лнтературная газета №

14 (577)

Б P b Б А РЕ C A «ПО С Е В» ГЛ Е РА B И Ч КН И Г Е Г. O.

О Когда Густав Реглер выступил с речью на конгрессе защиты культу­ры в Париже, публика в зале не зна­ла о нем ничего. Он говорил просто и взволнованно. В его речи не было ни философских открытий, ни особо­го блеска красноречия. Но он говорил о своей стране, о нечеловеческом ре­жиме, изгнавшем из Германии ее луч­ших людей, о страданиях заключен­ных, о подпольной борьбе с такой болью и простотой, что в полной ти­шине люди начали медленно подни­маться с мест. Когда он кончил, вал запел «Интернационал». Жизнь его похожа на жизнь Лю Люд­вига Ренна. Эпитрафом к этим жиз­ням могло бы служить одно редкое в Европе слове: честность. Он родился в Сааре в католической семье. Он учился у незунтов, роди­тели хотели сделать его священни­ком. Семнадцат лет он понал на войну, дослужился до офицерско­го чина и был дважды отравлен га­зами. Как Репна, война привела его к социализму. Еще во время войны, поступив в Гейдельбергский универ­ситет,тот самый, что славился мно­го веков и на чей юбилей тенерь Оксфорд и Кембридж отказываются послать свои делегаций, полагая, что национал-социализм есть катастрофа для культуры и наужи - Реглер ор­ганизовал союз студентов-социалис­тов. Как Ренн, он сперва поверил со­циал-демократам­немецкой респуб­лике, даже генералам нового рейхове­короткий опыт оказался достаточ­ным, чтобы он понял свои ошибки. В мюнхенском восстаник он уже на стороне революции, он командует от­рядом, который занимает унниверси­При разгроме революции ему уда­ется бежать. Он переменил несколько профессий, работал в кинематографе, был коммерсантом и преподавателем. В 1926 году он начал писать. В 1928 он вступил в компартию Гер­мании. был организатором антифашист­ского движения на своеи родине, в Сааре. Он не мог встретиться со сво­ими родителями: они жили под по­стоянным террором, получали утро­жающие письма, им ежедневно гро­расправой за сына. Его самого подстерегали на углах, на пустын­подсторстали на емногоОн ступал, писал, На короткий срок он вырвался с этого фронта на с езд со­ветских писателей. Его статьи печа­тались в «Правде», в «Комсомольской низаторов единого антифашистокого фронта, это был первый опыт все­мирного ныне движения. Он возглав­лял делегацию саарских рабочих в Лиге наций, по ночам он писал свою книгу «Саар в огне». После плебис­цита Гитлер лишил его подданства, нарушив этим «обеща-а ние» безнаказанности тем, кто голо­совал против фашизма. Изгнанником, эмигрантом Реглер живет в Париже. Жизнь побежден­ных, жизиь эмигрантов всегда тяже­ла. Когда-нибудь будет рассказано, через какие унижения, через какую нищету прошли немецкие эмигранты

реживают это бедствие как чуму. Иосс заставляет попов служить на­сильно, Иоес раз ясняет пека толь­ко разницу между богом и священ­ником. Приходит пебывало суровая зима, Иосс организует взаимопомощь крестьян, справедливое браконьер­ство, первый намек на кооперацию. Приходит жестокое сухое лето, за ним холера, - под снегом и под солицем, на свадьбах и среди трупов, Иосс и Мартин ведут свою работу, многолет­нюю подготовку к восстанию. ка-Это роман о большом, настоящем революционере, очеловеке своего времени, отнюдь не мечтателе, трез­вом, даже холодном, но страстном в вере и непоколебимости, точно знаю­щем, чего он хочет, всегда пригляды­вающемся к жизни, учащемся у нее. В романе есть серьезные недостат­ки. Преувеличена безличность про­Фессионального революционера. Нес­колько скупых сцен, в которых Иосс появляется не только как бунтарь. явно недостаточны для полноты че­ловеческого образа. Не совсем ясен путь, которым пришел Иосс к борь­бе Мартин написан очень хорошо но как тип довольно обычен для ис­торических романов. Император, епископ только намечены, хотя в ко­ротких сценах показаны очень убе­дительно. Других героев вообще нет. крестьяне сливаются в одну массу. Излишняя драматизация не всегда драматичных по существу положе­ний, свойственная немецкой литера­типы - этапы его развития, мысли героя только как выводы из конкрет­ных, не всегда убедительных и ти­пичных примеров - вся создающая­ся отсюда излишияя напряженность и пестрота, - вот формальные недо­статки романа.

