№18(581)

литературная газета

О ФОРМАЛИЗМЕ И НАТУРАЛИЗМЕ В ЛИТЕРАТУРЕ ИЗ РЕЧИ тОв. - Товарищи, следует сопоставить дисскусию, которая происходит здесь, у писателей, о дискуссией мастеров искусств, деятелей театра. Нужно прямо сказать, что у мастеров театра выступления как-то весомее и значи­тельнее, может быть потому, что там говорят о реальных вещах, о продук­ции, о постановках, которые появи­лись в этом и в прошлом сезоне. Ма­стера театра оперируют вещами, ко­торые знают зрители, большая ауди­тория. А мы как-то спорим в пустом пространстве и стараемся диплома­тически обходить острые темы. Мы очень мало говорим о том, что по­явилось на книжном рынке в этом н в прошлом году. Это об ясняется главным образом тем, чтопоявилось очень мало новых книг, а претензий со стороны писателей очень много, и этим неуместным претензиям я по­свящу свою речь. МЕНЬШЕ ПРЕТЕНЗИЙ - Б О Ль Ш Е К НИ Г НА ОБЩЕМОСКОВСКОМ СОБРАНИИПИСАТЕЛЕЙ ПОВЫСИТЬ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ P E A ИЗ РЕЧИ тов. О. Тем товарищам, которые утверж­дали, что формализма в литературе нет, я напомню о некоторых романах, окоторые печатались в 1935 г. Я на­помню о роман Большакова «Мар­шал 105 дня», в «Красной нови». Он весь построен на эстетском обытрывании денствительности. Я нокой помет в т етасгояще­го сюжета, нет большой иден. И писа­тель вынужден прибегнуть к компо­зиционным формалистическим вы­вертам, к затейливым названиям глав. Роман Большакова - типичный образец формального отношения пи­сателя к нашей действительности, и Мне хочется пого поговорить о работе журнала «Красная новь», потому что в этом журнале напечатаны такие произведения как клеветнический ро­мая Ордона «Донатели Лебедева и т. д. и т. д. В этом журнале напечатаны явно в этом плане следует поговорить о практике журналов. Я не признаю самокритику в духе т. Ермилова. Тов. Ермилов самокритику понимает так: критикуй другого, чтоб тебя не критиковали. (Аплодисменты). Ста­тьи в «Правде» обязывают нас к серь­езному, деловому развертыванию са­мокритики. Если подойти с этой точ­ки зрения к журналу «Октябрь», то нужно сказать, что и он печатал не­ксторые плохие вешги. (В зале шум). Почему, если я говорю о наших недостатках, то это должно вызывать реплики или даже бурную радость у аудитории? Ведь хозяйство у нас об­щее? Лично я считаю, что роман Шведова «Резкий свет»-роман пло­хой, поверхностный, и роман Яков­лева «Пути простого сердца» не воз­буждает никаких мыслей, никаких вопросов. Этот список можно было бы умножить. Но дело не в том, чтобы бить себя в грудь. Когда мы говорим о своих недостатках, то тем самым мы берем на себя определенные обя­зательства. ВОИТИНСКОИ T P ва апологетическая статья Борового о Лебедеве. В том же первом помере за 1986 год напечатана статья Дынник «Поэт и спец». Тов. В. Дынник утверждает, что мы должны учиться у акменстов, т. е. таких поэтов, как «Гумилев и Ахматова, Зенкевич и Мандельштам, Ме кочетея скааать о натуралия­ме. Натурализмом в наши дни явля­ется такое литературное течение, ко­торое трактует искусство как простой суррогат жизни, не понимая особой роли художника в раскрытии дейст­Что это за профессия ловителя ошибок? Почему нельзя с писателем поговорить по существу его романа? Существует настоящее большое ис­кусство, которое должно раскрыть об ективную красоту социалистиче­ской действительности. Буржуазное искусство был вынуждено так или иначе прикрашивать действитель­ность. Перед советской литературой раскрываются огромнейшие возмож­ности но соланню такого ским, - проблема подлинного нова­вительности. В этом плане я хочу сказать о тех писателях, которые, пусть со срыва­ми, с ошибками и творчеокими неуда­чами, идут к своеобразному и ново­му раскрытию действительности. Я не могу не выразить глубочайшего него­дования по поводу той безответст­венности, которую проявил т. блит, когда он одним росчерком пера уничтожил Леонова. Он взял одну фразу из романа «Дорога на океан» и заявил, что Лебнову не нужно бы­ло писать этот роман. Леонов настоя­щий художник. Давайте с ним по­серьезному разговаривать в творчес­ком плане, а не кричать на него. То же самое сделал Мунблит по отно­шению к Ильенкову. Он говорит в своей статье: «Материалом для ста­тьи послужили ошибки, допущенные в романе, а не роман как таковой».концов Тако-торства. О Н О ВЫ Х В КУ СА Х Н АР О ДА К. З Е ЛИ НСКО ГО И З Р Е Ч И то в. ческое залегание и переплетены с на­Ван-Россума. Роман поэтому лишен ＿

