яитературная газета № 15 (578) РОМАН ЭСА

5



В ПОИСКАХ УТРАЧЕННОЙ РАДОСТИ  Мы знали Жана Жионо - талант­ливого и крайне своеобразного фран­цузского художника - до выхода его «Песни мира» только по двум рома­нам («Большое стадо» и «Холи») и нескольким новеллам, напечатанным в журналах. Но и этого достаточно, чтобы увидеть, какими путями ран­ний Жионо хотел вернуть людям «ут­раченную радость». С жгучей ненавистью думает он о цивилизации, которая в руках буржу­азии превратилась в орудне порабо­щения, угнетения и эксплоатации, Го­рода кажутся ему огромными инкуба­торами человеческого горя, пороков и несправедливости. От них во все стороны расползается та страшная проказа, которая поразила большую часть мира. И в «Большом стаде» Жи­оно с потрясающей силой покааал са­мое ужасное преступление капитали­стического мира - мировую войну. Устами одного из пастухов, гнав­ших отары овец, Жионо восклицает: «Зря пропадает жизнь!… Как будто кто-то ходит по гроздьям винограда ногами, облепленными навозом… До­роже всего, понимаешь ли, дороже всего жизнь человека о ее радостя­ми… уда-шью Но где та радость, которую потерял найти человек? На горных массивах Южных Алып соз­дал Жионо маленький мирок своей мечты. В глухие уголки гор бежал он от капитализма, наивно рассчитывая, что каменные отроги окажутся той которая выдержит все ры «цивилизации». Там пел он гимн великому Пану, и когда слова его песни усиливались горным эхо, Жио­но думал, что это его голос обрел не­виданную мощь что он покроет всю какофонию беснующегося мира и бу­дет услышан темн, кто хочет выздо­роветь, познать радость, счастье жи­зни и любовь. С величайшей симпатией изображал«Песня он людей, оставшихся верными деть­ми природы, крестьян, простых, как дети, и мудрых, как земля. Они пред­ставлялись ему свободными от всех условностей цивилизованного мужественными, сильными, красивы­ми людьми со здоровыми чувствами и биологическим инстинктом, подчас заменяющим разум. B этих горцах Жионо увидел ту горстку людей, которая укрылась от современности и каким-то чудом про­несла через века цельность и полноту своей неисковерканной жизни. Буду­щего Жионо не видел или не хотел видеть. Еще несколько лет тому на­зад ему было чуждо то, что давно уже знал Андрэ Жид, сказавший ус­тами Алисы в романе «Тесные врата»: «Кажим бы блаженным оно ни было, я не моту желать состояния без про­гресса… и я отвернулась бы от радо­сти, которая не была бы прогрес­сивной». Жионо идеализировал патриархаль­ные отношения, окутывал их флером пантеистического восприятия приро­ня, мэтра Тусэна и других… Он на­делил их чертами людей подлинно мужественных, целеустремленных н доступных лучшим порывам чувства. Он бросился в «Рэбэйяр», - страну мечты, раскрыл всю изумительную красоту природы и… не достиг жела­емого. Стараясь наделить максимальной цельностью своих героев, ушедших на лоно природы, Жионо не смог ос­таться за чертой романтического вы­мысла и сказал горькую правду о ка­ждом из тех, кто должен был вопло­тить одну лишь радость жизни. И Матло, и Антонно, и особенно «мудрец-врачеватель» Туссән, бежав­ший от цивилизации в глушь гор и лесов, - одинокие, неполноценные люди, ощущающие свою раздвоен­ность, «Ты думаешь, мир -- царство радости? Нет, мир - это не царство радости. Земля - царство нужды, а не радости», - говорит Туссэн. Сомнения обуревают и Антонио, который вдруг приходит к выводу, что и он страшно одинок и никем не понят… Духовный разлад самого Жионо, уже теряющего надежду почерпнуть радость только из соков земли, на­кладывает печать тоски на всех его героев. И характерно, что в «Рэбэйяр» Жи­оно обнаруживает кулака Модрю - подлинного представителя класса экс­плоататоров, который властвует над землями, быками и людьми с помо­золота. Именно Модрю и его слу­ги становятся препятствием на пути Антонио, Матло и Рыжего к своему счастью. Модрю привык распоряжать­ся не только быками, но и людьми. Пунктиром, еще очень нетвердо, в «Песне мира» Жан Жионо намечает развитие и обострение классовой борь­бы в деревне, борьбы, которую он ра­нее никогда не замечал… мира» подводит нас в сле­дующей книге Жионо «Да останется моя радость» (1935 г.). Действие это­го романа развивается в суровой до­лине Грэмон. мира,горцам, чья жизнь похожа на годнообразное падение капель белой черной воды на блюдце их бытия», приходит Бови, певец радости. Он за­ражает их рассказами о «необыкно­венном». По-новому заставляет их глядеть на звезды, на горы, на цве­ты и на птиц. Он хочет спасти их от «проказы», которой больны люди в долине, но у него есть только одно средство - противопоставить труду «полезному», труду во имя наживы, труд «бесполезный» - для собствен­нсй утехи. Нужно не только сеять пшеницу, но и сажать целые поля цветов. Нужно разводить не только коров, овец и кур, но и оленей, ла­ней, певчих птичек… Все эти Журданы, Карлен, Оноре, Жозефины, Марты и другие, как цве­ты к солнцу, тянутся к радости и по­тому с огромной охотой выполняют все указания необыкновенного при­шельца. Проходит всего лишь несколько ме­сяцев, и в Грэмоне образуется свое­образная коммуна веселых, счастли­вых людей. Труд для них стал источ­неком радости, жизнь окрасилась в свежие, удивительно яркие тона. Вся эта история -- утопичная и на­ивная - с большим мастерством на­писана Жионо. Нам кажется знаменательным, что «необыкновенный» Бови в конце кон­цов погибает от молнии, от удара сти­хин. Быть может, Жионо смертью сво­его любимого героя подвел черту под своими пантеистическимииллюзиями и надеждами? Быть может, он понял, что не Бови - поэт прославляющий природу, вернет людям утраченную радость, но те, кого писатель попы­тался изобразить в «молчаливом Адольфе»?… Очевидно, Адольф кеммунист. Он говорит о борьбе, о «врагах радости», о единении трудя­щихся масс. Ощупью намечает Жио­но облик подлинного героя своих бу­дущих романов. В одной из своих последних статей Жноно пишет: «Я предпочитаю жить. Предпочитаю жить, убив войну, убив капитализм. Я хочу жертвовать собой только для счастья своего и близких: Я отказы­ваюсь от советов тех, кто управляет капиталистическим государством, от советов политиков, философов и поо­тов капитализма». ВЛ. ДМИТРИЕВСКИЙ