азар Ша

Романачинается с неудачи ма­ленького восстания: переловлены и казнены главари, рассеяны участни­ки, спасается только Иосс. Он при­сутствует при казни своего предше­ственника, вождя и друга. Это одно из самых сильных мест в романе, от­даленно похожее на сцену казни в «Тарасе Бульбе». Вельтина пой­манного вождя восстания - четвер­в толпу, заглушая боль: «Бундшу!». Так называется союз крестьян, на знамени его написан крестьянский башмак. С этим же возгласом поги­Нищих шварцвальдских крестьян грабят князья светские князья ду­ховные и их прислужники. Невыно­симо крепостное иго. Невыносимы на­логи, подати, поборы. Еще сохрани­лось «право первой ночи». Боспощад­ны солдаты, неумолима княжеская челядь. Крестьяне нищи и темны. Они не могут отделаться не только от страха божия, но и от страха пе­ред священником. Духовенство жется им наместниками бога на зем­ле. Сам Иосс Фрити лишь к концу романа понимает, что не только пре­латы, но и бог - враг. Император Максимиланведет бесконечные войны во имя личных интересов. Ему удается обмануть Иосса, Когда он об - являет крестовый поход против ту­рок, растерянный после первой не­удачи восстания Иосс верит импера­тору и идет на войну. Ему на время начинает казаться, что все ало - от турок, Но в соседней Швейцарии кре­стьяне сбросили крепостное иго и живут свободно. Неудачей начинается, неудачей ает другой, рядовой член союза, смерть которого видел Иосс. кончается роман. когда все было готово к восстанию нашелся предатель и выдал назначен­ный срок. Иосс уходит. Но между двумя бегствами, между двумя раз­битыми восстаниями человек вы­растает в подлинного революционера. «Вот что значит быть революционе­ром, - пишет Реглер. Засыпая, думать о врагах, просыпаясь, тотчас увидеть перед собой огни пожаров мщения. Как вулкан, быть всегда го­товым к извержению, огонь пожи­рает существо до костей и навеки изгоняет всякий покой. Огонь недо­вольства, кто сказал «адский» о тво­ем происхождении? Человек, который думал, что ад может устрашить лю­дей, которые жизнью своей делают перебираясь из деревни в деревню, Иосс агитирует, собирает людей, ор­ганизует, копит оружие, об ясняет, помогает. Что бы ни случилось, он вербует крестьян в Бундшу. Его бли­жайший друг и помощник - Мар­лекла сила и вера Иосса. В конце­циник отдает за друга и вождя жизнь. Странствующие нищие, организо­ванные Мартином, разносят вести и ведут пропаганду. Папа об являет над страной интердикт - запрещение церковных служб, крестин, похорон по обряду, суеверные крестьяне пе-

00- кда­оче­ред. лу!), ста­ань

мбу.

обо. чу.