Л. НИКУЛИНА

внутренней цели и единства. Его наз­вание непонятно. Индивидуализм Сваакера слишком торчит в романе из-за спины Ван Россума… Последнее свое произведение, «Го­лубую книгу», Зощенко написал, це­ликом опираясь на уже выработан­ный прием. Зощенко разрешил свою задачу - написать краткую историю челове­ческих отношений - только в плане сохранения приема, В чем его осо­бенность?Лексическая интонация 80- щенко носит разоблачительный ха­рактер. Он возник у Зощенко, был развит и упрочен на «Господине Си­небрюхове» и на том обывательском герое, которому автор передал свое имя как нарицательное - «зощен­ковокий герой». Что же получилось, когда со овоим ироническим развальцем, с подомеи­ванием и похлопыванием по плечу, зощенковокий герой, «голый человек», не обремененный культурой, отправ­ляется по истории: «И вот глядим в историю. Перели­стываем ее туда и сюда. Средний мир. Древние века. Халден там И ма­ло ли там чего. Персия. Сиам. Ни­щие бродят, прокаженные лежат. Ра­бов куда-то гонят. Война гремит. Ко­го-то царь за ребро повесил. Богатый

- В числе недугов и пороков, пре­пятствующих развитию советского ис­кусства, не случайно формализм по­ставлен во главу угла. Нельзя все лить в одну кучу. Нельзя ставить в одну плоскость недостатки, допустим. Авдеенко и Пильняка, Голодного и Кирсанова. Нельзя недостатки, про­истекающие от отсутствия должной культуры, смешивать с пороками, вызванными воздействием старой буржуазной культуры. Эти недостат­ки имеют разное классовое содержа­ние. И об этом надо прямо говорить. Отсутствие ясности в этом вопросе с самого начала и повлекло меня к ошибкам в статье «К вопросу о фор­мализме в поэзни». Почему вопрое об этих пережитках для искусства всплыл именно теперь и с такой остротой? Казалось бы, е внешней стороны литература образу­ет согласный хор. Но в литературе есть единство устремлений, но не единство дела. Дела отстают от слов a народ, читатель, вплотную подо­шел к искусству со своими требова­ниями. Выступление Юрия Олеши в про­шлый раз подчинило многих своему поэтическому обаянию. Оно было ис­кренне и патетично. Но по существу оно явилось не чем иным, как оче­редным признанием советской вла­сти, а этого мало. От талантливого писателя ждут, чтобы он свое поэ­тическое ощущение нового мира во­плотил не в декларациях, а в про­изведениях. А их-то и нет. Почему «список благодеяний» у Елены Гон­чаровой оборвался на первом слове? Почему клубок кавалеровских чувств засел в ней? Вот что пужно уяснить Олеше самому себе и всем Еще до этой дискуссии в одной из статей «Правды» указывалось на су­ществование в нашей литературе ос­татков конструктивизма. Я тогда по­думал: о каком конструктивизме мо­жот итеи рочь, когда его уже несть лет не существует как оформленного оглядываясь вокруг внимательнее, ви­дишь его знакомые «родимые пятна» то в этих «семейных ссорах» с совет­ской властью, то в ремесленническом отношении к слову, к писательскому делу своему. Ведь классовая подо­снова этих вещей одна и та же, ведь отвлечение культуры от ее классового содержания и приводило к злейше­му формализму, к переоценке общест­венной ролн литературных экопери­ментов и т. д. Разбираясь и в своих неудачах ви­дишь, что тут дали себя знать ста­рые конструктивистские пристра­рые конструктивистокие пристра­подчае к непослеловательности в су­ждениях. Одновременно могли сосед­ствовать понимание классовогосоуже держания и значения поэзии, допу­стим, Михаила Голодного, и терпи­мость к стихотворным «развлечени­ям» Или, например, Почему возникают такие вещи в ра­боте? Повидимому, от недостаточно­го критического отношения к себе. Здесь некоторые товарищи со вкусом и даже воодушевлением говорили о своих ошибках и проработке их. Не думаю, чтобы из этого надо было делать источник душевного наслаж­дения, Признаваться в ошибках - неприятная вещь. Но это -- необходи­мая вещь. И настоящее сознание причин зла дает чувство освобожде­ния от них, ставит тебя на высшую ступень. Кирсанова. в правильной в общем статье о Багриц­ком (в альмянахе «Эдуард Багриц­кий») я допуэтил сопоставление как новаторов Хлебникова, Маяковского и Сельвинского по формальному приз­наку, без классового определения но­ваторства. Вот эта задача стоит сейчас перед всей -чтературой. Корни формалисти­ческих влияний у большого слоя на­ших писателей имеют давнее истори-