 ДЕ КЕЙРОШ



СПОР С БУРЖУАЗНЫМИ ГУМАНИСТАМИ Книга молодого писателя Петра Се­верова * примыкает по своей теме и по своей тональности к целому ряду лирических и автобиографических по­вестей последних лет. Повествование ведется от лица юно­ши, потомственного шахтера, прошед­шего через большие испытания, вос­питанного суровой романтикой граж­данской войны. Уже отдельные новеллы, напеча­танные в «Красной нови», обнаружи­ли безусловную одаренность П. Севе­рова. Первая его юнита подтверждает эту оценку полностью. Нельзя не по­чувствовать, что «Воспитание воли»- настоящая писательская, местами ма­стерски оделанная книга. Знакомство автора с законами мастерства бесспор­но. И именно поэтому нет ни малейше­го желання делать Северову «скидку на молодость» и покровительственно похлопывать по плечу «подающего надежды» автора, дебютирующего в литературе первой книгой. Отказав­шись от такой обязательной снисхо­дительности в оценке Северова, как раз и находишь тему для серьезного разговора с ним. Серня новелл об одном герое не все­пда образует повесть о нем. дает большую осмысленную ческую нагрузку фактам, обытранным в его новеллах. Пристрастие к драма­тическим коллизиям и «неожидан­ным» концовкам часто огрубляет пси­хологический рисунок и делает пове­дение героев не вполне оправданным. И этот недостаток с особенной силой выступает в книге, когда все новеллы собраны в одном перенлете П. Северова волнует тема гума­низма. Спорс буржуазными гума­нистами, разоблачение врага и тру­са, прикрывающегося слащавыми сло­вами, и есть внутренняя тема поч­ти всех его новелл. Нельзя, однако, приэнать, что спор этот ведется на высоком идейном уровне и что сры­ваются маски с наиболее опасных, т. e. хорошо загримированных вра­тов. Васька, тротательный и торячий паренек, по воле автора повторяет все ту же ошибку, - верит в то, что блестит. В раннем детстве он идеали­зирует «нежную синеглазую» краса­вицу, дочь шахтовладельца; она ско­ро проявляет холодное свое лицеме­рне. Позднее, уже в эпоху граждан­ской войны, он верит Авдею, челове­ку, будто бы растворяющемуся в неж­ности к любому зверьку; но Авдей оказывается шпионом, подосланным бандой. Лучший друг Васития Шу­рик убивает больного краоногвардей­ца, чтобы овладеть мешком муки, и обвиняет в преступлении невинного. Целая серия новелл монотонно разра­батывает эту тему. Для пущей убеди­тельности свет и тени инопда переме­щаются: огрубевшим людям оказыва­ются доступны самые лучшие чувст­ва, или партизану, героическому за­щитнику революции, приписывается страстная, самоотверженная любовь ко всему живому в природе (как у преда­теля Авдея). К счастью, ряд молодых героев Северова не улегся на прокру­стовом ложе этой схемы. Искусство знает примеры, когда ху­дожник в каждом новом произведении повторяет один и тот же волнующий его образ. Таков, например, замеча­тельный американский художнак C. Колдуэл. Расставаясь с книгой Се­верова, не чувствуешь органичности его излюбленного сюжета, Повторяю­щийся в кните образ Авдея -- не ре­зультат какой-либо психологической травмы в биографии писателя, а, гру­бо выражаясь, результат лени писа­теля. В самом деле, молодой автор использовал однажды с безусловным успехом юдну драматическую ситуа­цию и стал разрабатывать ее в ряде параллельных новелл, Все эти критические замечания, конечно, не могут поставить под сом­нение основной факт: «Воюпитание воли» - книга одаренното писателя. АДИМИР КАНТОРОВИЧ ВЛАДИМ