германскогоосаопрсоооосентическийевеогороозмелилось, «Каждое столетие знает тот час, когда бедняки пресыщаются своей нищетой, когда голод переходит в не­нависть, когда пустоту голодных дней крик: «Смерть угнетате­им Немые обретают язык - язык дреколья и оружия. Набожные ум­неют, они проклинают бога богатых Стоят ли они с минуту в нереши­тирана, или хитрости врага удается еще раз обмануть их, вырвать ору­жне из их рук, утопить их в соб­ственной их крови, - все равно не умирает священная ненависть потом­ков… Иосс фриги жил в то времи, эпал пути, и никто не знал их луч­ше, чем он. Он узнал большее, чем поражение, Он много ошибался. 20 Есть писатели, для которох отрезок истории - тема ссама в себе». Ко­нечно, как бы тщательно они ни вос­станавливали прошлое, как бы ни проникались психологией ушедших времен, к каким бы ухицрениям язы­ка и формы ни прибегали, они не могут порвать со своей эпохой, не могут не глядеть в прошлое глазами своего дня. Тем не менее, их не ин­тересуют аналогии, они не ищут в прошлом истоков настоящего; как архивные историки, как археологи, кой канве создать вневременное чи­стое произведение искусства. Вещи казались для него важнее людей. Он восстановил эпоху, но вместо карти­ны получился паноптикум, Сегоднябает мы сказали бы что Флобер был фор­малистом. Его подход к истории не отвечает человеческой потребности знания и проникновения в жизнь и остается лишь блестящим описатель­ством. вает бунт в немецкой тюрьме 1928- 29 гг. Третья - «Блудный сын» - поовящена антирелигиозной борьбе в Авиньоне. Сейчас, воспользовавшись случайным досугом, он паписал на­ходящийся в печати исторический роман «Посев». Роман Реглера «Посев» - это ро­ман о длительных крестьянских вос­станиях на рубеже XV и XVI веков. Его герой - крестьянский вождь Иосс Фритц. Вот как сам автор пишет об зпохе и ее герое: лет он шел своими путями, и рья­ность его не ослабевала никогда. Он не достался палачу. Он исчезал, как появлялся. Его могила неизвестна. Его вера доныне живет в тысячах крестьянских сердец».

