литературная газета № 18 (581)

ФОРМАЛИЗМЕ И НАТУРАЛИЗМЕ В ЛИТЕРАТУРЕ строй этого ясного поэта, тщится го­ворить за него: Кто разлучил меня со словом? В горах запутавший туман(?) Или отчаянье и злоба Твоя приеззкий атаман? Эту строфу можно отнести к нан­более понятным. Предположим, что это настроение самого Лермонтова. Но мы прекрасно знаем, кто может разлучить Лермонтова со словом. Не «туман в горах запутавший», а под­лая светская пуля Мартынова. Вот как Петровский изображает Дарьяльское ущелье: Четкость танца (в головокружении этих высот та же четкость…) Тактом лезгинки гор очертанья И тучи в такт танца несет (?…) Таких примеров из цикла «Лермон­тов» можно привести много. Кто такой Петровский? Он поэт широких возможностей. Но ему необ­ходимо найти в себе то мужество для разговора по душам, которое прозвучало в выступлении М. Шаги­нян. На последних стихах Петровского лежит печать какого-то отрешения от современности. Я прочитал более двадцати печатных листов рукописи Петровского. Расшифровывал и отга­дывал его от корки до корки. Вопреки своему заявлению на с езде писателей, что поэт ни в коем случае не должен быть представлен лабораторными изысканиями, Петров­ский с удивительной легкостью от­казался от собственных слов и рас­крыл перед читателем двери своего лабораторного шалаша, из которого разит угаром неведомых химических соединений. Товарищи, то, о чем я хочу го­ворить здесь, сложилось у меня не из случайного, на лету схваченного мнения, а из глубокого убеждения, проверяемого борьбой, временем и трудом. Правда, то, о чем я говорил на пленуме правления ССП, мне здесь придется повторить снова, но есть вещи, о которых полезно и не­обходимо напоминать. Товарищи, формализм не сущест­вует для меня сам по себе, а являет­ся живой частью идеологии того или иного поэта и живет в сознании ху­дожника как эстетическое его начало. Вся история поэзии с наглядностью показывает умеющему видеть. что подлинное новаторство всегда резко отличалось от юродствующего форма­лизма и было связано с миром идей класса, создающего новые формы кизни и отношений, а вместе с этим и новые формы искусства. Новаторы, живущие только ради новаторства, впадая в крайности формализма, все­гда и неизбежно оставались поэтами вчерашнего дня. Не выражая интере­сов нового полнокровного класса, они не могли стать поэтами миллионов. Их изобретения или, как говорят, экспериментаторство, их игра со сло­вом не находили себе почвы и содер­жания и умирали, вертясь на холо­стом ходу. Пытаясь удержаться на платформе той или иной группки или школки, они доходили до мистифи­кации содержания, утешая себя «культурной отсталостью» масе и классов, но рано или поздно уступали свое место поэтам, выдвинутым мас­сами. Товарищи, много общего, хотя и много разного я вижу в этом сейчас, и это находит себе яркое выражение на нашей дискуссии о формализме в искусстве. Поэтому необходимо еще и еще раз подчеркнуть главное и вне­сти ясность в наши споры. Почему большинство моих товари­щей (и я в том числе) не могут при­мириться с некоторой частью наших критиков? Потому, что их идейные убеждения не слиты в одно целое с их эстетическими взглядами. Высту­пая в статьях по общему поводу или по конкретному произведению, они расчленяют понятия формы и содер­жания, отрывают одно от другого и незаметно для себя критикуют про­изведение с позиций идеалистической эстетики. Таким образом, выступая по форме за взгляды Чернышевского, Добролюбова, Маркса, Ленина, Ста­лина, они на деле всегда путанно проводят линию пе то Тэна, не то УХОД ОТ СОВРЕМЕНН ОСТИ ИЗ РЕЧИ тов. С. ВАСИЛЬЕВА структура этих стихов была нова и своеобразна: Это