Имя Эса де Кейрош, португаль­блазняет молодую девушку, которая ского писателя XIX в., уже давно из­вестно в русской переводной литера­ауре, Его романы печатались в на­ших дореволюционных журналах («Вестнике иностранной литературы», «Современнике» и т. д.), а в 1922 г. «Всемирной литературой» был издан его дучший и недостаточно оценен­ный у нас роман «Реликвия». Теперь мы имеем возможность познакомиться с первым романом Кейроша «Престу­пление падре Амару» * Первый литературный дебют круп­ного писателя всегда интересен, осо­бенно в тех случаях когда он совпа­дает с бурной нсторической эпохой: Эса де Кейрош начал писать «Пре­ступление» в год Парижскон комму­ны, о которой он с явным сочувст­вием говорит на последних страни­1ах романа. Это совпадение как бы предопределило известную долю сво­бодомыслия и политического радика­лизма, оставшихся у него на долтне ооды. Тема, выбранная им для своего первого романа, имела особенное зна­чение в Португалии. Страна, уже в ту опоху не игравшая никакой са мостоятельной политической роли была, в сущности, в руках католн­ческого духовенства. от-от Обличительной сатирой против ду­ховенства и является роман «Престу­пление падре Амару». В латинских странах литература такого рода имеет за собой долгую традицию. Начиная Боккаччио, католический ник или монах всегда был благодар­ным об ектом для сатиры. Эса де Кейрош обновил эту традицию во всеоружии нового реалистического ис­кусства которое Португалия вместе с полигическим радикализмом полу­чила из Франции. Не случайно, поэтому, было и сов­падение романа Эса де Кейрош с од­новременно вышедшим «Проступком аббата Муре» Эмиля Золя. Совпаде­ние это, хотя и вполне об яснимое общностью социальных сдвигов в За­падной Европе, не означало, однако, совпадения литературных манер, Зо­ля, несмотря на свой натурализм, раз­работал ту же тему с некоторой ро­мантической риторикой, Эса де Кей­рош, как это ни странно, гораздо бли­же русскому реалистическому роману середины XIX в. Если мягкость и естественность от­личает общий тип художественного дарования Эса де Кейроща, то этого нельзя сказать о самой фабуле рома­на. Наоборот, она как-будто требовала более сильных выразительных средств. Судите сами: молодой свя­щенник Амару, попадая в довольно крупный провияциальный город, со­*Эса де Кейрош. Преступление пад­ре Амару, Гослитиздат. 1935. умирает после родов. Ребенка падре отдает кормилице, известной в каче­стве «ткачихи антелов». Ребенок то­же умирает через несколько дней по­сле смерти матери, Падре Амару по­сле некоторого, не очень долгого пе­рнода угрызения совести продолжает свою деятельность, впрочем сиспове­дуя» теперь только замужних дам. Сюжет таким образом перевружен тя­желыми событиями. Для полной сво­ей впечатляемости он требовал да­ревания, равного, скажем, дарованию Достоевского. И Эса де Кейрош, ско­рее склонный к юмору, в ответствен­ных местах не всегда на высоте зада­чи. Он не всегда умеет создать ту напряженность, которая соответство­вала бы значению основных фактов, Но зато у него есть другое достоннст­во, - оно в умении изображать быт и разрисовывать отдельные мелочн жизни. Незабываемы по своей гнус­ности овидания священника с обма­нутой девушкой на квартире у со­борного звонаря, и также незабываемы мелкие житейокие дрязги и сплетни превинциального города, всех этих ханжей и благочестивых старух, уха­жизающих за католическими клирн­ками, основное занятие которых (ес­ли это можно назвать занятнем) пре­любодеяние и обжорство. Здесь ро­ман Кейроша приобретает докумен­тальное историческое значение, и ту художественную убедительность, ко­торую невозможно оспаривать. священ-аои ческое духовенство, Эса де Кейрош в то же время выступает и против принудительного аскетизма, обнару­живая ложь и противоестественность ооновной церковной догмы. Последнее, впрочем, имеет сравни­тельно второстепенное значение по сравнению с той основной темой, ко­торая составляет суть романа. Эта основная тема - борьба с пошло­стью, мещанством и лицемерием, в чем бы они ни проявлятись. Не пользуясь моратистическими средст­вами или дитантикой, наоборот, под­черкивая полную овободу отношений, Кейрош, как художник, умеет пресле­довать врата, ставя его в такне по­пожения, корда оружие само выпада­ет из его рук. Оценка романа была бы неполной если бы мы не отметили его полити­ческого значения. Рассказ о пресле­дованни жениха Амелни, напечатав­шего антиклерикальную статью, крат­кая, но блестяще сделанная зарисовка лиссабонского аристократического об­щества, явное сочувствие рабочему движению - все это звучало свежо и сильно в эпоху появления рома­на. Оно не утратило свежести и сей­час. К. ЛОКС 