евец ного но

C. Герасимов, Из цикла «Беломорско-Балтийский канал им. Сталина»   и

ицы

по­эдил евъ­гра­дия-

Л И Ч 1 Н самая неблагополучная тема нашей литературы. Повелось почему-то изо­бражать различного рода «глупова­вер­тив ка-чых бодряков», которые с молодец­в.Оим задором отмахиваются от «про­клятых вопросов»; для них все про­сто и понятно. А любовь? А личная жизнь? Это ясней всего, простей про­стого. Только так называемые ыва­лые интеллигенты» имеют право тос­ковать, любить, мечтать об «одной ь ыся. оего Ер. но­B на кого рай­вы­Они ной цах яда­единственной», ревновать, чувотво­вать одиночество. Для упрощенного, выдуманного, мнимо-снового» челове­ка вопрос разрешается приблизи­тельно так: разлюбила не надо вселда найдется не хуже, а много шансов, что и лучше; личная жизные, печто вроде придатка слепой кишки: заболел - немедленно вырезать, и дело в шляпе. Личное и общественное ла (общественное) - хорошо, если отрицательная сила (личное) - пло­10. В действительности, конечно, не сложность раздумий над жизнью, не пафос большого чувства - наследне «тиизой интеллягенции», а именно это столь легкомысленное, непрости­чельное упрощение человека. Клим Самгин легко усванвал чужие мыс­ли, когда они упрощали человека. де­ро За со­им­стра тся. есе­ткал ека. ках по­т зву­его деет, лаза Упрощающие мысли очень облегчали необходимость иметь обо всем свое мнение. Климы Самгины всех форма­ций упрощали человека потому, что не уважали его, и чувства их (и лич­ные и общественные) были одинако­во дрянны и пошлы. Молодая писательница О. Бергольц смело ставит вопрос о сложности но­вого человека, об единстве обществен­ного и личного,о недопустимости всякого рода упрощений*. «Журналн­сты» - повесть о любви и работе двух молодых советских журнали­стов, - Павла Калганова и Тони Коз­ловой. Образ Калганова целен, внут­ренне логичен. Калганов - комсомо­лец По собственному желанию едет он из Ленинтрада в отдаленную сред­неазиатскую республику, чтобы рабо­тать там до конца пятилетки. Он ра­ботает уверенно, страстно, талантли­во, И в то же время этот сложный, одаренный человек всячески стре­мится упростить себя. Для него «пои­хоанализ и любовь» - основные «от­клонения» от правильного жизненно­го цэти. Калганов с неуклюжей само­уверенностью восстает против «ве­щей не первого плана», т. е. против любви и быта, против нежности про­тив милых и теплых слов. Всей ло­гикой этого образа автор убеждает * 0. Бергольц. Ночь в «Новом ми­ре». Гослитиздат, 1935 г. K Хороший исторический роман всег­да современен. Не в том смысле, что за его героями и похождениями надо искать аналогии злободневности, лишь задрапированной в костюмы чу­жой эпохи. Он современен тем, что на историческом материале ставит проб­лемы, волнующие нас сегодня. «Беспокойный век» * не поднимает викаких проблем. Автор водит чита­теля по улицам мертвого Петербур­га и кипящего Парижа, показывая од­но за другим исторические события конца XVIII в. Но не страстным уча­стником, а вялым соглядатаем их ос­тается писатель виесте со своим ге­роем. Это отчасти вызвано выбором пози­дии наблюдения. По началу можно ожидать, что бушет показано крепост­ное крестьянство, и осью романа ста­нег раскрытие классовых отношений в Роосни на пороге XIX в. Но после первых же глав крепостные, выведен­ные вначале, исчезают, и лишь в пос­ледней части некоторые из них упо­минаются очень бегло. В центре книги - молодой дворя­жин, подпоручик Белецкий, чья из­вилистая биография позволяет пере­носить действие из павловской Гат­чины в «Большой двор», а оттуда в Конвент. Установки Белецкого более чем смутны. Мало вероятно, что один и тот же человек дежурит в спальне Екатерины, доносит на якобинцев, пасает близких Робеспьера, стано­Шишко Анатолий, Беспокойный век. М. «Сов. писатель», 1935. 332 стр., p. 75 к., перепл. 1 р. 25 к., 10.200

A Я Ж что их нигилизм в области «личного» наносен, неорганичен, случаен. Кал­ганов сорасывает с сеол шелуху пер­вых и вторых планов, он убеждает­сн что большая любовь отнюдь не противоречит большой работе. «Те­перь, я думаю, по-другому зарабо­таем. Раз ты здесь, Тоня…». «гни-р помощи образа молодой внту­знастки Тони Козловой, мечтающей быть «Ларисой Рейснер ирото периода», автор с самого на­чала повести дискредитирует нити­лизм Каланова. Тоня чувствует в аментациях Калтанова о «вещах не первого плана» что-то неверное, чужое. «Мы совсем не род­мы совсем, совсем не думает она о Калганове. И момента­ми эта личная боль делает ее одино­кой и несчастной. но, противоречиво. Банко … человек высокого интеллекта, большой куль­туры. Очень метко, с умной злостью нападает он на выдуманных, подра­жательных людей, на всякого рода «глуповатых бодряков», упрощенцев­благополучников, «А, ты гордишься отсутствием проклятых тых вопросов? жа­ров, что ли, писал: Какой я идиот! Так просто в этом мире, А я все время не могу понять, Что дважды два всегда дадут четыре, А пятью пять, конечно, двадцать пять… Почему же автор заставляет этого интеллигента возвратить свой комсо­мольский билет, почему вся работа краевой газеты для Банко «мнима», почему товарищи не умеют взять верный «утол сердца» к нему, поче­му он обречен на скитальчество, на грусть и воспоминания в «своей ком­нате»? Уход от живой работы и об­реченность Банко противоречат и ло­тике этого образа и логике нашей действительности. 2

