли в стихе как бы соответствуют натурализму в прозе. А натурализм и схематизм в прозе - это сейчас не менее реаль­ная овасность, нежели формализм в собственном смысле слова. Часто пустозвонная гладкопись воз­никает просто от отсутствия культу­ры. Многие из наших молодых поэ­тов баюкают себя подобной декла­мацией: Ге-ей! И в наши здания вольются И влетят вечернею порой Ветры небывалых революций, Зашумят и спросят наш пароль, Мы ответим; «молодость и сила». (Ю. Черкасский). Одной молодости мало, и сила да­ется не только происхождением. Од­нако находятся критики, которые еще оправдывают некультурность и поэтическое пустозвонство. Сила и творческое своеобразие по­эта естественно, дают себя знать и в словотворчестве, в расширении и об­новлении синтаксиса, ритмики, об­разной системы, всего строя поэти­ческой речи, На это опирается раз­витие самой поэзии. Еще Грибоедов. один из создателей языка русской поэтической драмы, в своей лирике однако рифмовал: «Приносишь ты со­суд водовмещальный, воздуниной пеною темнеет ток кристальный». А его современник Пушкин прнучал «гордый наш язык» к «почтовой про­зе», и тогда это было «левым искус­ством» для шишковистов. Маяков­ский справедливо высменвал тех, кто «творит, не затемняя сознания без ролокиты, аллитерации и рифм». Но стремление к новшествам в этом на­правлении может, однако, привести к выпадению стиха из живой речи. Тут мы сталкиваемся с проблемой поэтического эксперимента и произ­водственного риска. Само понятие «эксперимент» по отношению к ве­щам общественного значения, прав­да, мало подходит, по о производст­венном риске поэта можно говорить. Является ли «Цыганская рансо­дия» Сельвинского только трюкаче­ством»? Нет, потому что автор ставил перед собой задачу, не прибегая к обычной фопетической транскрипции, только расширяя пользование типо­графекой кассой, передать звучание напева во всей его стн­цыганского хотворно-произносительной ности. У Маяковского много ритмики, и фонетики, и рифмы и т. д. Но - отвечаем мы на поставлен­ный выше вопрос - все дело тут и в целенаправленности и в пропорции опытов и новшеств ограниченного действия по отношению к основному потоку создаваемых поэтом образов. тут количество может переходить в качество, Вот книга стихов С. Кир­санова «Новое», вышедшая недавно. нига та исполнена живости, остроумия, словесной игры. Поэт ве­селится в словах. Он их соединяет и скрещивает и так и сяк. «Дичок при­вит и вот - гибрид! Моягода! Моя­блоня!». Даже многие названия сти­хотворений подчеркивают их играю­щий, каламбурный характер: «Любо­таника», «Враки о раке», «Стойкая стайка», «Буква «М» и др. Во всем этом, действительно, много остроу­мия. Поэтическая игра существует ты­сячи лет и будет продолжать суще­ствовать. Центоны составляли еще римляне. У Лопе де Вега есть стихо-

