литературная газета № 17 (580) N О

ФОРМАЛИЗМЕ И

НАТУРАЛИЗМЕ В ЛИТЕРАТУРЕ НОВОМ ТИ ПЕ ПИСАТЕЛЯ ЕИ З РЕ Ч И ТО в. В. Л УГ О В С КО Г О о том, что лучшие художники мира гордились званием «народный пеэт», гордились этим словом знаролный про-олинись этим словом «народный». Когда Пушкин писал: На вечере в Лондоне в Королевской библиотеке од из крупнейших по­этов Англии Рэд приветствовал трех советских поэтов. Он сказал: «При­вет вам, поэтам новой цивилизации, от поэтов старой цивилизации». Когда я услышал эти слова, мне сделалось немного страшно. Я почув­ствовал себя как бы в перевернутом бинокле. Была огромная труба и был маленький человек, и этой овромной трубой было то время, та цивилиза­ция, которую я действительно творю со всеми вами. «Конечно, у них был гранднозный успех, потому что над ними стояла марка советокой культуры», - так писали о нашем выстуллении в Пра­ге белые газеты. Я переживаю чувство огромной от­ветственности за новую цивилизацию Мы не только поэты и писатели Сою­за, мы писатели и поэты мира. Мы поэты мировой революции. Об этом не пужно забывать ни на одно моно­венье, И когда отсюда, с этой сторо­ны, поомотришь на то, как мы рабо­таем, на язык, на форму, на силу убеждения, на мысль, - то совершен­но по-другому, по-особенному пово­рачиваются все задачи, которые сто­перед нами. И здесь вопросы ят перед нами. И здесь вопросы про­стоты, вопросы большой мысли, боль­волевого содержания, вопросы настоящего человеческого оптимизма, веры человека в лучшее будущее стоят на первом плане, и поэтому осо­бенно важно нам сейчас поставить во­прос о формализме. Тов. Пастернак говорил, что фор­мализма в конце концов не сущест­вует, Я укажу на Запад, где десятки художников, близких нам, - форма­листы с ног до головы. Что такое революционное искус­ство? Революционным иокусством на­вывают себя сюрреалисты в Чехо­Словакии и Франции, так называют себя и крайние формалисты во всей Ввропе. Когда я познакомился с сюр. реализмом, я пришел в ужас от это­го искусства. Оно базирует всю свою сущность на том, что истинное выс­вобождение человеческой мысли и че­ловеческих чувств может быть толь­но в полнейшей размагниченности, «варывной» имажинации. у нас называли революционным искусством какой-нибудь клуб, по­строенный в виде серпа и молота. Этот убогий унылый аллегоризм вы­давался за искусство революции. Что же такое революционное искус­ство в нашем представлении сейчас. что такое тот наш человек, к кото­рому мы обращаемся? В 1922 г. я звонил своим друзьям ночью и гово­рил: «Я прочел Бальзака -- это здо­рово!» Кто были люди моего поколе­ния? «Печальные дети земли», что знали мы, входя в революцию? Мы знали, что теория Станиславского хо­рошая, мы знали, что существуют Врубель и Бергсон и что скрябинские концерты тоже замечательны. С этим маленьким уботим багажем мы вхо­в революцию. Она нас перевер­дили в революцию. Она нас перевер­тывала, освещала наш мир и давала безграничный простор для того, что­бы всходили здоровые и мощные се­мена настоящего ощущения красоты, действительной, реально ощутимой красоты и правды. Сегодня же миллионные массы лю­дей с каждым днем все глубже про­никают в самые сокровенные области культуры. Народность! Еще несколько лет на­зад на наших литературных собра­ниях это слово никак не распростра­нялось. Мы как будто совсем забыли