Мун-Известное выступление Шагинян, от которого она здесь отрекалась, го­ворит о том, что она преувеличивала собственный вес в литературе. Полу чилось так: для того чтобы найти пи­сательскую среду, Шагинян нужно было совершить очень грубую поли­тическую ошибку. Только путем оши­бок Шагинян сумела притти в сре­ду товарищей. То, что с ней произо­шло сейчас - это, разумеется, шок. Этот шок благополучно кончился для Шагинян, потому что она в конце поняла, что существует това­рищество и писательская среда. Но, разумеется, не таким путем их нужно находить. Только что библио блиотекарь автозавода им, Сталина совершенно правильно енковыи тоже ооразеи писательского снвовоос Уже начиная со времен воронского писатели необыкновенно легко воз­водились в сан Бальзака и Флобера. в эноху РАГипогла репутация ли­рищ писатель слетал вниз и пропа­дал в безвестности. Кирпотин. Там просто назначались писатели! Совершенно верно.

на

оем лен ров­от­рас­орого ских оэт

копленным художественным опытом. победил бедного. Кого-то там в тюрь­Леонов говорил на с езде писателей от имени некоторой части своего ли­тературного поколения, что «мы все проходили тогда только через орна­ментальную прозу, вычурную словес­ную вязь, как ребята, радуясь повто­гять громовые слова взрослых». «Не­обычность материала покрывала за­частую нашу литературную беспо­нам.мощность». Но это не так, «Вычурная словесная вязь» проистекала не толь­ко из-за литературной молодости и беспомощности, но и из-за идеологи­ческой беспомощности, из-за непони­мания революционных событий и строидония вписать в них привычные мелкобуржуазные представления. борьба против отдельных ваковыри­стых фраз­это борьба против пере­житков капитализма, на почве кото­рых возникают всякие уродства, в том числе и словесные уродства и фокусы. Если, допустим, Пильняк под влиянием статей «Правды» в на­гостоящей дискуссии попытается про­сто по-редакторски распрямить от­дельные свои фразы и сделать их бо­лее удобочитаемыми, то это будет только полдела. Например, в его «Рассказе о кристаллообразованиях» (в книге «Рождение человека») за­пущена такая развернутая метафора: «Соль пролетарских традиций рево-ски пятнадцать лет, этой ночью на­сытила сознание Лаврентия Панфило. ва до пределов пролетарской кристал­лизации - пролетарского кристалли­зсвания». Человек, который действи­в соль проле­будет тельно понимает, в чем тарской революции, не позволит се­бе ему просто стыдно закру чивать в словах таку лихую ерунду. Разговор о формализме в литерату­ре есть разговор о пережитках капи-о тализма в сознании советских литера­торов,прояв проявлении буржуазных влияний в искусстве. Но творчество Пильняка - при всей его суб ективной готовности итти навстречу советской власти - отрав­лено влияниями буржуазной культу­ры и в сфере философии, и морали, и эстетических вкусов. И в этом Пильняк должен дать себе трезвый отчет. А он этого не хочет, думая при помощи литературных навыков на кривой об ехать революцию. Во второй части «Похищения Евро­пы» Федин раздваивается между же­лзнием изобразить человека нового общества в образе директора лесо­пильного завода и об ективистским изображением капиталиста Филиппа му сунули, Невеста страдает. Жених без ноги является. И какие все это заметные неудачи». Иронический прием сохранен, но в результате такого «перелистывания истории туда-сюда» получилась ка­кая-то юродская картина. И больше того, в результате неправомерного ра­спространения приемов на все подряд исторические факты, само понимание истории у Зощенко приобретает шу­точный характер. «Голубая книга» во многом обесце­нена этим обдуриванием истории в духе старого зощенковского героя, хо­та одаронный художния мог ноподь, образом Но для этого надо было опе­реться на правильное понимание ис-