ни кони мчатся, сама Грохает, стукает матка земля Каждой полоской донская семъя Бросила сев -- поднялись сыновья. Но вот проходит в творческой би­ографии поэта целых одиннадцать лет. Страна, в которой он живет, творит чудеса. Результаты труда когда-то стихийно партизанствовав­ших людей являют собой образцы ор­ганизованности и сплоченности. Ар­мия страны достигает вершин дисци­плины и технической мощи. Все стройно, планово, последовательно. Народилась, выросла и окрепла сме­на бойцов за социализм. Разве все это не тема для талант­ливого советского поэта? Но - в то время как водитель танка т. Ефи­мов на полном ходу отрывается вме­сте с машиной от земли и делает восьмиметровый прыжок, - Петров­ский садится в рассохшийся таран­тас системы сдекаданс» и трясется по кочкам воображаемых несправед­ливостей: Покой… Я не могу уснуть C такой тоской, С такой тоской. Раскроем журнал «Красная новь» (№11 за 1935 г.) и попробуем про­честь цикл его стихов «Лермонтов». На протяжении восемнадцати отдель­ных звеньев цикла поэт ухитряется держать читателя в неведении: то ли автор кссноязычно пересказывает сюжет «Героя нашего времени», то ли он пытается перевоплотиться в образ самого Лермонтова и, искром­сав до катастрофичности языковый  Пастернак является для меня од­ним из первых поэтов, книги кото­рых я покупал на последние гроши и читал, забывая голод, не аная по­коя и сна. Я уважаю его, но мне бы­ла неприятиа та зыбкая почва, на которую он стал во время своего пер­вого выступления на дискуссии. Советская поэзия и советский чи­татель - за Пастернака, за его та лант и органическую художествен­ную мысль и особенно за того Пас­тернака, который начинает жить в переводах грузинских поэтов и в намечающемся переломе в собствен­ном творчестве. ПАРТИИНОЕ ПРИСТРАСТИЕ В ПОЭЗИИ ИЗ РЕЧИ тОв. Аполлона Григорьева, который, как известно, был врагом основополож­ников демократических тенденций в эстетике. В чем же дело, товарищи, почему это так получается? Потому, что воп­рос не в том только, чтобы понять точку арения, а в том, чтобы эту точку зрения уметь применить на практике, разрабатывая и обогащая ее. К сожалению, между тем и дру­гим лежит большое расстояние, за­полненное грузом предрассудков, по­нятий о вкусе и чувством подобост­растия перед представителями от­живших тенденций в эстетике. Поэто­му такого рода критика половинчата в своих оценках и оставляет чувст­во неполиоценности у писателя. Поэ. тому лучшие и многие из наших пи­сателей и поэтов, от Дмитрия Фур­манова до Николая Островского и от Демьяна Бедного до Гидаша, рассма­триваются ими как полуписатели и полупоэты, а поэты в писатели типа Бориса Пастернака и Б. Пильняка считаются «настоящими и крупней­шими художниками». Так ли это, товарищи? Правда ли это и так ли смотритна это передовая часть читательских масс, наша новая интеллигенция, вы­шедшая из трудового народа и жду­щая произведений из жизни социа­листической действительности? Нет, товариши, вто не так это-ила неправда, так не может смотреть на это читатель из трудового народа в нашей Советской стране. И если это не так, если широким трудовым мас­сам надоело видеть себя в кривом зеркале формализма, то мы должны из этого сделать все выводы. Доволь­но играть понятиями формы и со­держания, противопоставлять одно другому, отрывать одно от другого, ибо это только способствует росту формализма в искусстве. Ибо форма и содержание в искусстве живут и растут вместе, они неделимы. Смот­реть иначе значит быть смешным, товарищи! Ибо это все равно, что, оторвав ухо у критика-путаника. су­дить по этому же уху о его душев­ных качествах или о твердости его убеждений, (Смех). Товарищи, на