Н А О Б ЩЕ М О С К О В С К О М С О Б Р А Н И И ПИ С А ТЕ ЛЕЙ 3 ЧУЖДОЕ ИСКУССТВО  ИЗ РЕЧИ тов. З А Н О В У Ю П О Ч В У Е Ч Ь ТО В. М. Ш А ГИ Н Я Н R если их резко покритикуют, то про­педет охота работать. Уверяю их, что и тут пронсходит обратное. За эти пятнадцать дней у меня бывали, ко­кечно, разные минуты, всяческие на­строения. Но поверх всего всплыло в конце концов новое отношение к работе. И вот что удивительно: тянет писать, стимулирует что-то изнутри, а когда разберешься, видишь, что сти­мулирует не только работа, но и но­вая точка зрения на работу, До свое­го орыва я два о половиной года работала над романом о втором за­коне термодинамики. Готовилась, со­бирала материал, снова принялась за математику, - и когда-нибудь еще напишу этот роман, Но сейчас поня­ла, что эта вещь уводит от трудно­стей, что выбор такой темы тоже симптоматичен, что в данную минуту она опасна, отвлечет в научную про­блематику, и это может совершенно оторвать меня от настоящей живой действительности. Я отложила эту работу. Взяла не­что гораздо более простое и, как сей­час вижу, гораздо более трудное. Вот тут - подхожу и к вопросу о фор­мализме.

принцип, я хочу сейчас привести два Г. КОРАБЕЛЬНИКОВА «Правда» в своих статьях, по сути дела, поставила основные вопросы нс­кусства. И среди критиков и среди писа­телей очень долгое время царило убе­ждение, что если такой-то писатель в своих произведениях политически лойялен или политически симпати­зкрует советской власти, то это уже целиком советский писатель. От со­ветских писателей, однако, мы тре­буем не только политического при­знания, авитапни или пропаганды за нашу действительность, но и того, чтобы это было сделано в тех формах искусства, которые являются соцна­листическими формами. Социалисти­ческий реализм - это критерий не только материала, но и художествен­ной формы. У нас яногда говорят: «Не мешай­те изображать действительность так, как я хочу, вы меня учить не мо­жете, я сам знаю», Это неправильное утверждение. Возьмем к примеру по­следнее произведенне тов. Пильняка - «Созревание плодов». Видно по тону произведения, что автор очень симпатизирует нашей действитель­ности. Но сама форма изображения такова, что она входит в прямое про­тиворечие с об ектом изображенияят Дело не в том, что формализмшого просто плохое искусство, а в том, что формализм это прежде всего чуждое нам искусство.   Формализм - явление исторически закономерное, он возник на конкрет­ной исторической почве. Эта почва - эпоха загнивания капитализма, ког­да мир для художника потерял свою эстетическую ценность. Для формали­ста совершенно безразлично, рисовать ли сутенера, убивающего проститут­ку, или парижского коммунара на баррикадах. Для него об ект изобра­жения не играет эстетической роли. Такое отношение к действительности, как к инертному, безразличному к форме изображения материалу, ска­вывается на произведениях ряда пи­сателей. Возьмем, например, описание труда в ряде художественных произзедений. Вы наверное все помните описание косьбы Левина в «Анне Карениной» Толстого. Когда читаешь это место, поэтически ощущаешь радость час­лаждения трудом. A нас? Мы в стране возродили труд как форму жизнедеятельности, как пот­ребность, как наслаждение. Но как подчас пишут у нас о труде? Возьмем к приме у последнее про­нзведение Гладкова. Там труд описан так, что кроме скуки и равнодушия это ничего не вызывает. Он абсо­лютно не поэтичен. Тов. Ставский правильно говорил в своем докладе, что статьи «Прав­ды» вовсе не требуют от писателей, чтобы они переходили от одной темы к другой, чтобы писатель непременно писал о стахановском движении или колхозе и т. д. Речь идет о слиянин внутренней темы писателя с общей темой нашей И нужно сказать, что неко­торые писатели вообще утеряли свою внутреннюю тему. Им гораздо легче выступать как литературным реме­сленникам, обрабатывать какой бы то ни было материал. B критике наших недостатков «Правдой» сказались настоящая лю­бовь к подлинному искусству и то огромнейшее доверие страны, которое она оказывает писателям. (Аплоди­сменты). исторических примера, совершенно неожиданно помогающих нам осмы­слить то, что происходит у нас сей­час. Я беру Данте и его эпоху. И ока­зывается, что во времена Данте су­ществовило левое движение в искус­стве, которое смотрело на Данте при­мерно так, как смотрели символисты -на Некрасова, Эта группа феодальных поэтов, группа представителей так называе­мой куртуазной поэзии и сочините­лей «марнолатрий», занималась тем, что утончала до предела старый ла­тинский язык и старые формы, ко­торые в то время были в поэзии. Этим, очень культурным в овое время людям произведения Данте казались упрощенческими, демократическими. В эпоху рафинировки латинской речи Данте выступил с лозунгом - на­родный итальянский язык. Он написал «Божественную коме­дию» и «Новую жизнь» на народном втальянском языке. К школе Данте леваки-формалисты того времени от­носились как к упрощенческой, вуль­гаризаторской школе. Однако к нам Данте дошел именно как гений-но­ватор, который стремился выразить в нскусстве передовые начала своего времени. Характерна в этом отношении и эпоха Мольера. У него есть одна ко­медия. Она называется, если не оши­баюсь, «Смешные жеманницы». В этой комедии Мольер выводит мод­ного поэта Трессотиниуса, который создает необычанно изысканные фор­малистокие вирши, и жеманницы, по Мольеру, наслаждаются его алжчте­рациями; представитель же нового класса - нарождающейся буржуа­эни - со всем своим здравым смы­слом вышучивает этого поэта. Представьте себе театр времен Мо­льера, сцену и на ней комедию Моль­ера. В первых рядах сидят сливки сбщества - остатки дворянской куль­туры, изысканные люди, рафиниро­ванная молодежь, культурная, талан­тливая, люи, которые создают обще­ственное мнение. Эти люди слушают с омерзением Мольера. Им кажется. что Мольер - мужик, что от него пахнет конюшней, потому что он гру­бо бьет по тому, что с их точки зре­ния является рафинированным, точь в точь таким, чем было для нас де­кадентстввдо революции. Но проходит время, историческая перспектива меняется. И Мольер до нас дошел во всей ясной классике своей речи как передовой гений, как подлинный новатор, в то время как мнимые новаторы-Трессотиниусы, ес­ли и запомнились, так только в сво­ем пародийном образе у Мольера. Это должно нас научить, помочь нам переставить оси направления на­творчества, понять, чем шего сейчас настоящая новизна и На каком новом принципе мы должны открывать эти Америки, - это пелая большая тема. Я здесь только ставлю перед нами эту тему. Думаю, что небы-ооестраны. хологически. Я имею в виду хотя бы наших переводчиков, которые рабо­тают над переводами национальных советских поэтов. Когда художник может сказать «мы» от огромной миллионной массы, строящей новую культуру, когда ху­дожник может сказать это «мы» с глубоким пафосом и его интонация не прозвучит фальшью, - это зна­чит, что он нащупал почву под но­гами, и я думаю, что за эту почву, нам всем нужно бороться. (Аплодис­менты).