И 3 H b родные»заполняет пропадет. Но горечь несправедл ведлвой утраты все же наложит свою печать. Неудача в «личном» почти всегда тор­мозит, отнюдь не повышает, а имен­но понижает способностьчеловегтет. работать и жить. «Никто не вправе жертвовать сво­ими обязанностями во имя сердца. Но зато исполняя свой дол надо признать за сердцем право не быть реконструк-Он лимая купина»). В нашей стране столько забот уделено человеку, все во имя человека, все для человека. Но груз привычек, чувствований, тра­надуманное,зили А пока сколько еще неумеющих дач, сколько «вещей не перво­го плана». Не образы отлакиро­ванных очастливчиков, а изображе­за свое счастье заставит с волнени­ем и любовью читать ту или другую В рассказе «Ночь в «Новом мире» радистка Айна Браун постоянно «воз­вращалась к мысли о том, что вся жизнь у нее какая-то неудачная. Не такая, какой должна быть жизнь у человека в наши дни» (подчеркнуто мной, - Б. Б.). И Айна убеждается, что в наши дни человек должен бо­роться за себя, за свое счастье, за то, чтобы не было неудачи в жизни, «Если кто-нибудь из нас не борется за себя, -- тот не нужен и для дру­тих, для всего нашего будущего оча­стья. Потому что оно останется ему как бы чужим…». O. Бергольц в своих рассказах изо­бражает молодежь, укоторой еще много своих неудач, которая вовсе не так уже кругом благополучна, кото­рая подчас страдает и от ревности, и от неразделенной любви, и от одино­чества. Комсомолка Анна Морозова («Зерна») исступленно оплакивает свою неудачную любовь, и «всю ее жгло и раздирало, как от яда, - от жалости к себе за то, что она нико­гда никого не полюбит, за то, что она одинока и нелюбима». Но и Анна Морозова, и Тоня Козлова, и Айна Браун -- все это молодежь современ­ная, советская: она страстно любит свою страну, она способна самозаб­венно работать и она знает, что «это так неверно, если кто-нибудь отка­зывается от свой мечты в наше вре­мя». В книжке 0. Бергольц есть недо­Ностаи примеру: риторичны и на­думанны образы интеллигентов: Бан­ко («Журналисты») и в особенности Реутов («Зерна»). И все же это сме­дая и талантливая книга, достойная внимания и читателей и критиков. Б. БРАЙНИНА

жил .000

ках Я

Недостатки с лихвой искупаются настоящей любовью Реглера не толь­ко к своему терою,не только сочув­ствием массе крестьян, но и настоя­щим пониманием их пужд и их де­ла. Эту книту писал историк, но ее писал также революционер. Тут мы снова подходим к вопросу об анало­гиях и смысле исторического романа. к вопросу о том секрете творчества. по которому писатель обращается к прошлому, чтобы выразить мысли и чувства - достояние сегодняшнего дня. Наивному человеку, который спросит, почему Реглер не напишет просто о сегодняшней Германии, гом, что он видел и пережил, можно многое ответить. Но важен не этот ответ. Важно другое. Он все-таки ска­над Германией. Так же нищи, голод­ны и непокорны люди, только враг их называется не императором, не папой, не рыцарем. В подпольи идет глухая борьба, бесстрашныеЙоссы готовят день великого воссталия. Все борбапродожается на она на любом историческом при­мере, тем понятней для нас и сетод­нянний и завтрашний день. А в этом смысл искусства. Естьодна большая дорога культуры и борьбы. Тот, кто уходит с нее изменяет лю­дям, себе и жизни. Но оставаясь на ней, можно любое прошлое заставить служить грядущему. З И И