пленуме в своем докладе тов. Сурков цитировал пись­мо Алексея Максимовича о том, что проблема перестройки интеллигенции в поэзии становится доминирующей. Между тем центральная тема совет­ской современности-советский чело­век, новый человек, управляющий государством, его слова и дела, его М. ГОЛОДНОГО любовь и ненависть, жизнь и смерть, мечты о будущем - еще не стала ду­шой современной поэзии. Однако необходимо сказать, и это будет правдой, что многое сделано в области соцналистической поэзии, и то, что сделано, принадлежиттем поэтам, которые, участвуя в перест­ройке мира, создают первые стихи социалистического качества, первые стихи освобожденных народов. Их новаторство продиктовано со­держанием советской эпохи, стой­кость и твердость убеждений питает­ся сознаниемсвоей исторической миссии. В их стихах не живут от­дельно принципы и вкусы, дела и слова, личность и общество, ибо они проли не только школу граждан­ской войны, но и великую школу во­спитания чувств. Перечитывая не­большую по количеству, но богатую социалистическим качеством поэзию, мы находим в ней то зерно будуще­го, которое, пусть не видно многим. но завтра откроется миллионам. Больше того: те из «новаторов» которые искренне для себя решили стать борцами за дело Ленина-Ста лина, вынуждены будут менять не только свои принципы и вкусы, и основы своего новаторства. И тог­да они не смогут пройти мимо соци­алистической поэзии, которая закре­во времени лучшне чувства мысли лучших людей нашей эпохи. С этой точки зрения стихи Пастер­нака в «Известиях» показывают, на­сколько далек поэт от этой поэзии. Камерная форма его стихов распада­ется от легкого прикосновения социа­листического содержания. Я уже не говорю о том, что ряд метафор, об­разов и строк живет независимо от здравого смысла. Как, например, по­нять строки: «чтоб вечно наш двой­ня гремел соловьем». 99 процентов участников пленума, читавших Шек­спира и Пушкина, Гете и Байрона, так и не поняли, кого подразумевает поэт под «двойней». Одни говорили, что поэт имеет в виду Шекспира и Пушкина, другие-Байрона и себя (отталкиваясь отстихотворения «По­ка я с Байроном курил»), но эта тайна так и осталась нераскрытой. Хотя я и рискую прослыть у неко­торых «некультурным», но, как и пять лет тому назад, я утверждаю, что многое в позии Пастернака не расшифровывается ни разумом ни чувством. А то, что поддается расши­фровке, чуждо мне, душа моя не ле­жит к этому, потому что нет, по-мое­но му, в его стихах любви к тем людям, ва которых мы боремся. Товарищи, формализм всегда был выражением равнодушия к людям. Ибо те из поэтов, для которых инст­рументовкя стиха выше любви к че­ловеку, не имеют права на любовь советского человека. Я считаю, сей­час у нас в поэзии борятся два нап­равления. Одно из них выражает рав­нодушие к действительности, о кото­ром я уже говорил, и для то­го, чтобы дольше удержаться на позициях старой эстетики, мистифи­цирует формой читателя. Другое на­правление стремится к тому, чтобы каждый советский поэт стал верным сыном трудового народа. Он должен в своем творчестве выражать его мы­сли и надежды, его непоколебимую волю к победе. Мнение товарища Сталина о Маяковском служит зна­менем этому направлению. Я хочу думать, что наша литературная обще­ственность скоро разберется, кто из советских поэтов имеет право дер­жать это знамя. Пользуясь случаем, я еще раз заявляю с этой трибуны, что я горжусь тем, что принадлежу к этому направлению и обещаю лично от себя, по мере своих сил и воз­можностей, бороться за полное торже­ство партийной пристрастности и на­родности в поэзии. (Апподисменты)- К И НА ОБЩЕМО СКОВСКОМ СОБРАНИИ ПИСАТЕЛЕЙ