3

ской бер­тена, пад­1-с0 твии ») ет

ских «На­алю­еша­я и за-

тол. ню». а на жет уче­фти аин­хо?, ада­тион Меч. Тав. ния Аф­На ива­ики кам кре­дось ики­мия



Шавченно.

Тарас

Женсший портрет 1847 г. 3-йСТРЕЛКОвОйЛИВИЗИИ





ИСТОРИЯ

Северовковсем вышим командирам, политработникамкрасноакрепостью, символи-МеRШАММЕДЛЕРСОНАЛУ Т УЧАСТНИТ ВОЙ (б. 4-й УРАЛЬСКОЙ) ДИВИЗИИ Дорогие товарищи! Государственное военное издатель­ство работает над созданнем Исторни 30-й стрелковой дивизии в форме высокохудожественного большого про­изведения. Исторический путь 30-й дивизии велик и красочен. От незабываемого легендарного похода десяти тысяч уральских партизан, с успехом про­ввавших под руководством тов. Блю­хера железное кольцо белогвардейщи­ны, тянется через Урал и всю Сибирь и ведет потом, в памятные ноябрь­ские дни 1920 г., к Крыму … по­следней крепости контрреволюции, где «Тридцатая» под руководством Ивана Грязнова форсирует Сиваш и вывается в Крым, ломая глыбы бето­на и железа укрепленных врангелев­ских позиций. От первых боев с бело­гвардейцами - к разгрому Колчака, Дутова, контрреволюционных чехосло-Все вацких полчищ, польских легионов, Врангеля и Махно. От партизанскниги». отрядов Блюхера, братьев Кашири­вых, Томина и пругих отрядов, заро­дившихся на уральских заводах и в Оренбургекой степи, - к 30-й Иркут­ской Краснознаменной, ордена Лени­на стрелковой дивизии, имени ВЦИК, первым начдивом которой был т. Блю­хер. 30-я дивизия вписала одну из са­мых ярких страниц в историю Крас­ной армии, созданной гением партии Ленина-Сталина. мина и 30-й дивизни уже приняла активное участие в работе Военгиза, всемерно помогая сбору материалов и привлекая к этому важнейшему делу своих соратников. Группа бывших «тридцатников» и писателей включившаяся в работу по созданию Истории 30-й дивизни, об­ращается ко всем участникам борьбы и мирной учебы дивизии с горячим призывом принять участие в работе Военгиза над этой книгой и просит присылать в издательство свои вос­поминания об отдельных боевых операциях, эпизодах, о бытовых буд­нях частей и бойцов дивизяи, в ее славных боях против Дутова, Колча­ка, Врангеля и Махно. Шлите любые сохранившиеся у вас личные записи, письма, газеты, поле­вые книжки, фотоснимки и другие исторические документы. матерналы направляйте в Воен­гиз - Москва, Орликов пер. 3, «Дом Группа участников 30-й дивизии: B. БЛЮХЕР, Н. КАШИРИН, A. ЛАПИН, И. ГРЯЗНОВ, Е. СЕР­ГЕЕВ, Л. УГРЮМОВ, И. КАШИ­РИН, В. РУСЯЕВ, С. БОГОМЯГ­КОВ, В. СКРЫПКИН. А. ОКУ­ЛИЧ, Ф. БЛУМЕНТАЛЬ, А. ЗА­ХАРОВ. В. КУЗНЕЦОВ. Н. ГАР­НИЧ. «ДУ «ДУНЯ» ШОЙХЕТ, Б. БАР­ЛЕБЕН.