Прежде чем сказать свое слово о формалнаме, я хочу обратиться к тем писателям, которые хотят отвести от нас иля, по крайней мере, смягчить статьн в «Правде». Эти товарищи говорят: нас, писателей, лучше не бить совсем, или если уж бить, то полегче, чтоб не пропала охота рабо­тать. Я - битый человек и могу вам чистосердечно сказать, что такая по­зиция, тзкое отношение к критике иошибочно, губительно и для нас и для нашего общего дела. Вы знаете, что я сорвалась до гру­.бой долитической ошгибки, энаете, что меня за нее крепко ударили. Не зумогу похвастать, что мне было легко, что wне легко сейчас и что вообще тание срывы - пустяки. Но устоять на ногах и не скосить­ся окончательно мне помогла как раз беспощадность, абсолютная реакость критики и ее прямота. Эта беспощад­ность меня сразу же отрезвила, она помогла понять, что наказанне за­служенное, что его нужно принять как операцию, а операция, по чести сказать, очень хорошая вещь. Конеч­но, во время операции покричишь от болн, потому что что-то вырезати, но вырезали гнилье, аловредную опу­холь, и когда все это переболит, то жить и работать человеку становится легче. Я себе представляла такую карти­ну: допустим, мне бы сделали скид­ку, спроработали» бы меня мягче. Легче лн было бы мне? Нет, не лег­че, а хуже. Остался бы какой-то ку­сочек заблужденья, и он мог бы пой­ти на разводку новых заблуждений. шибку надо выкорчевывать до по­меднего корня. Такому выкорчевыванию наших ошибок учит нас большевистская об­щественность, учит нас партия. Я должна сказать, что это не только онзиболее правильно, но в этом и наи­большая доброта.

