литературная

газета

№

13

(576)

ЗА РУБЕЖОМ

В СЕГД А В П Я ТЬ« В ТЕАТРЕ ПОД РУКОВОДСТВОМ СИМОНОВА мировой литературе до наших дней живет образ староit Англии с ее неподвижной традиционностью, с культом уюта, «домашности», фа­мильных церемоний и обычаев, с культом семьи, как бы воплощенным в рождественских рассказах Диккен­са. Наше театральное знакомство с Англней кончается на идиллическом, патриархальном Диккенсе. Мы не можем назвать сколько-нибудь запо­мнившейся английской пьесы из тех, которые шли на советской сцене (Шоу не в счет, но и его пьесы ста­вилн неохотно и не всегда верно). Советский театр в свое время отдал дань увлечению немецким экепрес­сионизмом, затем в нашем репертуа­какмоубийств, логических драм, в последние два года театр наш буквально захлестнут потоком французских спектаклей бель, изобилие дорогих тканей, ред­костный хрусталь, актриса, меняю­щая костюм дважды в каждом акте. традиции и имя Ренуара. Ни чувства стиля, ни понимания конкретности и своеобразия проис­чи-ходящего на сцене. Скриб, обреме­ненный психологической глубиной Бальзака, Дераль, превращенный чуть ли не в Золя, и прочие проти­воестественные переделки и вольные «редакции текста». Когда смотришь подобные спектак­ли, задаешь себе неизменный вопрос: почему именно эти пьесы попали на нашу сцену, что определило их вы­бор? Произвол вкуса или случайное знакомство с западной драматургией? Поразмыслив о судьбах современ­ной западной литературы на нашей сцене, нетрудно будет оценить зна­чение спектакля «Всегда в пять» в театре п/р. Симонова. Пьеса Сомерсет Могэма - далеко не лучшее произведение современной английской драматургии. Порой она кажется монотонной и не в меру чувствительной. Но есть иечто такое, что отличает эту пьесу от остальной, подчас ремесленно-безликой, совре­менной английской драматической литературы. «Всегда в пять» помогает нам по­энать те скрытые процессы, которые происходят в недрах английской мел­прошлого века - старый Ардели, благочестивый педант, ригорист, бо­лее всего на свете оберегающий ре­путацию своей семьи и своего дела. Тут и его сын Сидней, нанболее патетическая фигура пьесы, мрачный ее символ: слепой офицер, кавалер боевого ордена, который откровенно говорит, что был обманут войной. И три дочери Ардели - три чеховские сестры, но куда более обездоленные, осужденные на ничтожное прозяба­ние и будто примирившиеся с этой участью. Ньесе Могэма свойствененнекото­рый сентиментализм. Ничтожнейшие причины вызывают непомерно силь­ные чувствования; люди неуравно­вешены, склонны к эквальтации. Театр Симонова есвободил пьесу от утомляющей чувствительности, он придал ей мужественность, лаконизм, даже известную сухость. Эта реали­кула более трагичным, чем скучная любовь какой-нибудь современной Памелы. новка A. Лобанова в этом театре) был построен по принципу внешней иллюстративности (режиссер оживлял скучные дналоги едой, уборкой ком­нат, модной песенкой, пантомимой, и тем самым частное в пьесе отвлекало от картины целого), то «Всегда в пять» не знает этой изощренности проходных сцен, эпизодичности и раздробленности действия.Отсюда цельность спектакля, отсюда непре­рывность впечатления, - то, чем в свое время был славен Худояествен­ный театр. Техника «внешнего» ак­терского мастерства находит здесь опору в образе, в передаче внутрен­них психологических состояний.