МО Л О Д О И П О Э кзведение, выдающееся по напевно­сти, эмоциональной насыщенности и народности. В образе матери I. E. Дыбенко Анны Денисовны С. Василь­еа поэтически прославил тяжкую до­лю сотен тысяч крестьянок-героинь, сумевших воспитать достойных сы­нов социалистической родины. Если ваять твою жиа с До последних ее следов, То по горьким, как дым, дорогам Встанут восемьдесят годов. Сколько тяжких снопов повязано, Сколько скошено трав и отав, Сколько стерплено, да не сказано, Сколько сказано, да не так. Сколько чаемого загублено, Сколько высыпано на дно, Сколько люблено, недолюблено, Сколько вымолвить не дано. Еще очень мало напечатавшая и не издавшая ни одной книжки М. Алигер уже имеет свое лицо. Интересная и разнообразная тема­тика - от типично «женственных» стихотворений («Весной», «День», «Вессмертие») до историко-литера­турной «Осени в Болдине» и компо­зиционно-сложной оборонной «Гро­зы», стихотворная культура, идущая пренмущественно от символистов, вместе с напряженностью чувств н мысли, очень заметной на фоне при­митивного описательства, к сожале­но с наибольшей силой. Главный недостаток книжки Дол­матовского заключается в том, что она узка идейно и тематически. По­этический мир поэта не велик и не разнообразен, он ограничен рамка­ми самой непосредственной эмпирии. В «Сириусе», поэме о гибели совет­ских стратонавтов, и последних сти­хах, разбросанных по газетам и жур­налам, намечается выход из этой ог­раниченности, так же, как и в «Фев­ральских отихах», своеобразном цик­ле о Москве, где личное и повседнев­ное тесно оплетено с мировым и ис­торическим. Совсем в другой манере, чем Евг. Долматовский, пользуясь другими приемами, другими ритмами, насы­щая свою поэзию элементами басни и сатиры, широко пользуясь аллего­риями пишет Ал. Шевцов. Его за­нимают самые большие вопросы на­шего времени с первой же книжки («Голос» 1934 г.). В его лице молодая поэзия заяв­ляет свое право на поэзию мысли, притом в очень овоеобразнойформе. Уже один перечень затрагиваемых Ал. Шевцовым тем свидетельствует об этом. Судьба белой армии («Осень»), разрушение капиталисти­ческого уклада («Мир», «Ломают ста­рые дома»), судьба тех, кто не при­нял революции или принял ее только наполовину, часто лицемерно («Яб. лочко», «Перелетная птица»), одино­чество в нашей стране мещан-собст­венников, от которых уходят даже редные дети («Кривое дерево»), вот темы стихотворений Ал. Шевцо­ва. В стихах Ал. Шевцова нет беспеч­ной легкости Евг. Долматовского пе­риода «Лирики». Холодная, манер­ная, сатирически ограниченная инто­нация Ал. Шевцова в соединении с глубоко серьезным содержанием со­ставляет овоеобразие стиля молодого поэта. оМанерность Ал. Шевцова, вызвал­шая нападки некоторых критиков, думается нам, не является очень большим грехом. Ал. Блок, В. Брюсов в поисках своего стиля прибегали к ней. Опасной кажется нам другая черта творчества Шевцова, которую можно назвать игрою в мысль. Вместо того, чтобы штурмовать большие проблемы в лоб, Ал. Шевцов с лукавой усмешкой ходит вокруг них, только намекая на возможность их поэтического решения. Вместо на­стоящих, действенных произведений поэтической мысли он дает читателю интересные, интригующие стихотвор­ные игрушки, но порой из-под на­громождения аллегорий и чисто сло­весных прикрас блеснет в стихе Ал. Шевцова настоящий самоцвет: Ты не получишь того, что мы пели, шагая в низовьях реки, Мимо товарища в серой шинели, Мимо за борт заложенной руки. Васильев, дебютировавший в 1933 г. книжкою стихов «Возраст» слабой, бледной и неубедительной, как-то неожиданно быстро вырос. В «Застольной песне о сыне Павле и матери его Анне Денисовне» он дал яркое и цельное художественное про-