ге­вен. ако­не бо­ния зана ож­зны тся ист­яет иче­на­ла­за­ать зре­че. ЛI­ны чих зы­эре-

t.

ва,

Группа писателей: A. СЕРАФИ­ды и не понимал, что, пытаясь найти сам наступал МОВИЧ. ВСЕВОЛОД ИВАНОВ, и оживить радость, он тяжелым сапогом ей на горло. Поэтому искренняя ненависть к капитализму не была грозным ору­жием в руках Жионо. Однако, в самом его творчестве были заложены противоречия, разра­ставшиеся по мере того, как худож­ник все больше и больше углублялся в свою тему. Если мы вспомним его роман «Холм» - страшную правду о бес­помощности и невежестве этих «сынов природы», «простых», «му­жественных» горных крестьян, столк­нувшихся с неизвестными им явлени­ями природы, мы увидим, как угасает радость Жионо. Видимо, не в природе, так чудесно изображаемой писателем, таится радость, утерянная человеком. В феврале 1934 года Жан Жионо сказался в рядах антифашистской демонстрации. Он стал борцом за бу­дущее трудящегося человечества. В «Песне мира», написанной нака­пуне перехода Жионо на новые пози­ции (1934 г.), заключена еще одна последняя попытка писателя совер­шить прыжок в придуманное им «цар­ство радости». Жионо вновь совершил путешествие в свою мечту. Товари­щами он выбрал рыбакаАнтонио, прозванного «золотыми устами» ста­рого лесника Матло, слепую Клару с глазами «цвета мяты», рыжего близ­неца - буйного, неустрашимого пар­Л. НИКУЛИН, A. ВЕСЕЛЫЙ, НОВИКОВ-ПРИБОЙ, ВСЕВОЛОД ВИШНЕВСКИЙ, A. МАЛЫШ­КИН, КИРИЛЛ ЛЕВИН, ЗИНАИ­ДА РИХТЕР, АЛ. КАРЦЕВ, АЛ. ИСБАХ, Е. ХАЗИН. МИХ. СВЕТ­ЛОВ, ИВ. ОВЧАРЕНКО. Я т И

Очитая своим долгом восстановить историю этой героической борьбы во всей ее исчерпывающей полноте и красочности, группа бывших коман­диров, политработников и красноар­мейцев, бывших уральских партизан отрядан Б-юхера-Кашириных То­

ha­ал­ия ни­ла­ек­ти-

П А м

ПИСАТЕЛЯ-БОЛЬШЕВИНА

Цикл докладов и бесед о жизнен­ном и творческом пути Фурманова проводится в школах, клубах и на предприятиях Горьковского края. 15 марта горьковский союз писате­лей совместно с Домом Красной ар­мии организует большой вечер памя­ти Фурманова. Общегородским литературным вече­ром будет отмечено десятилетие смер­ти Фурманова в Ярославле.