В этом смысле замечательно справился со своей ролью А. Габович (Сидней). Не так трудно отыскать внешние признаки этого ремарковского образа … застывшее лицо-маска, замедлеп­ность рефлекса, особая, глухая чет­кость голоса. Но помимо этих свойств чисто физиологического характера в его игре есть настоящая страстность и горечь. Сидней ироничен, беспо­коен, раздражителен, но он умеет молчать и сдерживать свои чувства. Это трагизм внешний, спокойный, почти холодный, без крика, без тре­молирующих нот. И только один раз, в минуту нанбольшего пехоловине ского под ема он говорит «во весь голос», с чувством искреннего ния. Эти «психологические взрывы» про­Состояние психологического под е­ма, такой «вспышки эмоции» в ка­ком-либо критическом эпизоде, свой­ственно всем участникам спектакля (истерика Эвы, беседа Говарда с Лоис, разговор Ардсли с Колли и пр.). являются по-разному: обезумевшая Эва устраивает истерику, спокойная, сосредоточенная Шарлотта (роль ко­торой интересно играет Петкер) толь­ко на одно мгновение теряет само­обладание. Спектакль, развивающий­ся в одном ритме, благодаря этой смене психологических состояний приобретает симфоническую строй­В спектакле «Всегда в пять» мо­ность и многооб емность. лодые талантливые актеры (в первуюсам очередь Петкер, Габович, Булатова, Мурзаева) доказали, что им доступно верное чувство стиля английской дра­матургии ии с ее публицистической за­остренностью, с ее скептицизмом безнадежности. A. МАЦКИН. кобуржуазной семьи. В этом об ек­тивизме исследователя, устанавли­вающего вопиющее несоответствие между традицией и реальностью, ме­жду консервативностью форм быта и живым содержанием жизши, и со­стоит смысл и сущность пьесы, Могам вовсе не склонен хоронить старую, респектабельную, так назы­ваемую «форсайтовскую» Англию. Сн всего только беснристрастный быто­писатель. Но как быть сколько­нибудь правдивому бытописателю, если в викторианскую квартиру сред­него англичанина, провинциального адвоката Ардсли, врывается непри­глядная действительность в вечных ее образах нищеты, продажности, са­самодовольного ничтоже­ства? Можно сколько угодно идеали­зировать старое, доброе время, но пельзя уйти от предчувствия насту­драматургов. Но в нанболее близких Могэму «Трех сестрах» есть элементы оптимизма, веры в будушее, воли к них, офицер, ставший фермером, Говард, с грустью вспоминает о вой­не, когда «скучать не приходилось», когда к услугам каждого были «мун­дир, виски и девушки». Быть-может, только одна легкомысленная Лонс способна строить свое будущее. Но какой ценой!… Молодая девушка со­блазняет старого спекулянта и бежит с ним в Лондон. Паразитическое при­способление - единственная воз­можная для нее форма активного участия в жизни. Все остальные в пьесе - обреченные, искалеченные люди. Могэм ввел нас в обстановку провинциальной Англии, в гостиную дома Ардсли, спустя много лет после войны. В этой гостиной ничто не изменилось за последние полвека: те же гравюры, тяжелые портьеры, ору­жие на деревянных щитах. Вещи эти, давно уже утерявшие всякую связь с жизнью, теперь перестали быть и символами устроенного, бла­гополучного быта. Они всего лишь фон, на котором глубже н острее воспринимаешь трагедию поколения «сорокалетних». Театр Симонова почувствовал это своеобразие пьесы, ее спокойную, не­сколько однообразную форму и ее трагическое содержание. Это проти­воречие между внешним благообра­знем и внутренней опустошенностью героев определяет постановочный принцип режиссера. Как только в первом акте полы­мается занавес, на сцене устанавли­вается атмосфера тишины, бюргер­ского благополучия, сытого доволь­ства. Бьют часы на церковной башне. горничная принесла чай. Мать отло­жила рукоделие и мирно беседует со слепым сыном. В интонации актеров, в том несколько приглушенном тоне, в котором обращаются друг к другу обитатели дома Ардсли, чувствуется музыка старой Англии, ее «сверчко­вая мелодия». Затем на сцену выбе­гают красивые, рослые, быть может, даже слишком молодые дочери и друзья семьи Ардели. Они вернулись с теннисной площадки, у них жизне­радостный вид, хороший аппетит, веселые улыбки. Ни у одного зрите­ля не возникает сомнения относи­тельно их благополучия. И чем мяг­че, спокойнее, замедленнее развива­ется последующее действие, тем острее воспринимается трагическая судьба каждого героя. Но это не про­сто семейная хроника Ардсли. Это своеобразная «энциклопедия» быта, где английская мелкобуржуазная семья представлена во всем многооб­разии ее характеров. Тут и обломок