И что же, когда мне хочется, как старые письма, как фотографиче­ские карточки - перебрать пережи­вания того времени, я нахожу толь­ко груды разломанной мебели там, где должны были быть стихи. Здесь особенно серьезно нужно бы­ло бы возразить тов. Зелинскому, ко­торый говорил о расширении поэти­ческих возможностей для некоторых поэтов, в частности Сельвинского и Кирсанова («Цыганская рапсодия» или «Новое»). Я должен сказать, что я тоже ув­лекался этим. И искренне верил, что таким образом я завоевываю абсолют­ное приближение к музыке, что это тождество ритма и звука. Но это было очередной иллюзией. Формализм с этой стороны может выглядеть очень богато. Здесь ваше­му взору является много внешне привлекательных вещей. Но это толь­ко «варшавский ассортимент», когда за пять рублей вам предлагают и брюки, и цепочку с часами, и стерео­скоп. Для меня есть еще одна область, которая до сих пор темна и таин­ственна, это все, что окружает имя -лебникова, потому что здесь вокрш накручено столько же мистики, сколь­ко и правды. Я хочу, чтобы, наконец, наша большая, серьезная критика проникла в эту таинственную об­ласть, потому что лично мне совсем не по душе последняя, совершенно апологитическая статья Асеева о Хлебникове. Мне хотелось бы, чтобы Кирсанов был более ориентирован на Маяковского, а не на Хлебникова, как это было в последних его вещах. уважали и уважаем Пастерна­ка за его честное, точное, скрупулез­ное отношение к своему искусству. Хочется ему скаазть одну вещь. Ког­да мы входили в Нью-Хафен в боль­шой шторм, четырехәтажные волны перекатывались через брек-ватер пор­та. И вдруг невдалеке от маяка я увидел застекленную комнатку, и там сидел человек. Он курил трубку, чи­тал газету, и пиджак у него был по­вешен на стул. Он был за десятью стеклянными окошками от меня. Че­рез мгновенье он пропал, а я был от­делен от него только пятып метрами бури, Я вижу Пастернака ясно, но через стекло. Ему нужно выходить на большую бурю и не останавли­ваться в пути. Как часто у нас говорят о том, что невозможно реально фиксировать яв­ления, потому что все очень быстро движется вперед. Одна форма сменяет другую, Не уопеешь проонуться ут­ром, как видишь что-то совершенно сногсшибательное, что ориентирует тебя в новом направлении. Так гово­рят люди, которые не поспевают за жизнью. времени.Чувство огромной ориентации во времени мы называем фантазией или умением предвидеть, но фантазия то­же на наблюдениях за жи­основана выми людьми, нужно только глубже проникать в них, и раскроется огром­ный горизонт. не-Мне хочется кончить тем, что мы стоим за настоящую индивидуаль­ность против индивидуализма. Огром­ное многообразие творческих возмож­ностен, творческие искания ни перед кем не закрыты. Я хотел бы, чтобы каждый из нас был такой фигурой - человеческой, писательской, философской, чтобы мы с честью могли назвать себя и своих друзей действительно писателями и поэтами новой цивилизации. (Апло­дисменты).

b.

от.

не

ды

Бот ро 01 ти

сть и іст

ль мя как им как 

Я памятник себе воздвиг неруко­творный, К нему не зарастет народная тро­па Совершенно особое место занимает в нашей поэзни Маяковский. ОешаМы был прав, когда говорил о мощных попытках этого замечательного чело­века вырваться к настоящей аудито­рии, вырваться к народу, говорить на-языком народа, быть понятным наро­ду. Вся необычайная целеустремлен­нооть Маяковокого шла в эту сторо­- это было огромным желанием ге­ния. Я хочу, чтобы литература меня учила, я хочу, чтобы искусство меня учило правдивому и прекрасному. Правда художника в отромном при­ближении всех его эмоций и мыслей к аудитории, для которой он работает - к народу.