Советская поэзия и советский чи­татель против эпигонствующей пас­тернаковщины - без формы, без смысла и без сердца. Дм. Петровский - талантливый

поэт.

Достаточно вспомнить о больших художественных достоинствах его «Песни червоных казаков». Эту песнь можно поставить рядом с такими ве­щами, как «Бой под Бахмачем», «Снежный рейд» и др. Однако нуж­но обратиться к позднейшим стихам поэта, чтобы показать существенную разницу между Петровским раннего периода и Петровским сегодняшнего дия. Чем хороши сгихотворения, напи­санные поэтом в период 1924- 1928 гг.? Они прежде всего действен­ны. Поэтическое оружие Петровского в этот период состояло из острых и гибких словообразований, не лишен­ных в то же время и народного зна­чения. Метрическая и музыкальная  

ИЗ РЕЧИ тов. С. ГОРОДЕЦКОГО ПРОТИВ БЕССОДЕРЖАТЕЛЬНОЙ Ф ОРМЫ И НЕ О Ф О Р МЛ ЕНН О ГО С ОДЕРЖАНИЯ тем, с чем мы боремся. Мои друзья Владимир Нарбут и Михаил Зенке­вич - и теперь злоупотребляют на­турализмом, соединенным с изыскан­ной формой. Это до сих пор не из­жито и молодыми ленинградскими поэтами. И в современной прозе нередко слышатся отголоски былого. Форма­лизм Андрея Белого, который в ком­позиции своих «симфоний» и романов пользовался приемами, свойственны­ми музыке, находит эпигона в лице Б. Пильняка и др. Формалистическая сюжетика Мих. Кузмина послужила примером для Каверина и других ле­нинградских прозаиков. Натурализм Боборыкина до сих пор жив, например, в «Брусках» Ф. Нанферова или в «Руси» II. Романо­ва. Но есть группа писателей, свобод­ная от этих недостатков, --это писа­тели, которые пишут о том, что глу­боко пережили и хорошо знают. У них форма и содержание взаимно и до краев наполняют друг друга. «Детство» и «В людях» М. Горькото­классические произведения этого ти­па. Сюда же относятся и Фурманов, и Новиков-Прибой, и Авдеенко, и Островский. Лет двенадцать назад в своей статье о Фурманове, в «Извес­тиях», я предложил для произведе­ний этого типа термин «документаль­ной беллетристики» и указал, что этот тип в советской литературе дол­жен стать ведущим. Я и теперь дер­жусь того же мнения. Я думаю, что и формализм и натурализм мы пре­одолеем только выходом из кабинетов в самую жизнь, непосредственным участием в ней. Наш писатель дол­жен стать созидателем строения, на­ше слово - рычагом. В те дни, когда появились первые статьи в «Правде», я ездил в Тум­ский район, в колхоз Бусаево, по по­ручению МК и союза писателей, для проведения первой районной чита­тельской конференции. Тема была избрана самими колхозниками­книга Островското «Как закалялась сталь». На другой день после конференции. которая окончилась поздно, я прос­нулся в избе от детского крика. Пла­кал ребенок за стеной. Выхожу, спра­шиваю: Говорилось о натурализме и фор­мализме, но говорилось в каком-то разрыве,-между тем это две сторо­ны одной медали. Я определяю формализм как бес­содержательную форму и натурализм как неоформленное содержание. В чистом виде натурализм и фор­мализм в литературе найти довольно трудно, за исключением, я бы сказал, не Хлебникова, а Крученых. В жи­вописи мы имеем яркие примеры. Есть художник очень талантливый, который по этому пути идет. Это - Д. П. Штеренберг. Он рисует абст­рактные контуры какой-нибудь плос­кости, на ней косой силуәт, тарелку, на тарелке селедку, на которой вы различите каждую отдельную че­шуйку. Что это, как не слияние фор­Нельзя составить никаких катало­гов запретных формул, запретных словесных ухищрений… Все дозволе­- любое новаторство, любое иска­ние, если оно наполнено смыслом. Вы знаете поэта, который сочетал вели­чайшие формалистические ухищре­ния о глубочайшим социальным со­держанием. Это, конечно, Маяковс­кий. Он понимал, что нельзя оставить одну скорлупу, не наполнив ее жизнью. Он справедливо осмеял риф­му типа «отца-ламца-дрица-ца», ха­рактерную для многих наших поэтов. мализма и натурализма? формализм и натурализм явля­ются наследием прошлого. Здесь капля и моего старого дегтя. Петер­бургская акмеистическая школа в по­исках мнимого реализма и мнимого совершенства очень часто любовалась,

Р АСШ И РИ ТЬ П О ЛЕ К Р И Т И ИЗ РЕЧИ тОв. ДЕРМАНА бы, наконец, вывести критику из тер­нения (аплодисменты), чтобы они сами могли услышать правдивое сло­вс о своих произведениях. Нало им посочувствовать. Два года существу­ет то или иное произведение. Автор ждет, что о нем скажут. Вместо это­го он получает однотонные, однотип­ные похвалы, если он находится в табели о рангах, в первых трех клас­сах. думаю, что прежде всего нужно расширить поле критики, упичто­жить для критики «табель о рангах». Критик должен писать по своему ра­зумению о произведении писателя, кто бы он ни был, и писать то, что думает. То, что при этом произойдет эстетический разнобой, - невредно. Читатель сможет опереться на целый ряд мнений. Критика будет материа­лом для работы его собственной мыс­ли. В связи с борьбой против форма­лизма и натурализма нам прежде все­го надлежит заняться уточнением по­нятий, т. е. определить их. В одних случаях расширить, в других - ог­раничить, потому что мы здесь, на собрании писателей, были свидете­26 лями того, как Кирсанов и В. Инбер, выдернув из живого организма поэмы Маяковского четыре строчки, заявля­ли, что эти четыре строчки формали­стические. Как будто могут быть та­признаки образа, которые делают кие его самого по себе формалистическим. Ведь все дело в функции, которую он выполняет. Я вам прочту несколько строк из «Войны и мира» Толетого, и вы уви­дите, что если эти строчки просто выдрать, то это будет чистейший формализм. Наташа Ростова приходит к матери поговорить. «Мама, а он… очень мил! Только не в моем вкусе - он узкий такой, как часы столовые… Вы не понимае­те?… Узкий, знаете, серый, светлый… Безухий, - тот синий, темносиний с красным, а он четвероугольный» (Ал­подисменты.) Ведь это похоже на чистейший формализм. Так вот путем выдерги­вания из произведения отдельных строк можно обвинить кого угодно с полным правом в формализме. Ия утверждаю, что это пресловутое «Дых-пых» Маяковского выполняет