«ПУТИ СЛАВЫ» Достаточно ознакомиться с «реко­мендованным» рождественским и но­вогодним списком кние, выпускаемых унифицированными терманскими из­дательствами, чтобы получить пред­ставление о том доминирующем месте, какое заняла воедная тематика в фа­шистской немедкой художественной литературе. На все лады воспеваются прусский малитаризм и все этапы его развитля. Не жалзет и японский империализм красок дри описании картин буду­щих зодватнических войн. Резиим контрастом этой зверино­шовинистической литературы явля­ется недавно вышедшая в Англии и СПА, имевшая огромный успех не­бальшая книга неизвестного амери­Канского автора Хэмфри Кобб «Пути славы». Вместо предисловия к своей жниге Кобб помещает краткую теле­трамму, появившуюся в газете «Нью­Иорк Таймс» от 2 июля 1934 г. Те­получили незначительную пенсию. Фабула книги Кобба несложна. Ав­ских армнях. События, описываемые Коббом, происходят в течение 48 ча­сое. Перед нитателем встают боевые будни небольшой воинской единицы. затерявшейся где-то в зоне западно­европейского фронта. Командир ди­визии, которому высшее командова­ние пообещало повышение и орден, бросает в атаку своих истомленныхромЭН людей на сильно укрепленную гер­манскую позицию, и когда нападение французов отбито с громадным уро­ном, об ясняет это тем, что один на ето полков вабунтовался и отказался выйти из окопов. Спешно наряжает. военно-полевой суд, который в ускоренном порядке разбирает дело, н трех вытянувших жребий ни в чем неповинных солдат приговаривают к расстрелу. Автор далек от революционных вы­водов. В его глазах солдат имперна­листической армии остается безропот­ным и забитым существом, обязан­ным к бесприкословному исполнению приказов со стороны кастового офи­церства. В то же время эта книга, на­пнсанная непосредственным участнн­ком мировой войны (Кобб был добро­вольцем в Канадском корпусе, сра­жавшежся во Франции, ранен и отра­влен базами), достаточно четко пока­вывает вияющую пропасть, отделяю-

щую солдат империалистической ар­мни от господствующей офицерской касты, и ту судьбу, которую в наши дни германский фашизм и японский импернализм готовят для рабочих и крестьян, если последиие не обернут оружня против подлипного своего врага. КУЛЬТУРТРЕГЕРЫ Ч И К А Г О Городокой совет Чикаго вынес по­станорлениео попраонс загоно­положению о газетных киосках. По­правка сводится к следующему: «Вос­прещается выставлять или продавать какие бы-то ни было издания, за исключением газет, издающихся в Чикаго». По откровенному заявлению одного из членов городского совета, «поправка» имеет в виду революци­онные и левобуржуазные органы, «Дейли уоркер», «Нью мэссес», «Нью тнэтр» («Новый театр»), «Нейшен», «Нью рипаблик». Если же киоски бу­Декрет вступил в силу с 26 февра­ля 1936 г. «Нью мэссес» и его атент­вых периодических изданий, поручи­ели бюро адвокатов в Чикаго возбудтьские протест против декрета. «Нью мэс­сес» призывает также своих читате­лей пред явить к мэру Чикаго и кагскому городскому совету требова­не аннулировать декрет. ПИСЬМО Л. РЕННА РОЛЛАНУ Ромэн Роллан получил письмо от Людвига Ренна тотчас же по осво­бождении Ренна из концентрационно­го лагеря. Приводим текет этого письма: «Дорогой товарищ­Роллан! Какой радостью было для нас, ко­гда в немецкие газеты просачивались случайные сосбщения о том, что вы и многие другие делали для вас. заключенных. Мне кажется, что вряд ли вы догадываетесь, - с какой лю­бовью думают о вас многие и многие из тех, кто во мраке заточения ждет грядущего великого дня. Позвольте сказать вам об этом. Может быть мысль, что отголоски о вашем энер­гичном заступничестве были для мно­гих из нас единственным лучом све­та в тюремной камере, облегчит вам ваш труд. ЛЮДВИГ РЕНН»