ная го ag. ов, че­лев ва,

Олелаю вам еще одно признание, Все эти два года работы у меня было убольшое ощущение одиночества и оторванности. Я писательского кол­лектива не чувствовала, писатель­скую среду не любила, мне казалось - этого коллектива вовсе не суще­ствует, эта среда насквозь гнилая. И это чувство одиночества не исчезало оннн от каких похвал, ни от какого личного внимания ко мне. Но вот, наконец, я впервые испытала чувство писательского коллектива, и случи­дось это, как ни странно, именно на моей спроработке». Что на ней про­всходило? Вставали товарищи ком­мунисты и с абсолютной точностью и беспощадностью говорили мне в лицо такие вещи, к которым наш пи­сательский избаловалный слух совер­шенно не привык. Такие вещи, ко­торых наши критики и во сне не на­тишут. И вот, когда вы, кряхтя, вы­слушиваете все это, - а ведь вы все-таки профессионал, и во всех слу­чаях жнэни профессионал в вас оста­чутьем вы чувствуете, что это больно, но не обидно. Это гораздо менее обидно, чем то злепыхательство, те сплетни, те разговоры, к которым мы привыкли. Почему это не обидно? Потому что в лицо, прямо, по-товарищески, хоть резко, но без всякого личного зло­радства.

нт ме

Поэтому мне было печально слу­шать слова Кирсанова о «паралле­лизме». Параллелизм в эстетике а эстетика есть часть философии - очень нехорошая вещь. Существова­ние двух правд в нашем искусстве невозможно. Оно монистично. Не мо­жет быть, чтобы советский художник уходил со свечкой в пещеру в на­дежде, что придет время, когда его собственная правда, сохраненная вну­три, выйдет наружу. Нет, наше искус­ство сильно тем, что оно бросалось во все великие переделки Мы в этом закалялись, мы в этом приобретали мужество и чувство ог­ромной ответственности. И это мони­стическое ощущение правды и ис­кусства - первое условие ответствен­ности писателя. Формализм для нас страшен пото­му, что он касается поверхности ве­щей, поверхности явлений. И для го явление это не побудитель собы­тий, это только обыгрыш событий. Две стороны особенно выделяются в формализме. Первая сторона - это украшательство и сугубое внимание к внешнему. Вторая сторона это затемнение мысли, обрыв мыслей. Я целый период своего поэтическо­го существования искренне увлекал­ся этим затемнением смысла, потому что мне казалось, что в полутемной омпате легче ноансироватьмежлу одной вещью и другой, между одним настроением и другим,

де­оч.

Мне, конечно, не к лицу сегодня много говорить, но скажу все же, как я понимаю ту кампанию против фор­малиэма, которую ведет сейчас наша партия и общественность. Нам, художникам, особенно моему поколению, людям старой школы, людям старой выучки, очень важно ваоствопеедидили пснять, чего партия ждет от нас. Партия не только не отнимает у наю права на экспериментаторство и но­ваторство, но она заставляет нас быть новаторами. Партия дает нам валую по трудности задачу построе­ния нового искусства. Но только принцип построения нового - новый. Люди старой школы, особенно те, ксторых мы называем формалистами, ищут нового по старому принципу новизны. И вот этот старый принцип новизны, он как раз характерен для формализма. Партия дает нам новый принцип новизны, и чтобы понять, какой это

Я пережила это очень больно, но без обиды, и тут-то впервые поняла, что не одна, что писательский кол­лектив у нас есть и, хоть со знаком «минус» для меня, а встреча с ним произошла, и я почувствовала себя в этом коллективе. (Апподисменты). Теперь насчет работы. Некоторые наших товарищей думают, что