15 марта исполняется 10 лет со дня смерти писателя-большевика Дм. Фурманова. Руководящие организации области наметили ряд мероприятий по увеко­вечению памяти писателя: имя Фурма­нева присвоено одному из лучшгих колховов Середского района; среднюю школу гор. Кинешмы решено переи­меновать в школу имени Фурманова; специальное помещение будет отведе­но для литературного областного му­зея имени писателя. В настоящее время решается воп­рос о постановке памятника в Ива­пове. Широко готовятся к фурмановским дням на родине писателя в г. Ива­ново. На всех предприятиях и в учебных заведениях Иванова с 10 по 20 марта будут проведены беседы о жизни и творчестве автора «Чапае­ва». 22 марта состоится большой об­щегородской вечер, посвященный творчеству Фурманова.

ги, ер­ду ов­ис­ся вя­ме­эн-

Союз советских писателей СССР проводит 15 марта в Колонном зале Дома союзов торжественное заседа­ние. Вечер откроется вступительным словом А. С. Серафимовича. С реча­ми о жизни и творчестве Дм. Фурма­нова выступят тт. И. Бабель, Л. Лео­нов, Ю. Либединский, В. Киршон, В. Ставокий, Л. Сейфуллина, Л. Су­боцкий, М. Залка, А. Исбах, Е. Лю­бимов-Ланской, В. Тронин и др.

13- р­y­c­T8 re­B­те-

* П. Северов. «Воспитание воли». Повесть в новеллах. «Советский писа­тель», 216 стр. 1935 г. 

Тарас Шевченко. Притча про блудного сына. Сцена VIII.

О РАВНОДУШИИ И ПРОПИСНЫХ ИСТИНАХ    Путешествуя по Германии, недале­ко от Гарцбурга, Гейне встретил «туч­ного гражданина из Гослара с лосня­шимся, глуповато-хитрым лицом…» Подобные обыватели попадались Гейне на пути довольно часто, и он много раз запечатлевал в своем твор­честве лицо тогдашнего филистера: но мы не можем отказать себе в удо­вольствии привести именно эти стро­Ки. «Мы шли с ним вместе, и он рас­сказывал мне разные истории с при­видениями, которые были бы совсем хороши, если бы они не оканчивались доказательствами, что на самом деле привидений не было, а туманный призрак был лесным бродягой. Он об яснял мне целесообразность и ло­лезность всего в природе: деревья веленого цвета потому, что веленый цвет приятен для глаз Я согласил­ся с ним и добавил, что бог сотво­рил рогатый скот потому, что говя­жий бульон подкрепляет человека, что ослы созданы для того, чтобы служить людям для сравнений, а сам неловен - для того, чтобы питать­ся говяжыим бульоном и не быть ос­JOM». Некоторые наши писатели считают, что застраховали своих положитель­ных героев от опасности уподобиться гссларскому обывателю уже тем, что поселили их в Советской стране и бместо рассуждений о «полезности всего в природе» заставили их раз­глагольствовать, употребляя такие понятия, как «класс, этика, цель». В романе Лидина «Сын»* есть, на­пример, большевик Трегубов, един­ственной функцией которого являет­Журнал «Новый мир», №№ 8, 9, Лидиным так, что без навойливого трегубовского морализирования их де­ло было бы совсем плохо. Трегубов как бы дирижирует этим хором лю­дей, неустанно раз ясняющих друт другу и себе собственную социальную сущность: «Дело в том, что мы свя­заны еще с нашим классом и к но­вому классу, с которым связано бу­дущее, до конца еще не пришли», говорит Ирина.«У меня нет своего класса, - сказал Лавровский. Мой отец был способный адвокат, обыкно­венный интеллитент… У него не бы­ло майората…»- Но он обслуживал классы, которые пользуются привиле­гиями…» - резонно возражает Лав­ровскому Ирина. Гораздо «выдержаннее» Лавровско­го рассужюдает старичок Лисков: «Я не унаследовал ни майората, ни осо­бых привилегий… (Дался же автору манорат. Как будто майораты были характерн для зуржуазного обще­ства.). все-таки я из старого ми­ра, приверженец разбитого класса». В действительной нашей жизни са­мочувствие людей, их страдания и радости, конечно, зависят от их обще­ственного тонуса. Но живые люди рабстают, радуются и страдают, лю­бят и ненавидят, мечтают и творят, не уснащая своих переживаний бес­прерывным социологическим анали­зом, беопрерывным обсуждением сво­их классовых позиций. Несмотря на столь явное пристра­стие к социологическим изысканиям герои Лидина ведут себя довольно странно, а центральный узел романа «закручен» прямо-таки в духе Шер­лека Холмса. Ирина - молодая са­мостоятельная женщина, ученица консерватории, находит почему-то ся декламация на социальные темы. «Способности человека - товорит Трегубов, - могут нормально разви­ваться при условии связи с тем клас­сом, который его выдвинул…» «А ты вот связь с своим классом утратил». «Классы -- огромные массы людей-- решают историю и переделывают судьбу человека. В рабочей среде на Урале ты почувствовал класс, из ко­торого сам произошел. А если ты класс этот чувствуешь, то и поступок твой должен казаться тебе малодуш­ным, недостойным поступком». Мы все знаем, что классовое созна­ние - великий двигатель истории человечества. Но когда слово «класс» повторяется по всякому поводу, когда им жонглируют на все лады, оно на­чинает терять свое огромное значение. Оно звучит мертво и пусто. Трегубов на всем протяжении ро­мана только и делает, что изрекает прописные истины: «Старый мир ос­тавил нам в наследство целые тео­рии, системы, классы Все это очень живуче. Недосмотри только, и вот уже бурьяну и сорной травы до этих пор наросло. А самая живучая - теория человеческой личности; жи­вуча она потому, что прикрывается этакой возвышенной маскировкой. Человек создает ценности, следова­тельно, он единственен и неповторим Получается так: рождаются способно­сти вне среды и условий А по-на­шему именно среда и условия способ­ствуют образованию личности». Воистину «деревья зеленого цвета потому, что зеленый цвет приятен для глаз!» Трегубов не несет никакой сюжет­ной нагрузки, роман прекрасно обо­шелся бы без этой фигуры. Однако все действующие лица расставлены