 

   

 

МЕНДЕЛЕ МОЙХЕР-СФОРИМ Советская литературная общест­венность празднует 100-летний юби­лей старейшего еврейского классика Менделе Мойхер-Сфорим. В пору, когда Менделе Мойхер-Сфо­рим достиг своего пятидесятилетнего возраста, молодой тогда Шолом-Алей­хем посвятив ему один из своих пер­вых и лучших романов-«Стемпеню», прозвал его «дедушкой еврейской ли­тературы». Этот титул навсегда остался за волне-есмодоооо как известно, зачинателем еврейской литературы. Он скорее был классическим завер­шителем просветительства в еврей­ской литературе. Средневековая мечта о мессианской избранности еврейского народа в «Путешествии Вениамина 3-го» была взорвана с такой вилой, которая ста­вит это произведение в ряд класси­ческих произведений антифеодальной литературы. Образы Вениамина 3-го и его спутника, Сендерл-баба неиз­менно вызывали аналогию с Дон-Ки­хотом и Санчо-Пансо.Эти образы Менделе Мойхер-Сфорим поистине до­стойны своих великих предшествен­быников. Родство их выросло из общно­сти социальных функций. Но взрыв средневекового сознания, конфликт между старым средневековым созна­нием и современной им действитель­ностью завершается у Менделе Мой­хер-Сфорим не утверждением мудро­сти рыцаря печального образа, став­шим смиренным Алонзо Квизадо, а раблеанским гротесковым осмеянием этих искателей мистических миров. всем своим творчеством в традицию классиков антифеодаль­ной литературы Рабле, Сервантеса, Вольтера, Менделе Мойхер-Сфорим был однако глубоко отличен от них по своей социальной судьбе. Те воевали против феодализма на заре буржуазного общества, полные глубокой веры, что торжество буржу­азного общества - торжество народа и всеобщего счастья. Менделе Мойхер-Сфорим воевал против старого средневекового рели­гиозного сознания, взрывал общинно­масесинагогальную действительность сре­ди отсталых еврейских масс в отста­лой самодержавно-бюрократической России 60 -70-х годов прошлого века. Взрыв средневекового мира для не­го теснейшим образом был связан с сомнениями в благо­детельности нового буржуазного ми­ра. Его антифеодальная критика все больше и больше имела тенденцию перейти в антибуржуазную. В этом смысле он смыкался с великими рус­скими разночинцами, борьба которых против крепостничества была связа­на с их критикой капитализма. Разочарованием в буржуазной ци­вилизации, в возвещенных буржуаз­ными просветителями идеалах про­никнута его киига «Кляча», русский перево которон был конфискован ужасов капитализи­рующегося города проникнута вторая часть его «Заветного кольца». Отсталость еврейских масс, худо­жественным выразителем которых был Менделе Мойхер-Сфорим, их со­циальная безысходность не давали Менделе Мойхер-Сфорим в егосо­циально-политической направленно­сти подняться до высот Чернышев­ского и его революционно-демократи­ческих соратников и последователей. Его непреходящее литературно-ис­торическое значение в том, что, взры­вая своими образами еврейское сред­невековье, он показал драму народ­ных масс, очутившихся после круше­ния феодально-крепостнического по­рядка в России в буржуазно-капита­листической «Долине плача» как оза­главлена вторая часть его «Заветногс кольца». образовКлассик еврейской доподлинно на­родной литературы, он видел смысл своего творчества в борьбе за соци­альное освобождение масс, он всегда сознавал глубокое единство своих художественных и общественных за­дач. Высокая художественность его образов поэтому сливалась с его ост­рой идейностью и страстной публи­цистичностью великого просветите­ля. и. НУСИНОВ. Д. БЕРГЕЛЬСОН ПЕРЕЦ МАРКИШ. A. ХАШИН, 1 8 3 6 - 1 9 3 6 