нию, еще слишком распрострапенного в нашей поэзии, привлекают внима­ние к М. Алигер. Образ умной, жадной до жизни, преданной своей социалистической родине советской девушки возникает из ее стихов. В наличии этого образа лирического героя главное преиму­стихов М. Алигер над стан­дартом молодой поэзии. Совсем другой тип поэта имеем мы в лице С. Михалкова. порогащество В нем нет ни доходчивой простоты Евг. Долматовского, ни умного лу­кавства Ал. Шевцова, ни народной песенности С. Васильева, ни эмоцио­нальной напряженности М. Алигер. Главное свойство его поэзни - вы­разительная элементарность, такая ценная и незаменимая в песне, мар­ше, отчасти в детской поэзяи. Прекрасная стилизация детской ре­чи в стихотворении «А что у вас?», изящная колыбельная «Светлана» и такие занимательные детские поэмы, как «Дядя Степа» и «Фома», показы­вают, что С. Михалков - хороший детский поэт. Молодая поэзия, несмотря на ряд недостатков, дает интересные и цен­ные вещи, и ее чрезмерно пессими­стическая оценка, данная в некото­рых статьях о молодых поэтах, толь­ко дезориентирует читателя. Ю. ДОБРАНОВ

Это поколение не переживало ни своеобразного пафоса «принятия» ре­волюции и трагических сомнений и колебаний, предшествовавших этому «принятию», всего того, чем питалось ть рчество таких поэтов, как Багриц­кий, Сельвинский, Луговской, ни той ненависти к капитализму, которым полны стихи Маяковского, Светлова, Безыменского, Голодного, Суркова. Проблема индивидуапизма в его бур­жуазном понимании никогда не сто­яла перед ним. За последние три-четыре года в на­шу литературу вошло новое поколе­ние поэтов, не знавшее калитализма, выросшее целиком на советской поч­ве, энакомое с прошлым только по книжным впечатлениям и рассказам стариних. Евг. Долматовский, выпустивший в 193+ г. книжку «Лирика» и много печатающий в периодической прессе, пожалуй, наиболее характерен для вновь вступившего в советскую поә- зию поколения. Что же нового, интересного и цен­ного дают советской поэзии эти мо­лодые поэты? Общие почти всей молодой поэзни особенности - чувство единства лич­ного и общественного, горделивая уверенность в силе строящегося со­циализма, лирическая непосредствен­ность в выражении своих чувств, к, вместе с тем, нотки сентиментализма, малая требовательность к себе, эле­ментарность трактовки многих слож­ных язлений - характерны для поэ­эин Евг. Долматовского. Теплый и интимный лирик, всегда ваволнованный, часто восторженный, Евг. Долматовский не только не чуж­дается публицистичности и сюжетно­сти, но особенно охотно строит свои как небольшие стихотворные рассказы на общественные темы. Светлая, бодрая, полная мягкого юмо­ра его «Лирика» есть непосредствен­ное выражение «молодости, которая как ууачно выразился ней один критик. Молодостью, не тольюо биологиче­ской, но, прежде всего, социальной, дышит каждая страница «Лирики». Евг. Долматовский повествует нам о тех, кого «взрастил пионерский от­ряд, восшитал и привел в комсомол», Их открытая и простая дружба, лег­кая и доверчивая любовь, неразрыв­но сплетенная с чувством комсомоль­окого товарищества; их нагрузки, многотиражки, соцсоревнование, эта неугомонная, кипучая деятельность - вот содержание «Лирики» Евг. Дол­матовского. Стремясь максимально приблизить поэтическую речь к раз­говорной, он стилизует стихи под ин­тимный говорок: «Справа - койка стева койка, справа - я, а слева -Колька», конкретизируя место и время описываемого события: «И гла­за, каких бездонней нет во Фрунзен-Тихо ском районе». Однако в первой книжке Евг. Дол­матовского много еще сырых, недоде-C. ланных строк, много растянутости, строка еще в большинстве случаев не крепка, найдены слова, только приблизительно выражающие настрое­ния, а не те единственные, которыми ато настроение может быть выраже-