 Все дело в том, что у нас един­ственное, из чего исходит мысль ру­ководства, есть мысль о народе. Интересы народа руководителям доро­же, чем интересы того искусства, так называемого изысканного, рафиниро­ванного, которое нам чногда кажется милым и которое в конце концов яв­ляется так или иначе отголоском упадка искусства Запада. Товарищи, читая статьи в «Прав­де», я подумал о том, что под этими статьями поднисался бы Лев Толстой, чей авторитет для меня непоколебим, Я не собираюсь находить сходство между духом Толстого и духом тех строителей социализма, которые уп­равляют нашей страной. Но страст­ная ненстован любовь к народу. ваемым «авторитетам», ко лжи -- эти черты об единяют великого русского писателя с вождями нашей великой родины. (Аплодисменты). -Я вспомнил место в статье «Что такое иокусство», где Толстой под­вергает новых тогда французских поэтов Бодлэра и Верлена и других беспощадной, злой, тонкой Во главе утла ее стоит требование яоности и мысль, что они непонятны народу. Читая эту статью, я не отказыва­стого, так же, как читая «Правды», я не отказываюсь от люб­ви к Шостаковичу, но чувствую ве­ликую правоту этих статей. Великое искусство не может быть ненародным. Я помню яростное стре­мление Маяковского быть признан­ным народом, его эстраду, выступле­ния на заводах, его прислушивание к мнению читателей. Маяковский, умный, огромного роста, поднимав­шийся головой над остальными, ви­дел, что настоящая слава есть слава, которой награждает народ. Статьи «Правды» многими были поняты как отрицание художествен­ности, как удар по художественности. Но ведь человек не может не мыс­лить образно, Все песни и поговорки образны, а не формалистичны. За этим образом всегда стоят идея и чувство. Можно без конца приводить при­меры. Метафоричен язык у Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина. «Экс­порт революции - это чепуха», - так сказал Сталин, и это есть мета­форическая речь. Разница между художественностью и формализмом в том, что формализм рождается из пустоты. Художествен­ность приходит тогда, когда идея - ость приходит тогда, когда идебим одежды. Когда идея продумана, сло­ва, как дети, прибегают сами. Это лучше всего доказывается на приме­ре науки. Когда ученый хочет опре­делить какой-нибудь факт, тогда у него сами собой роялаются метафю­ры, Инженер, а не поэт придумал выражение «усталость металла», ана­том, а не художник нашел сходство между ухом и раковиной. Это не формализм,a настоящая художе­ственность. У меня в одном расоказе есть ме­сто, где я говорю о собаке, которая Я начал что-то об яснять: это то огненное кольцо, которое появляется вокрут солнца во время затмения, - Вот и надо было написать, - прорычал Маяковский, - собаку ох­ватило огненное кольцо, тлупо име­нуемое наукой, - протуберанец. (Смех. Аплодисменты). критике,Маяковский таким образом ругал меня за формализм, потому что, в самом деле, как можно допускать в рассказе юлово, требующее подстроч­ного об яснения. Я думаю, что многие из композито­ров, писателей, живописцев, актеров, ему интересны эпигоны, подражате­ли, эклектики, какими являются на­ши формалисты? Когда читаешь западных писателей, вдруг открываешь следующее: глав­ная мысль, которая владеет этими писателями, - это мысль о смерти. И вот некоторые из нас оглядыва­ются на этот боящийся смерти Запад. Никакой творящей идеи у художни­ков Запада нет. Они развлекаются формой. Вместо мощных разговоров Бетховена с богом, с судьбой и смертью сейчас остались только при­чудливые сочетания,разложение ткани, интерес к странному, к со­кровенному, к сумасшедшему. Некоторые из нас переносят это на нашу почву, -и , конечно, народ, чья сущность в наши дни есть рост и молодость, не принимает этого Товарищи, художник прежде всего - конструктор, а не разлагатель, ху­дожник создает мир, свой прекрас­ный мир. Художник должен говорить человеку: «Да, да, да», а Джойс го­ворит: «Нет, нет, нет». «Все плохо на земле», - говорит Джойс. И поэтому вся его гениальность для меня не нужна. И поэтому несмотря на то, что Горький формально для меня менее интересен, чем Джойс, я все-таки знаю, что Горький, всю жизнь гово­ривший о человеке, искавший прав. ду, конструировавший сверкающую сферу своего мира, говоривший чело­веку: «да, да», «человек это звучит гордо», для меня великий писатель, а что такое и в чем смысл Джойса, я сказать не могу. Чтобы понять, что такое формализм и что такое натурализм и почему эти враждебны нам, я приведу явления враждебны нам, я приведу Вот, товарищи, как страшно. Писа­тель Запада увидел смерть молока. Сказал, что молоко может