  

Основной мотив литературы бур­жуазных еврейских просветителей, предшественников Менделе Мойхер­Сфорим, был конфликт между прос­вещонными дельми иатиВключаясь приверженными к старине родителя­ми. Отсюда и осповной жанр их произведений - семейная драма. Менделе Мойхер-Сфорим в своем первом романе отдал дань канону буржуазных просветителей. Но скоро он освободился от их идейного вли­яния, И тогда основным мотивом его творчества стал мотив изобличения «общественных благодетелей», борьба против всех и всяческих форм эк­сплоатации масс общинной оигар­хией. Его творчество адресовано к мас­продиктовано питеросами стало быть, оно может развиваться только на языке этих масс. Он становится творцом новой клас­сической еврейской литературы. Каж­дое из его основных произве­дений: «Маленький человенетоглубочайшими робочный сбор», «Кляча» «Путешест­вие Вениамина 3-го». «Фишка хро­мой», «Волшебное кольцо», «Шлейма, сын Хаима» - воплощало в себе су­щественнейшие стороны еврейской действительности его эпохи, обогаща­ло литературу образами, которые ста­ли типовыми попятиями и которые поныне бытуют в еврейской публици­стике, в газетных статьях, в обиход­ном языке. Порвав с буржуазным просвети­тельством, он заговорил во весь свой ель угистенниоииИзобличением включился в литературную тради­цию Сервантеса и Свифта, слился с художественной струей Салтыкова­Щедрина. Мотивы борьбы против социальных угиетателей у Менделе Мойхер­Сфорим теснейшим образом сливают­ся с изобличением фанатизма и ре­лигиозной отсталости, с проповедью просвещения. В «Маленьком человечке» и драме «Коробочный сбор» он выводит целую галлерею мироедов общинных благо­детелей. Он им противопоставляет одиноких протестантов из низов и образы идеализированных просвети­телей. послед-Художественная сила «Маленького человечка» и «Коробочного сбора» бы­ла, конечно, раньше всего в их отри­цательнык образах. Но не меньше было общественное значение просветителей. Если основным для «Маленького человечка» и «Коробочного сбора» было изобличение социальных угнета телей масс, то в центре его двух по­следующих, исключительно мастер­ских произведений - «Путеш-ствия Веннамина 3-го» и «Фишки хромого» стал вопрос о преодолении этими массами своего средневекового рели­гиозного сознания, вековых синаго­гальных представл ний о связанной со всем их феодальным прошлым нищете и обездоленности.

    