творение, в котором одна строфа ла­тинская, другая португальская, третья итальянская, четвертая испан­ская. Существовали и будут суще­ствовать акростихи, месостихи, звуко­подражательные опыты, моноритми­ческие стихи, палиндромоны, мета­граммы и т. д. Но поэзия это не только занима­тельное стихосложение, вот у Кир­санова последний момонт иногда по­беждает выбор темы и се обработ­ку: Чудесно бы с вами, рачица, в обнимку гулять и дурачиться. Кирсанов сам на минском пле­нуме очень правильно выступал про­тив беспредеметных словесных забав и за то, чтобы поэзия была возвра­щена к своему внутреннему источни­ку: к душевной необходимости. Формализм, как мы говорили, бы­тует у нас в поэзии не столько в виде заумных конструкций, сколько в виде жеманства «рыбьих плясок» в словах, манерности. Манерная гладко­пись образует в поэзии своего рода направление, заметнее всего прояв­ляющееся в Ленинграде, В «Звезде» за прошлый год был напечатан це­лый ряд стихотворений Г. Петнико­ва, И. Сорокина, М. Троицкого и др. могущих явиться типичным приме­ром целулондной лирики. Петников печатается и в Ленинграде и пишет стихи вроде напечатанных в № 6 «Звезды»: Из МТС летит шумок и токот. Железный бык поник над колесом Фордзона. И изменив себя и подведя итог, Веселый полевод прищурился на солнце. В каком смысле «изменив себя» и «подведя итог» прищурился на солице полевод? Книжной, манерной стряпней яв­ляются стихи Г. Сорокина «Джуль-Чтобы финский «источник» и «День в Джульфе»: мотоциклу И крылья стрекозы подобны Муссаватистским жаром вымело Мы подымаемся, страну. Дав обещанье ЦИКу Разрушить эту тишину. Заедает книжный червь и молодых, которые иногда впалают в учениче­ский формализм, стремясь во что бы то ни стало не быть похожим на других и темой и речевой впешно­стью (напр. В. Державин). Поэзия превращается в словесное ремесленничество ногла утрачена жи­вая связь с предметом. Но она также делается дилетантской, если прене­брегают законами словесного обнов­ления. Маяковский справедливо пре­постерегал против того, чтобы «воз­водить в коммунистический сан пло­скость раешников и ерунду часту­шек». Всяческий сумбур возникает тогда. когда появляется необходимость за­шифровыватьсикоглане ясна мысль когда кудожниг не хочет пря­мо показать свою тему Вот в этом смысле и поэзия уходящая от того, чем живет народ, утрачивает язык общий с народом перестает быть на­родной. Социалистический реализм это спасение для самого искусства. потому что в нем оправдание на­стоящего искусства. Как сказал один великий французский скульптор: «Искусство безобразно только безраз­личное, потому что оно лишено вну­тренней и внешней правды, безо­бразно все неискреннее, искусствен­ное, все, что хочет казаться краси­вым, а не характерным, все мелкое. изысканное, что улыбается без при чины, жеманится без нужды, хоро­хорится и важничает без основания, все, что бездумно и фальшиво, все, что только фасад красоты, все, что лжет.

