ПОВЫШАТЬ ИДЕИНЫИ УРОВЕНЬ ПИСАТЕЛЯ ОО литературная газета № 19 (582 РАБОТНИНАХ НОВОИ НУЛЬТУРЫ  из речи тов. и.  Формализма, как литературной школы, у нас сегодня не существу­ет Формализм, котором говорит «Правда», - вовсе не равнозначен штукарству, как это упрощенно пы­тались толковать с этой трибуны не­которые товарищи. В вопросах живописи төрмин «фор­мализм» еще менее четок. То, что в разговорной речи мы называем фор­мализмом в живописи, есть в боль­шинстве случаев либо элементы ку­бизма, либо элементы импрессиониз­ма. Кстати сказать, дело с критикой в живописи обстоит, пожалуй, еще бо­лее плачевно, чем с литературной кри тикой. Упрощенцами и вульгариза­торами здесь хоть пруд пруди. Кри­терий понятности подменяется сплошь да рядом критерием похоже­сти. Натюр-морты Сезанна формали­стичны, потому что цвет его груш не похож на цвет настоящих бера. И наоборот, - хорош будто бы и реа­листичен тот художник, на картинах которого люди и предметы похожи на реальных людей и реальные пред­меты. Всегда ли это так? Каждый из нас видел портрет Во­рошилова на коне. И Ворошилов на нем похож, и лошадь похожа, и даже грива похожа. Но это вовсе не пор­трет нашего Ворошилова, первого маршала первой социалистической страны. Художник не сумел раскрыть внутреннето содержания, скрытого в слове «Ворошилов» для трудящихся всего мира. Формалистичен не тот художник. чьи картины лишены фотографиче­ского сходства с изображаемой дей­ствительностью, а тот, кто бессилен раскрыть перед нами содержание изображаемого. В этом смысле слова формалистами являются некоторые портретисты в погоне за патуралисти­ческим сходством, копирующие внеш­нюю форму и не сумевшие раскрыть глубочайшее содержание людей на­шей страны и ее руководителей. Борьба с формализмом, которую ве­дет наша партия и наша страна, вов­се не сводится к борьбе с трюкаче­ством, Она являет собой лишь про­должение борьбы за материалистиче­ское, марксистское мировозарение, которая ведется нашей партией не­преклонно и издавна, Отонь ее напра­влен сегодня против остатков суб ек­тивизма именно в той области, где они до сих пор нашболее живучи - в области ускусства. Разговоры о том, что формы наших «импрессионизирующих художников», что форма Пастернака непонятна, и что стоит им лишь отрешиться от этой формы, писать попроще, по­пушкински, и все будет в порядке,- по меньшей мере малограмотны. Речь идет о горавдо более важном: об от­решении от тех непреодоленных эле­ментов суб ективизма, которые живы еще в сознании этих художников. Элементы натурализма мы встречаем чаще всего у художников, идейный уровень которых значительно ниже уровия идей эпохи. Художник, не улавливающий основных силовых ли­ний своего времени (а их умели ула­вливать - сознательно или несоз­нательно - великие художники каж­дой эпохи), фиксирует в своем сезнании, как каждый близорукий, только те явления, которые лежат в поле его зрения. Мир его зрения - уже мира людей дальнозорких. Яв­лепия воспринимаются им в невер­ных пропорциях. Явления второсте­пенные кажутся ему первостепенны­ми лишь потому, что лежат в поле его зрения. Натурализм - это болезнь художника, которому недостаточно высокий идейный уровень не позво­ляет разграничить первостепенное от второстепенного. Это неизбежно ве­дет к эмпирической фиксации явле­ний, к фотографическому отражатель­ству, к любованию деталью, Элемен­ты натурализма в этом понимании мы легко найдем у любого из наших писателей, у меня, конечно, не в меньшей степени, чем у других. Борьба против натурализма, есть борьба за повышение идейного уров­ня, идейной вооруженности советско­гә художника. Нашей советской литературе нуж­на, как воздух, непримиримая нена­висть к фотографизму, к эмпириче­скому крохоборчеству, к ковырянию в мелочах. Если элементы натурализма свой­В последнем номере «Литературно­го Ленинтрада» с доказательством тех же двух бессмертных тезисов высту­пил на 7 столбцах критик Дру­зин. Тов. Друзин, прочитав роман Ле. онова, даже не заметил в нем ни од­ной из основных тем. Вслед за Штейнманом он радостно повторяет известную нам остроту о роли рака в советокой литературе. Существует старый афоризм Гельвеция: «Воли при столкновении головы с книгой раздается звук пустой бочки, то это далеко не всегда вина книги». Тов. Друзин убежден, что виновата книга, В своей развязности он дохо­дит до чревовещательства. Он утвер­ждает, что колорит романа Леонова «как нельзя больше чужд «духу» на­шей литературы», Как видите, эти товарищи, до сознания которых «не дошли» даже самые доходчивые сто­роны ромата Лонова, мало тоо, что которых-они дать не в состоянии, - они считают себя еще уполномочен­ными устанавливать некий «дух» со­ветокой литературы, примерять к ве­му и отбрасывать произведения та­лантливых и идейно наших совет­ских висателей. Свободен ли роман Леонова от ошибок? Нет, не свободен. Не оши­бается только тот на писателей, кто ничего не пишет или ничего не пе­чатает, В последнее время некото­рые писатели предпочитают не оши­баться таким образом. Леонов, не в пример этим писателям ине в при­мер тем, кто углубился в безопасные дебри истории, взял большую живо­трепещущую тему. Это наш писа­тель, не