«Всегда в пять» в театре п/р Симонова. III акт

ДАВИДА МАРКЭНДА  н А чтоЗдесь и борьба уоббли и буржуаз­но-филантропические попытки пере­воспитания «начисто пересоздать ста­рый мир в наших детях»… Но и в этом Маркэнд разочаровывается. «Школа вместо подлинной борьбы»… Маркэнд интунтивно ищет больших народных движений. Честность, обо­гащенный опыт жизни, внутренняя решимость проводят Маркэнда мимо всего «ненастоящего», что претендует на воскрешение умирающего мира, несмотря на то, что еще недавно марксизм в книгах «был выше его понимания». Все чаще и чаще начи­нает возникать у него мысль о классе. И эта мысль, это чувство, ро­ждающиеся в интимнейших пережи­ваниях, и в опыте работ Маркэнда на постройках, и в мимолетном уча­стин его в различных политических движениях, вносит наконец в хаос его эмоциональной жизни творче­ский, «созидательный» порядок. И тогда рождается образ подлинного волюционера Бирна, созданный Фрэнком с большой любовью. Бирн «целостный» человек, здоровый и крепкий своей коренной близостью с революционным классом. И вот начинается «хождение» Мар­кэнда по жизни. Своеобразное палом­ничество, в котором он заново осоз­нает, совсем по-иному воспринимая, давно знакомые явления жизни. Здесь и жажда физического труда (ремонт дома, где он вырос и куда он вернулся), здесь и любовные эпн­зоды, в которых у Маркэнда возни­кает глубокое и иной раз нарушаю­щее стандарт «пикантного приклю­чения» большое чувство человечно­сти, здесь и столкновение с ханже­ской мещанской моралью, об единив­шей все темные силы города Клир­дена и изгнавшей Маркэнда за мни­мые «прелюбодеяния». Маркэнд втягивается в героиче­скую борьбу углекопов, для которой Фрәнк находит горячие революцион­ные слова. Бирн и его возлюбленная погибают от рук черносотенных, «уза­коненных» убийц. С поллинной не­навистью расправляется Фрэнк с «де­мократическим» льющим крокодило­вы слезы губернатором, с шайкой озверелых «блюстителей закона» и т. д. и т. д. Смерть Бирна стала рождением Маркэнда. На его могиле он дает клятву, в которой заключены все но­вые «живые» чувства и мысли Мар-го

СМЕРТЬ И РОЖДЕНИЕ H.

и

it b



у M. e b

э и ш и с к и Вы видите, как на фоне будто бы

После «Дневников» и «Новой пи­щи» Андрэ Жида, после «Провозвест­ницы» Ромен Роллана мы ждем книг, которые отразили бы так же органично и своеобразно и надолго сохранили бы замечательную исто­рию людей буржуазного мира, сумев­ших отбросить омертвевшие идеалы целых поколений, сумевших увидеть обреченность своей культуры. Таков новый роман американского писателя Уолдо Фрэнка «Смерть и рождение Давида Маркэнда»1, где мы нахо­дим историю того, как порываются интимнейшие связи со всем миром привычных чувств и отношений, как постепенно возникает, вначале не­осознанное, эмоциональное отчужде нне от всего, что составляло буржу­азную «жизненную устойчивость». Если имя Уолдо Фрэнка как «учи­теля» интеллигенции никогда не зву­чало в мире, как имя Ромэн Ролла­на, то в Америке оно в определен­нон мере звучало именно так и всег­да было связано с переоценкой всех ценностей американизма, с стремле­нием приблизиться к большой евро­пейской культуре, с глубоким соци­альным критицизмом, с отвращением к идейным стандартам. Уолдо Фрэнк-публицист заклеймил «святость» собственности и мораль «личного успеха» - основы универ­ситетского и школьного воспитания молодежи в США. Постоянно ищущий источников культуры, философии и искусства, которые могли бы обогатить убогое «среднее человечество», освободить интеллигенцию от самоуспокоения, от рабства пуританской морали, он очень часто обращался к негодному оружию фрейдизма, мистики, анти­индустриализма и т. д. Но ни тогда, когда Фрэнк стоял во главе культурного и утонченного журнала «Семь искусств», ни тогда, когда он, уже обогащенный опытом «европейской учебы», влиянием уна­нимизма и всего культурно-рафини­рованного стиля «Нувель ревю Фран­сез», защищал честное и натурали­стическое творчество Драйзера от любителей Джеймса и Хоэллса, ни во время империалистической войны, когда его журнал был закрыт за ан­тивоенную пропаганду, ни тогда, ко-