Не все должным образом почувст­вовали и продумали то, что искуест­во наше переживает переломный мо­мент, что мы вступаем в эпоху под­линного создания советского искусст­ва, монументального и дышащего силой миллионов, со всем тем смыс­лом, какой мы вкладываем в эти слова. Это верно и в отношении ли­тературы. Из того, что написано за истекшие годы, останется в нашей советской классике, может, какой­нибудь десяток или полтора произве­дений. Надо почувствовать во всей глубине исторического значения но­вую фазу, в которую вступает совет­ское искусство, и тогда будут понят­ны и решительная критика форма­лизма и ближайшие перспективы, открывающиеся перед искусством. Вопрос о социалистическом реализ­ме встает сегодня перед искусством с еще большей практической остро­той, с большей силой общественного значения. Два вопроса имеют особое значение для поэзии и для поэтов. Это вопрос о простоте. о понятно­сти стиха и о поэтическом экспери­менте. Поэзия в ряду друтих ис­кусств - наименее натуралистиче­ское, наиболее условное искусство. Стихами люди не говорят. Где же кончается допустимая степень ус­ловности? Мне кажется, что для поэта применим основной закон стра­тегии большевистского руководства: быть внереди масс, но и не отры­ваться от них. Это, во-первых; во­вторых, надо помнить, что предста­вление о понятности и народности все время движется и изменяется. Быстро изменяется язык народа, круг его понятий и интересов. Возьмем никитинско-суриковскую поэтику: («Вот моя деревня; вот мой дом родной, вот качусь я в санках по горе крутой» и т. д.). Ве позна­вательное и формирующее значение утрачено не только для поэзии, но и для читателей. Но как ступень роста она еще может временно сохранять свою силу. Р. Эйдеман очень хорошо говорил на минском пленуме, что же­стоко ошибутся те поэты, которые решат, что лозунг о простоте поэзии должен будет оправдать их тепереш­нюю простоватость. «Извините пас, сермяжных, за стишенок неудачнень­кий» (Маяковский). В отношении до­ступности и понятности стиха умест­но припомнить рассуждение Ленина по поводу языка журнала «Свобода» (1901): «…без «народных» сравнений и «народных» словечек - вроде «их­ний» - автор не скажет ни одной фразы… Популяризация, сказали бы мы автору, очень далека от вульга­ризации, от популярничанья… Попу­лярный писатель не предполагает не думающего, не желающего или не умеющего думать читателя, - напро­тив он предполагает в неразвитом питателе серьезное намерение рабо­тать головой и помогает ему делать эту серьезную трудную работу, ведет его, помогая ему делать первые шаги и уча самостоятельно. предполагают идти дальше Вульгарные писатели читателя не думающего… Преподно­сят ему «готовыми» все выводы из­вестного учения, так что читателю даже и жевать не приходится. а только проглотить эту кашицу». («Правда» 21 января 1936 г.). Такой стихотворной «кашицы» у нас сколько угодно. В легко усваи­ваемой и обтекаемой форме поэты преподносят общеизвестные истины точь-в-точь в духе эпиграммы С. Шве­цова, «посвященной» Н. Сидоренко и его ученикам -- «интимным» лири­кам: Я вижу мир, привстав на кочку, Я слышу звон, победный шум… Своим лирическим платочком Я вдаль восторженно машу. Я утверждаю: правый - прав, Перед средой бывает вторник… Все эти истины собрав, Я издаю десятый сборник. Стихотворного популярничанья, за которым не чувствуешь у поэта ни­каких настоящих творческих усилий. на май взгляд, у нас больше, не-



 

ОБРАЩЕНИЕ АКАДЕМИИ НАУК СССР K АКАДЕМИЯМ НАУК ВСЕГО МИРА 27 ФЕВРАЛЯ В ЛЕНИНГРАДЕ СКОНЧАЛСЯ АКАДЕМИК И. П. ПАВЛОВ 1849 - 1936 гг. Советских Социалистических кончине академика ИВАНА ПЕТРОВИЧА ПАВЛОВА, одного из старей­ших ее сочленов, основателя и директора Физиологического института Академии наук, руководителя и учителя Павлов создал новую эпоху в истории биологии, упор­Смелыми идеями ными, многолетними илеи экспериментами он укрепил внешних раздражений. и систематическими

зависимости поведения организмов от Академия наук вместе со всей страной скорбит о потере мирового уче­и дело только выигрывает. ного, гражданина великой социалистической родины, величайшего и ге­всей своей 87-летней яркостью и энергией своего ниального борца за науку, доказавшего величие и силу научного творчества, со всей

жизньюТрете это страсть, Помните, что наука требует от человека всей его жизни. если у вас было бы две

вы-характера поднявшего высоко знамя советской науки перед всем миром жизни, то и их бы нехватило вам. Большого напряжения и великой страсти требует наука от человека, Будьте страстны в вашей работе и в ваших исканиях! и перед последующими поколениями. Президент Академии наук академик А. КАРПИНСКий. наук академик Н. ГОРБУНОВ. Непременный секретарь Академии Москва, 27 февраля 1936 г. БОЛЕЗНЬ И. П. ПАВЛОВА И СМЕРТЬ Наша родина открывает большна просторы перед учеными, и, нужно должное -- науку щедро вво­( дят в жизнь в нашей стране. До по­следней степени щедро! нимался до 130. Приглашенный на консилум М. П. Никитин органиче­ских изменений со стороны нервной системы не обнаружил. К вечеру того же дня пульс на­столько изменился к худшему, что пришлось неоднократно прибегать к подкожному и внутривенному введе­нию сердечных средств. На вечер­нем консилиуме было определено значительное увеличение пневмони-*) ческих очагов при одновременном па­дении температуры и резком ослабле­нии сердечной деятельности. В 10 ча­сов вечера -- тяжелый коллапс, пульс нитевидный - 150. холодный пот, синюха. Рядом энергичных мер боль­ного удалось временно вывести из состояния коллапса. В 2 часа 45 ми­нут коллапс повторился и в 2 часа 52 минуты больной скончался.