Вот что пишет Эренбург:

об­«…писатель обращается к читате лю не потому, что он встретил лю дей, которые наконец-то смогут об Я яснить ему, что такое сюжет и чтб такое композиция, но потому, что лю­ди, ваволнованные темой писателя, неизбежно говорят о своих личных темах Для меня вы не судьи написанног мною внги, во персонажи той бинги Это типично барское обращение читателю. аке­Я перечитывал дневники и пись на­Толстого. Какому-нибудь гимназискан­3-го класса Толстой отвечал подро из­ным письмом на критику, позволил себе этот гимназист в отн шении «Крейцеровой сонаты». То стой разрешал себе отвечать неизгедко трма­ком­канов нны­лице стному гимназисту, а Эренбург не лает разговаривать с миллионами с новым читателем, на внимание торого он претендует.

ошибочные критические статьи. тории, Может ли ему в этом помочь Возьмем другой пример. Вот Лео­нов говорил на с езде писателей, что если «глубже осознать историческую силу новых истин, вся философская глубина и социальное величие ко­торых в простоте… тогда, товарищи, нам не придется тратить время на технологические ухищрения, пере-- полняющие наши книги». самокритика? Может. Вместе с тем в своем новом романе «Дорота на океан», который я оце­импонируст мне труполюбивым и честным стремлением пробиться к новому герою, к новой теме, в этом романе читатель то и дело наталкивается на лишнюю, не идущую к делу «словесную вязь». чем расхожденне требований на­рода и путей, по которым в боль­шинстве двигается литература? Не­которые литераторы еще по инерции жшвут в мире старых представлений том, что такое красота, искусотво, беплетристика, А народ находит ис­точник поэзии совсем не в традици­онной беллетристике и «словесной вязи». Он вдохновляется поэзией не слов, а своего дела. Вопрос о борьбе с формализмом за­ставляет нас продумать и пересмо­треть классовое содержание нашей литературы, идя уже не от тематики, а от стипя, художественного опыта. Это и есть борьба за социалистиче­ский реализм.

ФОРМАЛИЗМ ЛИШЕН «ВЫСОКОГО П А Р Е Н И Я И Д Е Й» Г. Б Р О В М А Н А с вами прочесть о стихах Маркса: «…Все реальное в них расплывает. ся и все расплывающееся лишено границ… неопределенные бесформен­ные чувства, отсутствие естественно­сти, сплошное сочинительство из го­ловы, полная противоположность му, что есть и что должно быть, ри­торические размышления вместо по­этической мысли»… Кто писал это? Это писал сам Маркс в письме 10 идей. К сожалению, то, о чем сказал Маркс в письме, написанном сто лет назад, является глубокой тайной за семью печатями для многих крупных и талантливых советских писателей (Аплодисменты). рас-«В конце семестра я снова обра­тился к музам и их пляскам и уже в последней тетради, посланной мною вам, идеализм пробивается через вы­мученный юмор, через неудачную фантастическую драму, пока под ко­нец он не превращается целиком чистое искусство формы, по большей части без вдохновляющих об ектов, без высокого парения идеи». (Собр. соч. Маркса и Энгельса, т. 1, стр. Формалистическое искусство не мо­жет иметь вдохновляющих об ектов. не может обладать высоким парениемФедора к отцу ноября 1837 г. Вот - блестящий пример подлинной самокритики, которой так нехватает нашим литераторам. В том же письме отцу Маркс пи­шет  И З Р Е Ч И Т О в. Среди нового поколения писате­лей есть действительно талантливые люди. Можно назвать Леонида Со­ловьева, В. Ясенева, А. Мусатова, Ва­силия Гроссмана - автора ряда заме­художникаВозьмите первые номера «Красной нови», «Нового мира», ленинградские журналы, разве вы найдете в них та­кие расказы, как «Четыре дня» Вас. Гроссмана? Это отличный рас­сказ, который трогает советского Из этого не следует, конечно, что у молодых писателей нет формалистиче­ских ошибок. Способный литератор Василий Борахвостов пользовался формалистическими приемами наме­ренно, я бы сказал, принципиально. В его рассказах люди, события, фак­ты, явления надуманы, лишены вся­кой реальности. Эта была заведомая читателя по-настоящему глубоко. В пем нет выкрутасов, в нем нет приме­ров, которые можно было бы проци­тировать с ужасом. Это простой, без нарочитой сложности и надуманно­сти хороший, реалистический сказ. литературщина. Последний рассказ