было откопать этакий неправдоподоб­скрываемым внебрачным ребенком!и Итак Ирина сравнительно благо­получно освободилась от «груза про­шлого». Зато весь ритуал «интелли-

сняла повязку со своих глаз. Ее зо­весов…» Сколько их, подобных сти­листических «красот» щедро разбро­санных по страницам романа! «Кра­соты» мирно сожительствуют с сти­листической небрежностью. то, что именно в эту пору были произнесены слова о культуре, при­ближало цели и раз ясняло борьбу» (137 стр.) «Новые цели требовали нового отношения к миру» (137 стр.) «Люди пли одним сплошным пото­ком к цели» (138). «Из отношения к обществу возникает новое отношение к его целям» (139). «А если ты все это понял…», «… то и ты близок к цели… в цель стоит этого - боль­шая, настоящая цель» (139). «…возникновение новых людей, ко­торые знали свой путь, как часть об­шая, настоящая цель» (140). дол-«И «Люди и цели, как совокупность усилий, направленных к моему благо­получню» (144). «Поэтому я и богат, Лавровский. что общие цели стали для меня зна­чительнее личных» (144). «Богатство опыта и твердое понимание целей» (144). «Он чувствовал вместе с тем все преимущества тощего человека в одеяле. Тот видел свои задачи и цели» (145). «Они знали всеобщую цель, за­ставлявшую позабывать о своей лич­ной судьбе» (145). Нужно потерять чувство меры, что­бы не заметить, как надоедливо и на­войливо жужжит это слово «цель», многократно повторяющееся на стра­нице за страницей. В романе много говорится о му­зыке. Но напрасно стали бы мы ис­кать адесь ту атмосферу искусства, которой проникнуты, например, «Жан Кристоф» Ромэн Роллана или «Твор­чество» Золя. сожалению, нет возможности привести здесь длиннейшие описания концертов и восприятие их слуша­телями. Эти описания натом же