Что ж говорить о положении моло­ученого у нас? Здесь ведь все дого ясно и так. Ему многое дается, но него и многое спросится. И для моло­дежи, как и для нас, вопрос чести­оправдать те большне упования, ко­торые возлагает на науку наша ро­дина. И. П. пАВЛОв

22 февраля после непродолжитель­ного гриппозного недомогания у Ива­на Петровича внезапню поднялась температура и одновременно обнару­жились другие признаки более тяже­лого грипиа. В субботу, 22 февраля, приглашенный к больному профес­сор М. М. Бок констатировал разли­той бронхит крупных и средних брон­хов при удовлетворительном общем состоянии и хорошей деятельности сердца. Из Москвы был вызван про­фессор Д. Д. Плетнев, а в дальней­вУтром, 26 февраля, консилиум вра­чей, определил двустороннюю слив­кую» пневмонию, захватившую почти целиком нижние доли правого и ле­вого легких. Беспокойство больного продолжало нарастать. Появились помраченное сознание, икота, сердеч­ные перебои. Пульс временами под­шем М. В. Черноручкин.

ЦК ВЛКСМ обратился к акаде­мику И. П. Павлову с просьбой вы­сказаться о задачах молодых уче­ных. В первых числах февраля Иван Петрович прислал ответ журналу «Техника молодежи» и редакции сборника «Поколениепобедителей», посвященного Х с езду ВЛКСМ. Номер журнала «Техника молоде­жи» с ответом академика Павлова вы­ходит на-днях.

ДАРЫ БУРЖУАЗНОЙ КУЛЬТУРЫ  Инерционные навыки мышления в литературной среде очень велики. Инженеры человеческих душ иной раз находятся во власти идеологи­ческих призраков, давным-давно по­гибщих догм, пустых схем, из кото­рых время выветрило всякое реаль­ное содержание. То же нередко слу­чается и с работниками литератур­ной теории. Как часто литературно­теоретическая мысль ползет черепа­хой! Ей нехватает больших культур­но-философских обобщений, которые явились бы отраженнем реального единства культурных процессов в СССР Чересчур много здесь дробно­стн. рассыпанности, уродливо-узкой специапизации. Когда 23 апреля 1932 г. повернуло критическую мысль лицом к фактам действительности и вывело ее на простор живой жизни, кое-кто понял происшедшее как требование погру­зиться в узкую специализацию, в пучину разрозненных фактов. У нас появились «поэтические критики», не думающие ни о чем, кроме как о по­эзии: «драматургические критики», не решающиеся выходить за преде­лы драматургических текстов; «теат­ральные критики», отделяющие себя от драматургических и пишущие преимущественноспектакле,о труде театра. И так далее. Специа­лизация, которая, вообще говоря, аб­солютно необхолима, была здесь ло­жно понята. Факты культуры могут быть верно восприняты только тог­да, когда они взяты в большой исто­рической и социальной перспективе. В области литературной теорни наи­лучшие специальные исследования были созданы людьми, которые от­нюдь не были узкими специалиста­ми, патриотами одной маленькой и обособленной полочки знания­Лес­синг, Тэн, Белинский. Чернышев­ский. Нелавние выступления «Правлы» об искусстве всколыхнули весь мир работников искуеств. «Правла» под­няла множество сложных вопросов. Советское искуссство есть система взаимно сообщающихся каналов. A. С Е Л И В А Н О В С К И И этому то, что было сказано «Прав­го дой» о композиторе Шостаковиче, с такой же четкостью было услышано в мастерской художника, за письмен­ным столом поэта, в уборной арти­ста. Но критическая мысль работает по-старинке, как будто советское ис­кусство есть система звуконепрони­цаемых камер. Редко-редко кинокри­тик внимательно приглядится к то­му, чем живет поэзия, а поэтический критик - к процессам, пронсходя­щим в музыке.