В такой обстановке, можно сказать, раздувалась налимья печенка -- чув­ство самомнения у наших братьев­писателей. Я начну с Федора Гладкова, кото­рого я лично люблю и о котором мне особенно больно говорить. В «Новом мире» в первой книге Гладков опубликовал заметки «Из то-дневника писателя».

Известно, что в среде писателейлеская ществует критическое отношениеужила романам Эренбурга. Их считают их ле­долговечными романами-фельетон книгами, которые идут на боль публицистической волне. Меня направление этой волны, и у бесследно и забываются такие рома ны. бод­Эренбург делает медвежью услуциса­Пастернаку, когда утверждает, что летту­У га. си­в, и B C­ib­то д­р­то IM сорубы на севере читают стихи Па­стернака. Это, конечно, неверно. когда он таким образом старается де­лать литературную погоду за грани­дей (всякому лестно делать литера­турную политику), он в достаточной степени дезориентирует французских читателей и писателей. под-Однажды Стендаль написал: «Ему (писателю) разрешается гово­рить: я был в Нью-Йорке, оттуда я добрался до Южной Америки, дальше я отправился в Санта фэ де Богота. Его (т. е. писателя) нисколько не обвиняют в том, что он любит гово­рить о себе. Ему прощаются эти я и меня, потому что это самый ясный и интересный способ изложения». Так говорил Стендаль. А у нас «мы», «я» и «меня» дают­ся не в качестве интересного способа изложения, а в качестве выпячивания собственного «я» Голоса с мест. Правильно! Мне хочется сказать еще немного относительно речи Бориса Леонидови­ча Пастернака. Приблизительно двад­цать лет, поскольку мы оба москви­чи, я слушаю его выступления, его стихи и речи. С большим удовольст­вием, конечно, слушаю его стихи. Борьбу с формализмом некоторые понимают так: вот, мол, Пастернак должен писать так, как Демьян Бед­ный; Олеша должен писать так, как Новиков-Прибой. Ничегоподобного. Пусть они пишут так, как этого тре­бует их творческая индивидуальность. Но читатель имеет право любить эпи­ческие стихи Пастернака о 1905 го­де больше, чем стихи «На даче спят, прикрывши спину…» Здесь говорят этом только потому, что ждут от Пастернака таких же замечательных стихов, как стихи о 1905 годе. В чем опасность выступления Бо­риса Леонидовича? Об этом уже го­ворила Адалис. Только она несколь­ко исказила его слова, и в ее речи был некоторый неприятный привкус, какой-то стародавний рапповский от­звук был в ее речи. Тов. Пастернак не знает, что с ним солидаризируют­ся люди, которые никогда и не чита­ли его стихов. ориентируются на вас, тов. Па­стернак, потому что ощущают в ва­ших словах некий элемент фронды, чем собственко смысл этой дис­куссии? В чем сущность споров о так называемом формализме? Эти споры и эта дискуссия поставили перед на­ми основной вопрос: для кого пишет писатель - для миллнонов или для очень тонкой прослойки литературных дегустаторов, для литературных сно­бов, для своих знакомых? рубежом чрезвычайно напряжен­ная атмосфера - надо проверить каждый род оружия, в том числе и методы искусства, потому что искус­ство должно служить народу, полжно служить делу социализма, должно по­могать нам защищать нашу страну. Эта дискуссия является одним на замечательных этапов развития на­шей литературы. Апрельское поста­новление ЦК ВКП(б) 1932 г., с езд со­ветских писателей и эта дискуссия, вот три этапа развития советской ли­Гратуры, (Аплодисменты).