гда надо было сказать свое слово о

кэнда, рожденные в его паломниче­стве. «Человеческому миру угрожает смерть, потому что класс правящих мертв. Но есть другой, только что на­родившийся класс, который борется с миром за свою жизнь… Моя жизнь нуждается в нем, Мне осталась лишь мертвая плоть умирающего класса»… «Чтобы жить, мне пужна живая плоть класса, в котором заключена сейчас жизнь. Я буду таким, как вы. Я бу­ду жить, как вы». Исчезает чувство «обособленности». Маркэнд рождается. И здесь Фрэнк, к недовольству и сомнению многих критиков, возвра­щает Маркэнда в семью… Значит ли это, что Фрэнк завершил путь Мар­кэнда его внутренним перерождени­ем? Значит ли это, что сам автор ог­раничил себя этой задачей? Нет, ко­нечно. Мы встречаем Фрэнка Путь Маркэнда хочется назвать па­ломничеством. И в этой книге много привычного для нас во Фрэнке прав­доискательства. Но здесь это стано­вится горячей, плодотворной честно­стью, напряженными понсками соци­ре-Тальной правды, которые так при­влекают в «Смерти и рождении Да­вида Маркэнда». них лет среди активных наших дру­зей. Мы слышим его речь на париж­ском конгрессе, в которой он заявля­ет о решении поддерживать «ту пар­тию, которая создала Советский со­юз». Маркэнд вернулся не для того, чтобы снова стать частью «мертвой плоти». Но конец книги - это на­чало его новой жизни,о которой Фрэнк еще не расссказал нам, Она ос­тается не путем Фрэнка, а путем Маркэнда 1916 года. Книга (это обычно у Фрэнка), осо­бенно в начале, нагружена и изощ-К ренным психологическим анализом, и несколько изысканными компози­ционными приемами, и гипертрофи­рованными фрейдистски-сексуальны­ми мотивами. Но все это далеко от самодовлеющих формальных экспе­риментов н «эротического мистициз­ма», характерного для ранних его ве­щей. Вдесь с напряжением, своим пу­тем, исходя из своего прошлого, сбра­сывает Фрэнд «мертвую плоть». Мы видим в этой книге, как пере­житы и продуманы слова Фрэнка: «Место писателя - в глубине ново­мира, готового родиться».