также отнюдь не формалистическую функцию. В заключение я хочу привести один маленький исторический анекдот о Буало, известном теоретике искуоет­ва времен Людовика XIV. Он славил­ся своей прямотой и правдивостью.Мать В таких случаях у человека неминуе-- мо должны быть врапи и у него бы­ли враги, которые хотели подставить ему ножку. И вот однажды они устроили что в присутствии большого общества сам Людовик XIV дал ему свое сти­хотворение и спросил: Как оно вам нравится? Буало прочитал и сказал: - Ваше величество, я вижу, что для вас нет ничего недоступного. Вы, повидимому, вознамерились написать посредственное произведение и вам это вполне удалось. (Смех.) Я думаю, что этот пример Буало надо нашим критикам всегда иметь перед собой. Тогда, может быть, на­ши литературные кампании примут не такой, я бы сказал, внезапный характер и мы будем встречать их бо­лее подготовленными. (Продолжитель­ные аплодисменты.)

В дискуссии не загронут очень су­щественный вопрос о том, почему у нас до сих пор есть ряд явлений, составляющих сейчас предмет опре­деленной кампаании, и почему мимо этих явлений проходила наша кри­тика. На собрании музыкантов директор Консерватории проф. Нейгауз сказал, что он слушал оперу Шостаковича и ушел после первого акта: было трудно и неприятно. А читали мы в свое время по это­му поводу отзыв Нейгауза в печати? Нет. Я думаю, что Нейгауз в этом отно­шении был не единственный. Каковы причины этого? Я на этот вопрос отвечу с полной прямотой. Причина заключается в том, что в наших редакциях, в редакциях на­ших журналов главным образом су­ществует какой-то незримый табель рангах. Говорилось о «Похождениях факи­ра» Всеволода Иванова. Теперь гово­рят о «Дневнике» Марнэтты Шаги­нян. Надо прямо сказать, что Вс. Иванову и М. Шагинян пришлось за­тратить очень большие усилия, что-

- Чего ты плачешь? Он говорит: - Мамка Васькой зовет. - А тебя как зовут? А я - Чапай. говорит: Сладу нет, требует, чтобы Ча­паем звала. Этого я еще могу за­помнить, а вот старшего - и не вы­говоришь. тат,брашаастрно ваю как зовут старшего. Он отвеча­ет: - Он - Коккинаки. (Смех). Вот наш завтрашний читатель, а сегодняшний уже ненамного ниже завтрашнего. Впечатления от этой поездки очень тесно спаялись у меня с впечатлени­ями от статей «Правды»… На нашей дискуссии мы заслуша­ли ряд обстоятельных и добросовест­ных докладов. Я очень прислушивал-И ся к ним, но не нашел в них мыс­ли,связывающей те понятия, которы­ми мы все время оперируем и без которых нельзя понять сути вопро­са. 

Возьмите роман C. Беляева и Б. Пильняка «Мясо». Разве он - не иллюстрация своеобразного сочета­ния грубого натурализма с формали­стским обыгрыванием и «остранени­ем» материала? Вы читаете первый лист, переходите ко второму - идет изложение фактов, явлений из исто­рии города Москвы, связанных с воз­никновением мясобойного дела. Вы думаете - когда же появятся, нако­нец, люди? Вот, как будто появился человек, назван какой-то купец. Вы ждете, что вслед за фамилией поя­вится и живой человек. Но нет. Ока­зывается, он назван только потому, что когла-то подал в городоную у раву заявление об организации бой­Между тем это не научный трактат, нет - повествование изощренно ук­рашено словесными красотами, оно все - на игре разнообразных лите­ратурных приемов. Если Джойс го­ворит, что сыр - это труп молока, то Пильняк и Беляев очень тщатель­но подчеркивают, что человек искони занимается поеданнем трупов жи­вотных. Это подчеркивается и вся­кими натуралистическими сценами убийства животных. Сочетание формалистическогоук­рашательства, словесной игрыи изыска с грубым натурализмом, яв­ляется следствием того, что писатель не проникает и как будто и не ста­вит перед собой задачу проникнове­ния в ту действительность, которую отражает. Товарищи, вряд ли нужноздесь напоминать о том, в каком окруже­нии живет наша страна. Я хотел бы напомнить, что вся наша советская литература поставлена перед задачей создания таких произведений, кото­рые воспитывали бы в подрастающих массах трудящихся чувство безза­ветной преданности и любви к на­шей великой родине. Попробуйте-ка создать эти произведения на форма­листском приеме, на затемнении со­держания, на всевозможных «остра­нениях». Попробуйте этими приема­ми создать такие книги,которые воспитывали бы миллионы бойцов и защитников нашей родины. Этот ар­гумент против формализма, аргумент от задач оборонной литературы­немаловажный аргумент в числе про­чих. С этих позиций мы еще с боль­шей силой будем бороться за народ­ность литературы, за простоту ее, за доходчивость до миллионовнаших замечательных читателей. (Аплоди­сментые.