художественно трусливо… На этом фоне, как яркое и безвкусное пятно, блистал портрет артистки Дуловой, Художник Яковлев изобразил ее так, как художники XVIII века изобра­жали екатерининских вельмож. Это, пожалуй, почти прелел эпигонства. Формализм есть лжекультура, кон­трабандный импорт в нашу культуру вкусов и новинок современной бур­жуазной цивилизацин. Натуралисти­ческая серятинка питается остатка­ми бескультурья в нашей стране. И то и другое означает эпигонство. Года три назад через литературу прошла волна споро новаторстве. Знамя новаторства, в числе прочих, подняли и некоторые формалистиче­ские эпигоны. Кое-кто из противі ков формализма поспешил отказать­ся от самого термина «новатор». На­прасно! Новатор в искусстве - то же, что конструктор в технина «Джойсисты» … не новаторы, а эпн гоны. Искусство социапизма - но ваторское искусство. В 1934 г. Илья Эренбург, говоря об эстетическом вос­питании, писал о том, что буржуаз ные «кошечки и филины», выдавае­мые за последнее слово искусства, есть реставрация буржуазно-мещан ских вкусов, и что им должна быть об явлена столь же беспощадная борьба, как некогда сыпнотифозной вши. И импортный формализм, и ме­щанские «филины», и удручающе бескрасочная и безрадостная натура­листическая серятинка, и убогие ске­мы вульгаризаторов-переростков, так и не пошедших дальше резолюций Рапп или Рапм, - все это есть вра ждебный нам фронт чужого, эпитоя ского непригодного для социалист ческого искусства. пос-Труден путь борьбы за социа стическое новаторство, т. е. за ражение в искусстве нового содер ния новыми средствами. Но это еди ственно возможный путь дерзких мыслов, широкого кругозора и пол го преодоления провинциализма шления.

человеком, давидова праща перед усовершенствованным пулеметом, шар братьев Монгольфье перед современ­ным дирижаблем или стратостатом не имеют никакого преимущества, хотя они бесспорно более «просты». Прост ли Маяковский в подлинном смысле этого слова? Да, между прочим по­тому, что он враждебен примитиву. Маяковский, писавший стихи о Мос­сельпроме, превосходно понимал, что поэзия отнюдь не исчерпывается эти­ми стихами. Мы поймем, что означает простота в социалистическом искусстве, если будем все время помнить о непре­рывном повышении культудного и, в частности, эстетического уровня страны. Люди нашей страны, а в особенности молодежь, встетически вырастают значительно быстрее мно­гих наших художников. Герои пос­ледних романов Эренбурга, комсо­мольцы, любят поэзию Пастернака. Кое-кто пытался упрекнуть Эренбур­га в жизненной неправде: Пастернак недоступен рабочей «молодежи. Нет, даже столь трудная для восприятия поэзия Пастернака становится теперь доступной рабочей молодежи, хотя сперва лишь небольшой ее части. Ошибка Эренбурга не в этом, а в поддержке теории «верности Пастер-о нака своему дарованию», которую осо­бенно упрямо развивал Д. Мирский и которая об ективно опровергнута заявлением самого Пастернака на минском пленуме. Пастернак, но, остался верен своему дарованию. Но именно поэтому он, прорываясь к «неслыханной простоте», встал на путь преодоления в своей поэзии многого того, что безоговорочно хва­лил Д. Мирский. Борясь за простоту, будем помнить о Пушкине, о Льве Толстом, о Мая­ковском. Наш огонь поэтому напра­вится не только против формалистов, но и против примитива, скудости формы,художественного бескуль­турья. Чем более люди нашей стра­ны будут овладевать богатством ис­кусства Шекспира и Толстого, Пуш­кина и Маяковского, тем решительнее будет выбрасываться в мусорный ящик культуры антипод формализма,  тесно связанный с ним противоречи-