«Мы часто чрезмерно требователь­ны к себе и друг к другу», - пишет Гладков. Вот абсолютная самоуспокоенность! Дальше следуют неверные и голо­словные обвинения, относящиеся ко всей нашей критике:

«Каждый день писатель ждет скан­дала, нападения из-за угла. Он при­вык смотреть на критика, как на не­друга. Этого состояния нравов в нашей литературной среде никто отрицать не может, и в этом одна из причин настроения в нашем литера­турном движении.

вНадо прочистить мозги кое-кому из критиков и создать атмосферу линного доверия друг к другу и под­линного содружества». 436).Мне кажется, что в некоторых сло­вах Бориса Пастернака есть какая-то странная перекличка с рассуждениями Гладкова. Стоит поговорить о другом писате­ле, об Эренбурге. В журнале «Знамя» была опубликована его статья «От­вет читателю» по поводу бесед с чи­тателями о романе «Не переводя ды­хания».

Борахвостова, напечатанный в жур­нале «30 дней», не свободен от оши­Речь идет об обогащении литерату­ры и художественной формы новым отношением, которое сложилось бок, но он первое настоящее прибли­в Великий гений рабочего класса

жение к тому, что нужно. стране, новыми вкусами, понятиями и интересами народа. Это есть вместе с тем и углубление классовой борьбы Карл Маркс писал когда-то стихи. Надо в искусстве. Это, очевидно, всем известно. Так стоит вопрос о борьбе с форма­сказать, что Карл Маркс получал и лизмом. (Апподисменты). суровую критику. Вот что можем мы

ХУДО ЖНИ К ПЕ РЕД Н А РОД О М И З Р Е Ч И В А Н О В А И т о в. В с. различна и потому, что художники, каждый по-своему, умели и смогли завоевать эту простоту и ясность и, если позволительно так выразиться, усложнили ее, от века к веку, от эпохи к эпохе, все более, все лучше понимая человека и его потребности и страдания.

преподносил бы обществу небрежные и несовершенные труды? Именно та­ково положение визирей: вот при­чина, почему они не обращают вни­мания на управление делами и ни­когда не чувствуют себя вынужден­ными обращаться за советом к лю­дям просвещенным». Счастье нашего художника заклю­чается в том, что о судьбе его забо-В тится весь народ. Посмотрите! Во всех встречах наших народов, кото­рые происходят сейчас в Москве, вы увидите поэтов. Их стихам рукопле­щет партия и правительство. Почти два миллиона людей подписали пись­мо Сталину, изложенное в стихах гру­зинскими поэтами. Это ли не любовь народа? Это ли не надежда на ис­кусство художника? И не это ли ша надежда на то, что искусство пос­ле обильных, обогащающих волю и сердце поисков придет и Вот почему я полагаю, что даже в таком несовершенном виде, как ны­не, наша дискуссия принесет нам, а в особенности писательской мололежи, большую пользу. Мы должны развить ее, эту дискуссию, поднять ее на большую принципиальную, философс­кую высоту, Наше искусство молодо, но ребенка и надо воспитывать, ког­да он молод. Весьма жаль, что художники, вхо­дящие в наш союз писателей СССР в некоторой части своей оказались более младенцами, чем это полагает­ся даже для младенца, что передоб нами стоит вопрос о поднятии тру­довой и общественной дисциплины среди членов лашего союза. Ни на минуту мы не должны забы­вать, что перед нами фронт капита­лизма, что с каждым днем все ближе и ближе приближается война, и на­ше слово в этой грядущей войне дол­жно быть метким и смертоносным, подобно нашим пулеметам и нашим винтовкам. А для того, чтобы оно было таким метким, оно должно быть простым и народным. В борьбе за это простое слово мы обязаны мобилизо-Они вать себя, а, значит, и окружающих нас. на-За