ветской художественной литературы­вот что нам необходимо. Хотелось бы сказать несколько слов об уровне ккльтуры наших писате­лей. Тов. Эренбург недавно на со­брании художников высказал такую выступлени-концепцию: когда буржуа прихо­дит в музей и видит произведение ис­кусства, которое он не понимает, он говорит: плохой художник, я не по­нимаю. Когда советский рабочий при­ходит в музей и видит произведение искусства, которое он не понимает, он говорит: как это сложно, я приду сюда еще несколько раз и, может быть, я пойму. Правильна ли вта концепция? Пра­вильно ли т. Эренбург ставит этот во­прос? Я думаю, что неправильно и в прос? Я думаю, что и установ­полном противоречии с теми установ­ками, на основе которых мы ведем сейчас наши споры. Эта мысль отражает уверенность пи­сателя в том, что художник является носителем какой-то более тонкой, бо­лее сложной, более высокой культуры, чем та культура, которой обладает масса его читателей. Когда народ не хочет признать не-он обходимость пересадки этой культу­ры на нашу почву, апологеты ее уди­вляются. Они не понимают, что эта враждебная культура по сравнению с культурой является мелкой, прит-Это неверно. Часто уровень некото­наших писателей ниже уровня массового читателя, Свидетельство это­му то, что некоторые наши писатели были полонены, очарованы продукта­ми распада буржуазной культуры, проникающими к нам с Запада. Что их прельстило? Тонкая, филигранная работа уродов буржуазной культуры типа Джойса. Несколько слов о вульгарном социо­логизме в художественной литературе. бо-Возьмите роман Лидина «Сын». Вот блестящая иллюстрация вульгарного социологизма. Здесь писатель заботит­ся только о том, чтобы расставить сво­их героев на надлежащие социологи­ческие полочки. Каждый персонаж не­сет определенную социологическую нагрузку, навязанную автором. С этой точки зрения становится понятным, почему все персонажи романа непре­рывно говорят о том, к какому клас­су они принадлежат, какие характер­ные черты психики этого класса они носят, как проявляется это в конкрет­ной жизни. Социологическая схема выпирает из художественной ткани со-романа.

Ведь как говорил т. Олеша? А вот как: когда я прочитал статьи «Прав­ды» о Шостаковиче, я был с ними не согласен, мне стало больно, ведь Шо­стакович - «растрепанный гений». И не согласившись, я стал думать: если я не соглашаюсь с этим ем «Правды», значит я лишаюсь це­лого ряда наслаждений жизнью, нас­лаждения пафосом и красот стаха­новского движения, выступлениями т. Литвинова на женевской конференции и тем, что у нас сложился большой и бодрый стиль нашей государственно­Тов. Олеша, отправляясь от этой предпосылки, заявлял: я соглашаюсь. Но это же - уход от обсуждения су­щества проблемы, уклонение от по­щества проблемы, уклонение от по­пытки глубоко, серьезно осознать се­рьезные вопросы творчества, литера­турной политики и практики, встаю­пие перед писателями в связи со статьями «Правды». Все хорошо, глад­ко и красиво получается в речи тов. Олеши, но не столь гладко это будет в творческой практике его при таком подходе к делу. Тов. Олеше нужно серьезно об этом подумать, надо ти к правильным выводам, органиче-рых ски и более серьезно. бы-Нужно сказать вот еще о чем: нам нужно условиться, что дело не в том, чтобы выступать здесь с покаяниями, «отмежевываться» и т. д. Q своих ошибках нужно говорить только для того, чтобы весь коллектив не повто­рил этих ошибок, чтобы коллектив был предостережен от них. Если так подходить к задачам самокритики, то та самая «застенчивость», которую проявил, например, т. Асеев, совер­шенно забыв в своем выступлении сказать о своей ошибочной статьеонашей Хлебникове, - эта «застенчивость» пройдет сама собой. Подобное раскры-поокон тие своих опгибок, указание на эти ошибки помогает коллективу расти, не ошибаться, делает путь коллектива лее ясным, Так и только так ставится вопрос­речь идет о настоящей само­критике, а не о бездейственных «по­каяних». Задача продумать до кон­ца и понять до конца вопросы, по­ставленные «Правдой», и на этой ос­нове перестроить собственную творче­скую практику и практику работы все­то союза советских писателей, писа­тельского коллектива в целом. Не декларации, не признания, те­перь уже запоззалые, не внутренняя грызня, не «покаяния»- борьба за по­вышение качества литературы, за по­вышение качества книг, борьба за создание действительно народной