ской живописи. Все это - звенья одной цепи, сигналы одного процес­са. Шостакович, в крайних проявле­ннях своей музыки, перекликается с архитектором Мельниковым, Мельни­ков - с живописцем Фонвизиным, о котором писал т. Кеменов в прошлом номере «Литературной газеты», Фон­визин - с формалистами в поэзии. А что такое формализм? Умирающая буржуазная культура шлет нам свои непрошэнные духовные посыпки - взгляды, настроения, враждебные су­ществу нашей культуры, свои ритмы, свои арительные конструкции, гаммы своих красок. Надо перешагнуть через форма­лизм. Надо, чтобы формализм стал похороненным трупом. Для некото­рых советских художников полный разрыв с пережитками формализма труден. Не все умеют смело поры­вать со своими прежними заблужде­ниями и ошибками. Здесь нужно об­ладать мужеством Ромэн Роллана, Мейерхольд сегодияшнего дня, Мей­ерхольд «Горе уму» и других спек­таклей, образующих репертуар ма­ленького театрика на улице Горько­го, - этот Мейерхольд в творческой своей работе далеко ушел от «мейер­хольдовщины», от формалистической театральной системы, не так давно оказывавшей громадное и опасное воздействие на ряд советских театров да и на значительные участки всего советского искусства. В спектакле «Горе уму» Мейерхольд - больший реалист, чем. например. Любимов­Ланской в театре МОСПС или чем многие режиссеры Малого театра. Раз­витие художника не есть плавная эволюция. Это есть также и ряд скачков. Мейерхольд видит преем­ственность своего развития, но не видит в этой преемственности скач­ков. Вот почему, Мейерхольд сегод­няшнего дня не хочет отделить себя от «мейерхольдовщины», возврат к которой был бы такой же эстетиче­сной реакцией, как и возврат совет­ской поэзии к Хлебникову. Мы боремся за народность искус­ства. за простоту в искусстве. Очень хорошо сказал Р. Эйдеман с трибу­ны минского пленума, что вопрос о простоте очень сложен. В рядах ра­ботников советского искусства най­дется немало представителей той про­стоты, которая, как справедливо го­ворят, хуже воровства. Амеба перед

выми отношениями, - натурализм, примитивизм, художественное бес­культуре. Нам нужно всерьез ставить вопрос о художественном воспитании молодежи. Неверно предполагать, что область эстетического воспитания можно предоставить стихии, самотеку. Нет, и здесь нужно вести активную борьбу за социалистический вкус, за эстетическую культуру. Если какой­нибудь рабочий, вузовец, инженер не любит (потому что не по­нимает) Бетховена и Репина. то в этом вина эстетических про­пагандистов, т. e. прежде всего нае, работников теории в области ис­кусства. Впервые в истории, именно в нашей стране, Эсхил и Шекспир, Гейне и Гюто, Рембрандт и Сезани паскрывают свое творчество во всю полную меру его. На ряде комсомоль­ских и партийных собраний и кон­ференций уже теперь обсуждаются доклады о наследстве Пушкина згол до юбиле Конечно, это еще не стало всеобщим правилом. На мо­сковской конференции комсомола Д. Лукьянов, секретарь московского комитета комсомола, говорил: «Неко­торые активисты, которые за всю овоюжнань прочитали только «Я люблю» Авдеенко и «Как закалялась сталь» Островского, считают, что они уже познали всю литературу». Но типичны для нашей действительно­сти и для молодежи именно доклады пушкине на собраниях. а не ле­пивые комсомольские активисты, которых так язвительно говорил Лукьянов. Маяковский, Пушкин, Лев Толстой были просты, а не примитивны. Лев конеТолотой вел за собой читателя к уинам искусства, к сложному многообразию образа, всячески облег­сму путь, устраняя все то, что перонпосприятию илен дача художника - сдепать форму непосредственно неощутимой в про­цессе восприятия. Именно здесь ска­залась гениальность Толстого. Как далека такая простота от натурали­стической, эстетически пришиблен­ной серятинки! Тот, кто был на ледней осенней выставке московских художников в Музее изобразительных нскусств, не мог не уйти оттуда с чувством досады и разочарования, За редкими ноключениями - ни од­ного смелого вамысла, ни одного све­жего сочетания красок: тускло, серо,