вленный самому себе, своему вели­чию и своему ничтожеству. Прочтите биографию Микель Анджело, написан­ную Ромән Ролланом. Учитесь тому, как побеждал самого себя этот худож­ник. Но он был совсем один в чудо­вищно колоссальном и тупом мире; а что говорят статьи «Правды»? Пре­жде всего говорят, что наша страна любит своих художников, вниматель­на к ним, бережет, ставит их наряду с ответственными борцами на всех фронтах. почему, повторяю я, мы дол­жны, мы обязаны быть беспощадны­ми к самим себе, вот почему мы должны тщательно следить за каж­дым своим шагом, не бояться крити­ки и не быть визирями. Вспомните, что почти два века тому назад гово­рил Гельвеций: «Если вы из литера­туры изгнали критику, то разве тот же самый автор, который под благоде­тельным страхом осуждения внима­тельно совершенствует свой талант, не В прошлом году итальянцы привез­ли в Париж лучшие произведения своей живописи: Леонардо, Рафаэля, Микель Анджело, Бенвенуто Челлини, Они разместили их в салонах возле Сены. А где-то дальше, через пло­щадь, возле Лувра, они приткнули свою современную живопись. Я посе­тил этот жалкий павильои. Здесь бо­лее чем где-либо можно было понять творческое бессилие современного ка­питалистического Запада. Мир в этих полотнах искривлен, изломан, истре­пан. Это - мир человека, который, кажется, сделает один шаг, и пока­тится в пропастьСознание, кажется, не участвует здесь, познание своей цели на земле - ничтожно и през­ренно! Народа здесь нет, человек здесь унижен, затоптан и оплеван. У нас же с каждым днем и с каж­дым часом все сильнее растет уваже­ние к человеку, к его славе, к его достоинству, к его воспитанию. И мы, художники, в нашей безмерной люб­ви к искусству должны исходить из этой безмерной любви к человеку, к его требованиям, к его достоинству, к его красоте!

e

Вот почему я считаю, что тепереш­ние события имеют огромное значе­ние для нас, художников, и я хочу быть беспощадным к себе и к дру­гим. На с езде писателей, говоря о «Се­рапионовых братьях», я сказал сле дующее: «На нас оказывала влияние российская буржуазная литература ее призрачное новаторство, форма­лизм». И позже, в «Литературной газете», я говорил о вредном влиянии формализма на нас, писателей перво­го поколения советской литературы, ранно как и на писателей следующих поколений, Мне нет никаких основа­кий отказываться от свонк слов, на­оборот, их следует развить. Я не буду читать о самом себе мо­нографии. Я остановлюсь только на последней своей работе, недавно опу­бликованной, на «Похождениях фа­кира», книге, первая часть которой была встречена восторженно, а две другие части -- сдержанно, затем хо­лодно, а под конец - отрицательно. «Правда» в статье «Лекционная хал­тура» иронически улыбнулась над заведующим лекционным бюро, кото­рый, говоря о «Факире», любезно поя­сняет: «В этом романе автор выпукло отражает действительность той эпо­хи, Не расспрашивайте дальше» Мне было горько это читать и горько вов­се не потому, что боюсь или обижа­юсь на критиков, в потому что еще ранее я понял, а теперь ощутил со всей откровенностью истины, что замысел не осуществился, Я хотел показать эпоху и то, как в этой эпо­хе рос и воспитывался художник, ды­шавший всем смрадом сибирского захолустья времен гибели Российской империи, и его выход к рождающе­муся новому социалистическому миру, вот вместо того, чтобы ясно и просто рассказать о душах людей, я подчинился призрачному волшебству стиля и вместо душ людей показал их одежды, их внешность; вместо ха­рактеристики анекдотов Филишин­ского, одного из страшнейших овоих спутников, снабдил его подлинными анеклотами, вместо смысла книт и подвигов, смысла мещанских героев. описанных в этих книгах, показал только названия, блеск золоченых переплетов и танец имен; вместо их смысла - танец названий; ремесла-

- Бесспорно, несмотря на много­речивость и продолжительность на­шей дискуссии, нам не удалось чет­ко и ясно сформулировать то, как мы, писатели, понимаем формализм, как к нему относимся и чего от себя ждем. Мы не только как художники оказались бессильны, философски не­грамотны, но как общественные дея­тели оказались инертными, даже тру­еливыми. Происходит борьба за народное ге­роическое искусство, за эпос совет­ских народов, за эпоо революции. Эта борьба не случайно загорелась в те дни, когда в сердце революции, в Москве, происходят встречи народов одов с правительством, когда победители рапортуют своему вождю, великому Сталину, когда народы обозревают поле своих побед и готовятся к даль­нейшим битвам и победам. Народ ви­дит свою великолепную промышлен­ность, свои тучные нивы, овоих сы­тых и обутых детей, свою непобеди­мую Красную армию. Он хочет ви­деть столь же великим свое искус­ство. Что такое простота и народность в искусстве и в частности в литерату­ре? Многим кажется, что и спорить не о чем. Когда несколько лет тому назад я возбуждал вопрос о необходи­мости создания экспериментального журнала, гле бы писатели могли об­сужлать свой опыт, один известный критик спросил меня: какова главная задача вашего журнала, за что вы намерены бороться? Я ответил ему: ва простоту в искусстве, в литерату­ре. Он мне сказал: чего ж бороться за простоту? - если просто, так на­до печатать в массовом журнале. Выходило так, что эксперименталь­ной провой может быть только проза усложненная, доступная только иску. шенным, изысканным людям. Это так. В таком толковании эксперимен­тальная проза сливается с понятием о формализме, а я хотел сказать, что экспериментальная проза есть жение простоты в искусстве, и это есть самое трудное, самое самое тяжелое для художника. Сравните простоту у