уровне, как и весь остальной анту­сать о музыке: «Скрипки волновались и не могли успокоиться. Это были женственные впечатлительные суще­ства, Трепет, как пламя заглушаемо­го костра, пробегал по их струнам» не нужно быть мастером слова. Ре­цензенты дореволюционных провин­циальных газет писали о музыке именно в подобном стиле. Писатель приобретает известность. Некоторые его книги печатаются мас­совыми тиражами. И вот наступает чувство успокоения. Можно почить на лаврах, не думать над каждым словом, не вкладывать в свои творе­ния чувств и мыслей, а пользовать­ся заготовленными штампами. Как равнодушен к сложным и за­мечательным судьбам наших людей должен быть писатель, чтобы так не­правдоподобно и плоско представить эти судьбы читателю! Люди нашей страны оживают лишь в тех произведениях, где писа­тель протягивает им руку, как самым близким и родным, радуясь и страдая с ними, когда он готов отдать свое­му герою лучшие человеческие чув­ства и вместе с ним гордиться вели­чнем открывшегося его внутреннему взору мира. Так страдает и раду­ется Фадеев вместе со своим Птадой в «Последнем из удэге». Люди нашей страны оживают в тех книгах, где рядом с любовью горит писательская ненависть ко всему, что враждебно победному рождению социализма. Перед литературой стоит опасность формализма. Онасность ненужных чи­тателю вывертов и изысков. И в то же время другая опасность - омерт­вить, обеднить, опростить советского человека, заключить его переживания в скучные штампованные формулы. хотя бы и щедро уснащенные совет­ской терминологией. «Сын» Лидина -яркий тому пример. A. КОТЛЯР

B

B) эн­на И

нужным скрывать от окружающих тентоких метаний» проделал ее отец, что у нее есть ребенок от человека. которого она прежде любила. Лидин делает эту историю одним из основ­ных сюжетных узлов романа и разру­бает его поистине с конан-дойлевской смелостью В рассказе Конан-Дойля «Желтая маска» муж прощает свою жену, узнав, что она скрывала от не­го - не любовника, а своего «цветно­го» ребенка. Точно так же ведет себя и герой лидинского романа Лощилин: «Ты стала мне теперь вдвое дороже, -сказал он вдруг Это (ребенок) не раз единяет а соединяет нас креп­че». «Я не могу принять от тебя это­го,--сказала она (Ирина), и не вы­терла ресниц. - Я не хочу ни вели­кодушия, ни жалости». Лощилин: «Это я нуждаюсь в твоем великоду­душии». Вот так выспренно и чувст­вительно из ясняются эти молодые свободные советокие люди. Забавно, что героиня Конан-Дойля значитель­но спокойнее принимает прощение своето мужа и не говорит ему таких жалостных слов. И «буржуазный муж» героини тоже не говорит: «Это я нуждаюсь в твоем великодушин» и т. д. Ирина на первых же страницах ро­мана сообщает о себе: «Мы учились в советской школе, мы стали совет­скими людьми. Но внутренние при­страстия и качества остались у нас все-таки от наших родительских до­мов… Отсюда наши чувства и отно­шение к миру». Должно быть, именно из этих «пристрастий и качеств» ро­дился лидинский сюжет. Ведь герои­не, как интеллигентке, совершенно необходимо было нести на себе «груз прошлого» И вот нужно было при­думать этот груз! В стране, где ма­теринство - выошая гордость, нужно  в прошьлом известный певец. Он го «искал новой этики», «… искал мо­лодого человека нашего времени, ко­торый поразил бы своим новым реше­нием нравственных задач». Он долго колебался -- итти ли ему к ходя­чей совести романа - Трегубову, что­бы «признать высшую и человече­скую справедливость всех этих сил которые до сих пор были ему чуж­ды», и только в самом конце романа «достал свежие палевые перчатки»… и пошел. Но до последнего мгнове­ния его не оставляли сомнения. Уже подойдя к третубовскому дому.он «медленно пошел прочь от под езда, сделал два десятка шагов и остано­вился. Это было последнее колеба­ние. Постояв и потыкав палкой ас­фальт, он вдруг повернулся и реши­тельным шагом пошел по направле­нию к подезду». Стоит ли комменти­ровать этакую обоснованную «пере­стройку с колебаниями». Нарочно не придумаешь! в унисон этому ста­рику и другой старик тоскует по ира­вственности. «и бы дорого дал, что­бы увидеть ее, вашу нравственность. Я ночи не сплю, я ищу, я взыскую…» Место больших мыслей, больших чувств занимает риторика, деклама­ция. Лидин буквально оглушает чи­тателя потоками «красивых» фраз: «Он шел оттуда, этот сумрачный мир замкнутых чувств, из прочитанных книг, из русских воопетых надрывов из стихов о сладости неудовлетворен­ной любви и невозможности полноты счастья». «Старая мораль походит на свод законоб Российской империи.К Пыльные пузатые тома. Ее продавали на вес, эту русскую позолоту исто­рии. Посрамленная Фемида давно

ер g.

II. на 0- ой 10 K и-

. b.

3.