МХТ II называл своим творческим университетом, В этом журнале дава­лась оценка постановки «Суда» Кир­шона в МХТ II, причем рецензент Пи­кель давал восторженную оценку по­становки, в журнале давалась поло­жительная оценка постановки пьесы «Хорошая жизнь». Наконец, в «Театре и драматургии» давалась оценка пье­сы Булгакова «Мольер», где эта реак­ционная пьеса была восторженно оце­нена автором статьи Горчаковым. Я думаю, что т. Афиногенов несет ответ­ственность за все это вместе с теми ритиками, к которым обращаетсяссти. вопросом: где же вы были? Мы тоже можем спросить: гле же были вы, тов. Афиногенов? Список «молчальников» можно про­«молчальниковь молно про­должить: B. Катаев, В. Вишневский тоже не участвуют в дискуссии. Когда же товарищи захотят помочь всему нисательскому коллективу так, чтобы союз писателей перестал быть суммой писателей и критиков, а стал бы настоящим творческим производст­венным коллективом? Наши крупнейшие прозаики и поз­ты должны принять участие в дискус­сии. Наши критики должны выйти на эту трибуну и помочь писательско­му коллективу. До сих пор у нас ло немало пустых речей, много дипло­матии. Многим здесь понравилось вы­по-ступление Юрия Олеши. Лейтес: Оно было плохое. Совершенно правильно, тов. Лейтес, оно было плохое, но, к сожалению, многим оно понравилось. Речь, кото­рую произнес т. Олеша на с езде пи­сателей (а на с езде писателей он про­изнес хорошую речь), речь, которую он произнес здесь, - все эти речи по форме очень хороши. Но мы имеем уже полное право, как писательский ксллектив, спросить т. Олешу: а где же дело конкретное, творческое дело? Очередные признания советской вла­сти теперь никому не нужны. (Апло­дисменты). Если вы всмотритесь в содержание, в смысл речи т. Юрия Олеши, произ­несенной с декламациоиным пафосом, в хорошем ораторскомроформлении, то сразу увидите: несмотря на то, что т. Олеша декларировал о правильно­сти указаний «Правды» в отношении Шостаковича и всего фронта искусст­ва, несмотря на то, что он в конечном итоге приходит к правильным выво­дам, - путь его к этим выводам неправилен. Путь его таков, что насто­ящей, глубокой, искренней перестрой­ки писателя в его творческой практи­ке на этом пути не получится.

ИЗ РЕЧИ тов. Л. М. СУБОЦКОГО Н У ЖЕ Н ОТВ ЕТ Д Е ЛО М   В результате таких «оценок» поло­жения получается совершенно непра­вильное представление о смысле на­шей дискуссии, о задачах наших спо­ров. Выходит, что формализм - это что-то вроде гриппа, который может притти и уйти. Если это так, тогда вообще не о чем спорить, не о чем тревожиться. Мы говорим об эле­ментах распада буржуазной культуры, проникающих иногда в нашу литера­туру, мы говорим о том, что мешает нашей литературе стать народной, т. е. о гораздо более серьезных вещах, тов. Романов, чем это вам представляется. Так подходить к серьезным вопросам нельзя. но различать два типа формалистов: один - сезонный тип, а другой - от рождения. Сезонные формалисты в большинстве податливы. Они при ука­зании на их ошибки окоро меняют свои позиции. Но есть другие форма­листы - от рождения». Зелин-то До совершенно неприличных вещей договорился здесь т. Финк, которому, , к сожалению, некоторые товарищи ап­лодировали, очень весело отнесясь к его выступлению. говорил т. Финк? Цитирую по стенограмме: «Вряд ли есть такой пи­сатель, который садится за перо, что­бы шаписать скверное произведение («Салится за перо» это выражение мы оставим на совести т. Финка). Ко­нечно, советокий писатель - внутрен­не добросовестный человек, бездар­ный, но добросовестный. Ему ничем помочь нельзя, -- он уже от природы такой. Будем говорить правду тут же все свои: советокий писатель мало об­разованный, мало культурный и т. д. Посторонний наблюдатель, посидев тут и послушав всю эту обывательщину, мещанство, что еще имеется в наших рядах и что вылилось якобы в ответ на вопрос, поставленный «Правдой», создал бы очень низкое впечатление о писательской массе». Я думаю, что этот посторонний на­блюдатель прежде всего осудил бы выступление т. Финка. Именно такие выступления могли бы создать у этого наблюдателя «очень низкое представ­ление о писательокой массе». Можно ли утверждать столь безответственно, что советский писатель бездарен, та­кой он от рояздения, и ему ничем нельая помочь? Что это за анекдоти­Гческое утверждение, отульно охаиваю-