быть мерт­вым. Хорошо это сказано? Хорошо. Это сказано правильно, но мы не хо­тим такой правильности. Мы хотим не натурализма, не формальных ухищрений, а художественной диа­лектической правды, А с точки зре­ния этой правды молоко никогда не может быть трупом, оно течет из груди матери в уста ребенка и по­этому оно бессмертно. (Продолжи­аплодисмәнтым. статьиработая над своими вещами, где-то в душе равняются на Запад, Когда мы говорим об иокусстве, то забы­ваем о том, что в мире существу­ют непримиримые социальные систе­мы, что есть классовая борьба, что разница между нашей страной и Ев­ропой огромна не только в экономи­ческом и политическом строе, но в самом духе, в самой идее, т. е .как раз в том, что выражается в искус­стве. Мы забываем, что художник Запада и художник социалистической страны отражают разные идеи, и разница между ними еще более су­щественна, чем между экономистами или солдатами, потому что художник определяет не только ставшее, но угадывает становление, предоказыва­ет судьбу, будущее. Мы, советские художники, разде­ляем причины от следствий, не толь­ко отражаем наш мир, но мы делаем судьбу этого мира совершенно от­лично от Европы. Вместе с тем неко­торые из нас думают, что существу­ет мировое содружество поэтов и ар­тистов, содружество искусства, что все художники в Америке и Европе есть дети, затерянные среди войн, диптоматии, государственных актов, политических убийств и т. д. Мы лю­думать, что в искусстве мир не­делим, что царства проходят, а ис­кусство остается. Опять-таки, повто­ряю, нам кажется, что цех художни­ков обособлен от мира и всегда оди­паков. Инотда нам кажется, что все в мире суета и что мы, художники, знаем главное. А главное это то, что вос проходит, пди умирают и ро­ждаются. До сих пор нам хочется получить признание от Запада. До сих пор мы относимся к западному иокусству как к передовому искусству эпохи. Забы­то главное: что великая идея, кото­уже умерла.явления рам, как строит Корбюзье, писателям, как пишет Джойс. А между тем уже появляются на Западе люди, которые отворачиваются от западного искус­ства. Эти люди стремятся к нам. По миру мечется нервный, вдохно­венный, умный Мальро, и всякий раз он прилетает к нам. Он более рафи­нирован, чем все наши формалисты, он более утончен, больше видел и знает, - однако, его душа, душа на­стоящего артиста видит, что идея Запада умерла, и он знает, что новое - у нас. Неужели ему, который даже такого большого, такого первого в своем смысле художника, как Пикас. оо, очитает уже мертвым, -- неужелительные ВЕ Л И К О Е Н А Р О Д Н О Е И С К У С С Т В О И З РЕ Л Е Ш И Ч И т О в. Ю. О У нас, товарищи, весь рисунок об­щественной жизни чрезвычайно сцеп­лен. У нас нет в жизни и деятель­ности государства самостоятельно растущих и движущихся линий. Все части рисунка сцеплены, зависят друг от друга и подчинены одной линии. Эта линия есть забота и не­усыпная, страстная мысль о пользе народа, о том, чтобы народу было хорошо. Если я не соглашусь с этой линией в каком-либо отрезке, то сложный рисунок жизни, о котором я думаю и пишу, для меня лично рухнет: мне должно перестать нра­виться многое, что кажется мне та­ким обаятельным. Например, то, что молодой рабочий в одну ночь произ­вел переворот в деле добычи угля и стал всемирно знаменитым. Или то, что Литвинов ездит в Женеву и про­износит речи, влияющие на судьбы Европы. Или то, что советские стрел­ки в состязании с американскими оказываются победителями, или то, что ответы Сталина Рой Говарду с восторженным уважением цитируют­ся печатью всего мира. мнение коллективное, значит: либо я ошибаюсь, либо ошибается «Правда». Легче всего было сказать себе: я не ошибаюсь, и отверинуть для самого себя, внутри, мнение «Правды». К чему бы это привело? К очень тяжелым психологическим послед­ствиям. Если я не соглашаюсь со статьями «Правды» об искусстве, то я не имею права получать патриотическое удо­вольствие от восприятия этих пре­восходных вещей - от восприятия этого аромата новизны, победонос­ности, удачи, который мне так нра­вится и который говорит о том, что (Аплодисменты). Если я в чем-либо не соглашусь со страной, то вся картина жизни полжна для меня потускнеть, потому что все части, все детали этой кар­тины связаны, возникают одна из другой, и ни одна из них не может быть порочной. И потому я соглашаюсь и говорю, что и на этом отрезке, на отрезке искусства, партия, как и во всем, права. И с этих позиций я начинаю думать о музыке Шостаковича. Как и прежде, она мне продолжает нра­виться. Но я вспоминаю: в некото­эторых местах опа всегда казалась мне