стоит? Типично-ницшеанской фи­лософии, - не больше и не меньше! Асеев приводит другой, с его точ­ки зрения более актуальный, при­мер. Он цитирует хлебниковский на­бросок «Мы и дома»: «На город смот­рят сбоку, будут - сверху. Крыша станет главное, ось - стоячей. По­токи летунов и лицо улицы над со­бой город станет ревновать своими крышами, а не стенами». По этому поводу Асеев пишет: «Двадцать лет тому назад Хлебниковым владели та­кне видения, которые еще и сейчас могли бы оплодотворить наисовре­меннейшие течения зодчества». Да, конечно. Но только «левацкие»! За последнее время читатели газет мог­ли близкознакомиться с принципа­ми некоторых архитектурных тече­ний, в частности - с одним из них, представленным архитектором Мель­никовым. Один из проектов этого те­чения предусматривал постройку го­ролов в форме геометрических фи­гур, которые могли бы услаждать зрение пассажиров наших самолетов. Это был типично хлебннковский про­ект. К счастью, он пе осуществился Но частично, может быть, даже вне всякой зависимости от Мельникова, он все же был реализован, например в Донбассе, в Горловке и в Макеев­ке. Там в 1931 г. были построены пелые поселки в виде звезд и сер­пов с молотами; для удовлетворения эстетических потребностей пассажи­ров самолетов… Только что отстроен­ные дома вскоре пришлось ломать, Оказалось, что «главное» вовсе не в крышах, и что «ось» советских го­родов вовсе не должна быть «стоя­чей». Пример с Хлебниковым показывает непосредственную взаимопроникае­мость различных областей искусства и культуры. Отстанвание хлебников­ского урбанизма (кстати, для Хлеб­никова характерен как раз ярый антиурбанизм!) закономерно влечет к утверждению архитектурного форма­листического конструктивизма, экс­прессиоопистически-джазовой музыки, «левой», кубистско-рационалистиче-

«Правда» поставила со всей остро­той вопрос о формализме. В литера­туре формализму в свое время был нанесен ряд сильных ударов. Но он еще жив, хотя и притаился. Харак­терно. что теперь питературный формализм обычно ищет опоры в смежных областях искусства. На мин­ском пленуме я уже говорил о статье Н. Асеева «Велемир», помещенной. в порядке дискуссии, в № 1 «Лите­ратурного критика». Поэт Асеев сей­час бесконечно далек от позиций фор­мализма. Но критик Асеев все же написал формалистическую статью. В представлении Асеева Велемир Хлеб­ников совместил в себе практический разум Мичурина и Циолковского. культурный универсализм Леопардо да Винчи, музыкальность Моцарта и глубину Гете. Вот каким был бы Хлебников, если бы только образ его, созданный Асеевым, соответствовал действительности! Такой образ Хлеб­никова Асеев хочет подкрепить не­сколькими примерами, взятыми из теоретических «сокровищниц» Хлеб­никова. который писал не только та­лантливые стихи, но и сумбурно­эклектические отатьи. В 1916 г. в «Трубе марсиан». он писал: «При­обретатели всегда стадами крались за изобретателями, теперь изобретатели отгоняют от себя лай приобретате­лей, стаями кравшихся за одиноким изобретателем». Процитировав эти слова, Асеев пишет «Чего стоит хо­тя бы одно его (Хлебникова.-А. С.) гениальное деление пюдских харан­теров, способностей, устремлений на По-Тизобретателей и приобретателей!» Че-