щее нашу литературу и потому пахну­Хранит молчание и Леонид Леонов, в то время как ему бы надо было товорить, особенно теперь, когда вы­ступавшие товарищи критиковали его новый роман. Мнение его было бы весьма ценным для нашего дела. Упрек в молчании относится и к т. Афиногенову, который должен был бы найти время и возможность для тсго, чтобы выступить и сказать, что он думает о задачах борьбы с форма­лизмом и натурализмом, о путях роста драматургии и о своих собственных ошибках. Тов. Афиногенов выступал на страницах «Литературной газеты» с заметкой «Где же были критики?». Тов. Ставский справедливо указал уже, что т. Афиногенов ставил вопрос в этой заметке неправильно, Во всех грехах нашего искусства по части формализма он винит критиков и в частности спрашивает: где же вы, критики, были, когда нужно было во­время об яснить нам нехудожествен­ность и пустоту МХТ II, ликвидиро­ванного постановлением ЦК и Совнар­кома. щее клеветой? Худо еще то, что некоторые наши литераторы хотят «отмолчаться» на дискуссии. Как же здесь быть, товари­щи? Решаются коренные творческие и политические вопросы литературы и литературной жизни, как же можно здесь молчать? Между тем - молчат товарищи… Молчит т. Лидин, не хо­чет принять участия в дискуссии, Тов Пильняк, имя которого очень часто здесь упоминается, чья творческая практика подвергнута здесь серьезнойОписок критике, чью новую книгу «Мясо» (печатается в «Новом мире») товари­щи считают ярким примером своеоб­разного сочетания формализма с гру­бым натурализмом, - тов. Пильняк тоже молчит. Молчит, не хочет высту­пить здесь и сказать, как он мыслит свой дальнейший путь, не хочет по­мочь коллективу в наметке путей со­ветской литературы для того, чтобы поднять ее на высшую ступень, для того, чтобы она отвечала всенародным требовалиям, нашедшим свое выраже­ние в статьях «Правды». Но тов. Афиногенов «забыл», что он сам критик и, во всяком случае, ре­дактор критического журнала «Театр и драматургия», того самого журнала, тде он напечатал статью, в которой  

- Партийная группа правления оо­ююза советоких писателей обсуждала ход нашей дискуссии в овязи со ста­тьями «Правды» о формализме и на­турализме. Партийная группа правления счита­ет, что дискуссия наша развертывает­ся неудовлетворительно. За последние дни было несколько ценных выступ­лений: можно назвать, например, вы­ступления тт. Луппола, Кирпотина и Суркова; к числу таких выступлений относится и только что прослушанное нами выступление т. Серебрянского. Но в целом дискуссия идет на низком принципиальном уровне. Это надо сказать прямо. Главнейший недостаток обсуждения ваключается в том, что мы говорим недостаточно конкретно, склонны к общим декларациям, а иновда и пу­стой декламации. Совершенно недо­статочно развернута самокритика, об этом тоже надо сказать прямо: те вы­ступления, которые мы прослушали в течение предыдущих четырех дней, часто грешили именно отсутствием самокритики. Недостаточно самокритичным, в ча­стности, было выступление т. ского, которому есть что сказать о сво их собственных ошибках. Он правиль­но указал на недостатки творческой работы ряда писателей, Это - пра­вильная, хорошая часть выступления т. Зелинского. Но невозможно двитать вперед литературное дело, если гово­рить об ошибках других, мало остана­вливаясь на своих собственных. Выступление т. Селивановского сви­детельствует о том, что т. Селиванов­ский неответственно отнесся к такому большому делу, как высказывание по столь важным вопросам. Он не подго­товился к нему. Он потерял массу предоставленного ему времени на ча­стности, на мелкие вопросы, фактиче­ски ничего толком не сказал. Вместе с тем, он допустил безобразную не­ряшливость формулировок, вредней­шую неряшливость, когда говорил постановлении ЦК от 23 апреля 1032 т. Низкий принципиальный уровень наших споров может быть ярко проде­монстрирован и на выступлении Пан­телеймона Романова. Я напомню то, то он говорил о формализме: «Мне важется, что среди формалистов нуж-