случайных метаний все четче и чет­так называемом «советском экспери­менте», Уолд Фрэнку не нзменяли его серьезность, темпераментность, внутренняя честность, его глубочай­шее внимание к социальному. Фрэнк B своем первом романе «Лишний человек» (1914-15 гг.) сра­ву же поставил проблему трагической обособленности человека в «грустной и неуютной Америке». Это был рас­сказ о «неудачнике», о «семени, ко­торое не всходит, но удобряет почву для других, немногих, всходящих». «Поток американизма» вовлек в свое движение и героя книги - Кинси Берта, в котором, как определил его универснтетский профессор, «был заложен буктарь». Но он нашел пе­чальное разрешение своему одиноче­ству в том, «чтобы продолжить свой путь слепо вместе со всеми». Обособленные люди, жертвы иска­леченных чувств, захваченные стра­стяии, не получающими выхода, на­полняют «Перекресток» Фрэнка и нзощренные страницы его «Праздни­ка». Мысль об одиночестве человека вырастает в гнетущее ощущение мер­твенности, поддельности жизни, свя­занной с буржуазным миром, в под­сознательное, сначала, стремление к коллективу. Но не к тому мистиче­скому «потоку обыденности», кото­рый когда-то захлестнул «успокоив­шегося» Кинси Берта, а стремление к тому «классу, который один спо­собен продлить развитие человече­ства, в котором сохранилось поня­тие целостности человека»… (Высту­пление У. Фрэнка на нарижском Конгрессе защиты культуры). Здесь начинается история Давида Маркэнда. Эта огромная книга пи­салась несколько лет и появилась в печати после десятилетнего молчания Фрэнка. Вы чувствуете, перелисты­вая страницу за страницей, не толь­ко движение героя, но и движение автора, меняющегося на протяжении нескольких сот страниц этой взволно­ванной и необычайно искренней кни­ги. Вы ощущаете, как из хаоса чувств, подсознательных влечений и для Маркэнда и для автора начинает воз­никать упорядоченный, обогащенный большой идеей и подлинным опытом жизни новый мир. че возникают контуры осознанных целей и путей. И чем сложнее, про­тиворечивее эти пути, чем глубже во­зникают и разрешаются эти ощуще­ния «смерти» и предчувствия «рож­дения», тем органичней, тем правди­вей встает перед нами образ краха буржуазногомировосприятия. В этой органичности, в этом стрем­лении найти в каждой клеточке че­ловеческого существа частичку боль­шого процесса исканий и переоценок, Фрэнк вырастает в тонкого, большого психолога и художника. Он сказал на конгрессе (и в большой степени осуществиэто в своей книге), «участие человека в борьбе должно быть органическим; он должен от­дать ей все - сердце, разум, тон­чайшие чувства, глубочайшую инту­ицию, - все тело должно быть про­никнуто единым устремлением, ина­че ничего не получится», История Да­вида Маркэнда подчинена этой мы­сли Фрэнка. И поэтому она так да­лека от рационализма, от тенденци­озной схематики. Давид Маркэнд гораздо болше буржуа, чем интеллигент. Это тот «средний американец», судьбу кото­рого так часто решал Фрэнк. В ро­мане он нарочито противопоставлен  своей жене, окруженной книгами Шоу, Бергсона, Фрейда и нашедшей мнимое обогащение жизни в католи­цизме. Пу Маркэнда, члена табач­ного акционерного общества,это ни в коеймере не путь от книги, не путь мозгового, интеллектуального перерождения. Наоборот. В его­как будто и нетипичной - биогра­фии не кающегося даже, в ищуще­го буржуа, отражен проникающий в глубину даже его совнания распад отживших форм жизни, мыслей, чувств. Маркэнд не может выдержать все растущего ощущения ложности свое­то существования. Он уходит от дел, от семьи прежде всего для того, что­бы найти какое-то начало для поис­ков новых путей, «Вы думаете, я ве­рю в то, что должен уйти от дел? Уничтожить все, что отделяет мою семью от улицы? Думаете, я верю будущее? Когда человек делает дви­жение, чтобы спасти свою жизнь, оп двигается, - вот и все»,

й,

6-

B 13

e Я< не a-

го 0-



1- ex FM

ү- 8

БОЕВОЙ ПУТЬ 25-й ЧАПАЕВСКОЙ 20-летию советской властв изда­тельство «Советский писатель» наме­тило издать книгу о славном боевом пути 25-й Чапаевской дивизии. Недавно издательство провело пер­вое организационное совещание, в котором приняли участие писатели I. Замойский, А. Новиков, С. Щи­пачев, М. Юрьин, сын Чапаева - Александр Чапаев, б. комиссар Ча­паевской дивизии Горбачев, б. пред­седатель совнаркома Пугачевской коммуны т. Ермощенко, б. секретарь пугачевского укома партии A. Ми-К хайлов и др. Совещание наметило общие конту­дей. ры издания и выбрало комиссию для составления плана книги. Книга будет состоять из четырех разделов: первый - зарождение Ча­паевской дивизни, бои под Самарой, взятие Уральска; второй - поход против Колчака и разгром его, гибель Чапаева,ликвидация уральского фронта; третий раздел - Чапаевская дивизия в боях с панской Польшей. Последняя часть посвящена работе и учебе 25-й Чапаевской на мирном фронте, борьбе чапаевцев за овладе­ние техникой. работе над книгой решено прив­лечь ряд крупных советских писат

e, ой Tb 0

e­b­ой 18 0- 10-

1 Выходит в русском переводе в Гослитиздате,