Бессмертна красота искусства Гре­ции и Рима, бессмертен Гомер. Это бессмертие искусства Греции и Рима оказывало такое влияние, что его хо­ели повторитии Возрождение и ис­кусство после великой Франнузской революции. Эту бессмертную просто­ту ловили, потому что к власти при­шли более широкие волны народа, чем было до того. И если по-своему это бессмертие искусства Греции и Рима удалось тогла то теперь когда У власти стоит весь трудящийся на­род, разве мы не обязаны поймать это бессмертие подностью, увеличить его в сотни раз, чтобы нашим совет­ским бессмертием затмить бессмертие Рима и Греции? И оно будет бессмерт­но, мы поймаем эту простоту, мы обя­заны найти ее и найдем. Поиски эти тяжки. На плечах у художника груз прошлого. Он, как Одиссей, проходит в туманную об­ласть Аида, встречаются ему и схит­рые волшебства Цирцен», и услышит он соврен сладострастно убийствен­ный голос» и, как Одиссей, он дол­жен быть бесстрашен и хитер. Это - тяжко. Смотрите, сколько хитростей в гнусностей имеет человек, воспи­танный капиталистическим прошлым, как он изворотлив, как он подл. Он вытлядывает из каждой строки ва­шей книги, он легко может победить ваше благородство и честность, ибо вы верите ему. Он прячется, он скры­вается, - смотрите как еще не разра-И ботаны ваши высокие чувства, как неумела, как неорганизована наша смелость. Вы, художник, мучаетесь над своей книгой, вы ищете, вам тя­жело. Будьте бесстрапны, хупожник! Вульте беспощадны к себе, и вы по­бедите. Наше время требует от художника полной и бесповоротной беспощадно­сти к себе, и горе тому, который стру­сит, который попытается скрыться! Его смерть будет бесславна, его не­достатки - позорны.

вместо ужасной мертвящей тягости их. Справедливый замысел - обвини­тельный акт российской провинции превратился в болтовню! Мне, художнику, горько это гово­рить и горько это понимать, но я все­же относился к себе, как к худож­нику, беспощадно, а теперь более, чем когда-либо. Жизнь нашего искусства учит нао этому - беспощадному от­ношению к свсему искусству и без­мерной любви к нему. Художнику более чем кому-либо необходимо бороться со слабостью и трусостью, потому что он сидит за письменным столом один, предоста­мойТо, что мы сейчас называем форма-Вот лизмом, это понятие более широкое, чем это слово. Это прежде всего ис­пуг художника перед теми огромны­ми чувствами, которые он видит вскруг себя и которые обязан вопло­тить, передать, показать. Он хочет спрятаться за внешностью, он хочет даже самого себя обмануть, он при­украшает ничтожное, он возвеличивает чернильницу до громады гор и блеск онежных вершин заменяет блеском баккара. Эти пылкие ничтожества, коношащиеся в душе каждого ху­дожника, остатки прошлого, встают перед ним и закрывают ему очи, чтоб он не видел всего великолепия Это - слабость и трусость.

Весть принести госпоже, что супруг возвратился, Были от радости тверже колени ее и проворнее Ноги, Подкравшися к спящей, старушка сказала: «Проснися, мира.Встань, Пенелопа, мое золотое дитя, чтоб очами Все то увидеть, о чем ты скорбела душою вседневно; Сердпем ликуя и радуясь, вверх побежала старушка Твой Одиссей возвратился, хоть С нами, и всех многобуйных убил поздно, но все ж наконец он женихов, разорявших

Дом наш и тративших наши запасы назло Телемаку». (Продолжительные аплодисменты).