Могут ли быть у нас неудачники, «вечные переселенцы», тостующие по неосуществленной мечте? Для тех, кому «все так просто в этом мире», жалобы на «неудачную жизнь» пока­жутся кощунственным поклепом на нового человека, отголоском чеховщи­ны, упадочничеством и пр. и пр. ведь в сложной, большой нашей жизни встречаются хорошие люди, хорошие работники, у которых лич ная жизнь все же неприбрана, неуме­ла, сера, По какой-то странной нере­шительности, робости или, кто его знает, почему -- пройдет вот человек

П И лость, как основной фактор истори­ческого процесса, ведущий революцию на ущерб, т б т. е. игнорирует действи­тельные исторические причины. Чув­ствуя ложность и вредность подобной концепции, автор вводит два эпизо­да, говорящих о равнодушии рабочих к Робеспьеру, но эти страницы - посторонни сюжету; они выглядят по­бочными вставками и не убеждают читателя. Отсутствие руководящей идеи ска­помпозимастихи гистраль действия теряется в зиг­затах всевозможных отступлений и вводных эпизодов. Так в романе по­быяетсяДатоопобеждает», го, чтобы произнести десяток своих нзвестных крылатых фраз. Совсем ни к чему введен и Тальма. Внешний ход событий, хотя и не раскрываемых автором, представлен довольно зримо. Обстановка эпохи вос­произведена более или менее нагляд­но и точно, порой охвачена меткая де­таль. «От кафтана исходил вапах, не духов Екатерина их не выносила, акакой-то осооенный, едва улови мый аромат посольских табаков, под­хваченный в коллетии иностранных дел, на балах у прелестниц, нивесть где»… Это едва уловимый аромат есть в книге, но не спасает ее. Чита­телю запомнится не только голубой Фрак на Робеопьере в день падения, не раз подчеркиваемый в книге, но некоторые лица и моменты, но вер­ность декораций и костюмов эпохи еще не делает советского историче­ского романа. Влад. НИКОНОВ

Ю вится приближенным Павла, готовит республиканский ваговор. Если он выражает половинчатость и об ектив­ную лживость дворянского либерализ­ма, то где же критика его? Чем автор развенчивает своего любимого героя? Слово «герой» здесь может иметь только условное значение - герой ли­тературного произведения, так как в поступках Белецкого нет никакого ге­роизма, скорее трусость и подлость, и напрасно автор старается их обла­городить, сочувственио изображая его страдания и суб ективно-честные на­мерения. То же сочувствие автор питает к молодым дворянам, стоящим как между молотом и наковальнеймеж монархией и крестьянством. Никако­го другого смысла не может иметь, например, печальная история Гедео­нова (ничем непосредственно не свя­занная с основной магистралью рома­на): на параде Павел замечает у сол­дата непорялок, но наказывает не солдата, а его командира, разжаловав и оскорбив его; и вот неповинного офицера, ставшего рядовым, в казар­ме эвероки нзбивают солдаты (мстя ему, как бывшему офицеру). Сути событий роман не раскрывает. По страницам романа тянутся ве­реницы телег с осужденными на гильотину, но великой правды рево­люции за этим не чувствуется. Нель­зя требовать, конечно, чтобы автор об яснял, - «что к чему», но самим развитием образов он обязан пока­зать корни и сущность революции. Этого в романе нет. Поражение же ее нотолковано и вовсе невнятно; Ши­шко всячески подчеркивает уста-

пастух». (Из цикла «Кавказ»)

C. Герасимов. «Всадник и