какой-то пренебрежительной. К кому пренебрежительной? -- Ко мне. Этот человек очень одарен, очень обособлен и замкнут.

Должен признаться, что когда я протел статью «Сумбур вместо музы­ки», я растерялся. Первым ощущени­ем был протест. Я подумал: это не­верно. Шостаковича ругать нельзя, Шостакович - исключительное явле­нне в нашем искусстве. Эта статья сильно ударила по моему сознанию. Музыка Шостаковича мне всегда нравилась, Я слышал его симфонию, балетную сюнту «Болт», его концерт для рояля. Все это мне нравилось. Я знаю Шостаковича лично, он всегда производил на меня впечат­ление необычайного человека. Это настоящий артист, от него исходит отромное обаяние, - это личность, которой охотно увлекаешься и вни­мание которой хочется заслужить. Когда мне нравится тот или иной художник, я с радостью иду на по­клонение ему, с радостью вхожу под власть его индивидуальности. Мне всегда кажутся достойными подра­жания те отношения, которые суще­ствовали между мастерами прошлого. Этот замечательный стиль, когда один художник, сознавая свою цену, никак не считает унизительным для себя признать и даже увеличить це­ну другого. Мне нравится в письмах Микель Анджело место, где он пишет Бен­венуто Челлини: «Мой великий Бенвенуто, я видел бююст вашей работы. Он прекрасен, как все, что вы создаете. Но мне кажется, что вы неверно поставили Отатья, помещенная в «Правде», восит характер принципиальный, его, Если бы он был правильно осве­щен, он казался бы еще более пре­красным». Этот стиль строгости по отношению друг другом зущество вали у мастеров прошлого. Когда мне ства и прощать ему все, как бы веря в то, что он не может ошибаться. Именно так я относился к Шоста­вовичу. Когда я писал какую-нибудь новую вещь, мне среди прочего было текже очень важно, что скажет о мсен новой вещи Шостакович, и ко­гда появлялись новые вещи Шоста­ковича, я всегда восторженно хвалил их. И вдруг я читаю в газете «Прав­да», что опера Шостаковича есть «Сумбур вместо музыки». Это сказа­да «Правда». Как же мне быть с мо­им отношением к Шостаковичу?

Внешне гений может проявляться двояко: влучезарности, как у Моцар­та, и в пренебрежительной замкнуто­сти, как у Шостаковича, Эта прене­брежительность к «черни» и рождает некоторые особенности музыки Шо­стаковича - те неясности, причуды, которые нужны только ему и ко­торые принижаютнас. Вот причуды, которые рождаются из пренебрежительности, названы в «Правде» сумбуром и кривлянием. Мелодия есть лучшее, что может из­влечь художник из мира. Я выпра­шиваю у Шостаковича мелодию, он весь ломает ее в угоду неизвестно чему, и это меня принижает. И, наоборот, когда из под тех же пальцев льется ясная мелодия, тогдаШостакович, сидящий за роялем, юный, с растре­панными волосами, является образом той лучезарности, которая так дорога людям и за которую люди так любят настоящих художников. Товарищи, не будем скрывать: мы очень часто пишем друг для друга Нам очень часто бывает важней по­хвала кого-нибудь из тех, кого мы считаем знатоками, чем похвала слу­шателя или читателя. Кории этого явления в том воспо­минании, которое ооталось у нас, что народ ничего не понимает, что вкус это достояние маленькой группы. Виновато в этом также и то время, когда ответственность за вку­сы народа брали на себя литерато­ры и писатели, которых мы не слиш­вом уважали, я в виду эпоку РАПП. ша, именно советская особенность, новая и смелая. Когда артист понра­вился народу, его вознносят очень вы­соко. Когда молодой Бабочкин, сы­грав Чапаева, понравился народу, ему против всех правил и традиций дали звание народного артиста. И если любой из тех музыкантов, кого теперь «прорабатывают», - Шо­стакович, Книппер, Шебалин, - на­пишет оперу, которая будет нужна народу, его вознесут высоко и награ­дят орденом.

  H0 TO у­

 T

ер­. 50- 508     e

У нас совсем особая жизнь и у нас юсь от любви в Бодлеру и Верлену, видят правду. (Аплодисменты). но чувствую великую правоту Тол-

 е