отмалчивающийся, а идущий нашим путем. Давайте говорить о его вещи серьезно, как она этого засту­живает, а зубоскалам дадим по ру­кам, Здесь говорилось уже не раз, что, борясь с формализмом, наша партия вовсе не борется с подлинным нова­торством. Нужна ли нам новая форма? Нуж­на, она необходима и неизбежна. Кто-то остроумно сказал: если при­нять затасканное сравнение формы и содержания с кувшином и содержи­мой в ней влагой, форма есть такой кувшин, стенки которото подвергают­ся химическим изменениям в зави­симости от тото, что в нето налива­ют. Нельзя писать о новых вещах пушкинским слогом или толстовски­мн периодами. Бодлер, в очень вабавной безде­лушке: «Советы молодым рам», которая звучит местами, как алая пародия на некоторые книжки наших юных классиков, делившихся своим опытом с начинающими писа-В телями, говорит юношам, окорбящим о популярности маститых и непопу­ларности их собственных произве­дений: «Сумейте зажечь столько же интереса новыми средствами, пока­жите силу, равную или выошую, приложенную в другом направлении, удваивайте, утраивайте, учетверяйте дозу, пока не получите такой же сте­пени насыщенности. Тогда вы не бу­дете больше роптать на читателя, так как читатель будет на вашей стороне». В каждой другой стране новаторВ Маяковский стал бы народным по­этом только к концу столетия. И поэтому легко жить и работать в нашей стране. И потому жестоко обманывают себя те, кто причины не­понятности своих произведений ши­роким массам ищет не в самом а в читателе. Маяковокий написал одну горь­кую строфу: Я хочу быть понят родной страной, А не буду понят - что-ж? По родной отране пройду сторо­ной, Как проходит косой дождь. Эту строфу, налисанную в минуту сбиды, он из ял из всех своих изда­ний, как неверную. Он из ял ее в мо. мент самого яростного улюлюканья критики по поводу непонятности его стихов, Маяковский верил в полез­ность овоей поэтической работы страны, верил в свою страну, верил в партию, которая ведет эту страну от победы к победе. (Аплодисменты). Есть обновленный 170-миллионный народ, большая часть которого лишь десяток, два десятка лет тому назад научилась грамоте. Появились десят­ки миллионов новых читателей, ко­торым начинать с Джойса и Пруста невозможно. В руководстве великим небывалым этим движением возмож­на реденннях и критиках ся за них. В той путанице, которую критики наши сейчас разбирают, ча­сто они сами повинны, часто суж­дения их по своея неожиданности напоминают атмосферические явле­ния, Но все это имеет малое, второ­степенное значение. Значение имеет то, что 170-миллионный народ, стро­ящий новую культуру, провозвест­цик и создатель нового общества, го­ворит нам, что ему нехватает книт и что значительная часть тех, кото-В рые есть,- плохи. Заявление,важ­ность которого и обязательность для нас нельзя переоценить. Исходя из этого, надо, чтобы совещание наше стало совощанием производственным. Мы говорим о людях доброй воли и способностей, которые могут и хо­тят работать, -- и говорим конкретно, Добрых намерений на всех наших ли­тературных совещанияк высказано было много, добрыми намерениями вымощен ад и наша литература. (Смех). Признаний советской тоже мы выслушали немало, По-мо­ему, речь теперь должна итти о том - признает ли советская власть тех, кто ее признает. (Аплодисменты). Товарищи, нас сюда привело вос­стание читателя, бунт читательской публики. Конечное аначение этого движения далеко выходит за пределы частных личных случаев. Можно соглашаться, можно не соглашаться с теми спосо­бами нанесения увечий различным товарищам, которые иногда практи­куются нашей критикой, но по суще­ству этих увечий должен сказать, что я с ними согласен. (Смех). Что должны мы делать для подня­тия своей квалификации и как это ИЗ РЕЧИ тОВ. Б. ЯсЕНСКоГо  пришел я к убеждению, что для того, чтобы хорошо писать, нужно чувства мои, мечты, сокровенные же­лания довести до их предела, дове­до полного голоса, сказать себе со всей силой, что я есть, очистить себя, пойти полным ходом, и только тогда видно будет, дело я затеял или нет, товар это или не товар. И тут, то­варищи, впервые за несколько лет я почувствовал леткость в работе и прелесть ее. Только будучи самим со­бой, с величайшей силой и искрен­ностью развивая свои способности и чувства, можно подвергнуть себя ре­шительной преверке. Человеческий мой характер, работа моя, то, чему я хочу учить и к чему я хочу вести, - является ли ето частью созидания со­циалистической культуры, работни­ком которой я являюсь? Вот в чем заключается эта проверка. Предста­витель ли я тех людей,вновых людей нашей страны, с жадностью омотря­Я себе ответил на тот вопрос что работу мне надо продолжат гораздо большей настойчивостьюи ностью, чем это было раньшеЧ не удариться в область «добрых мерений», я не стану распространи ся. Подождем дел моих… Постра чтобы ждать было недолго. бабеля фактический материал, написал, от­ложил его, прочитал и увидел - не­интересно. (Смех). Это начало становиться среьезным. Пришло время пересмотра и решения. И я понял, что первое мое желание было желание каким-то особенным об ективизмом, техникой и формой подменить то, чем был я. Вторым внутренним моим расчетом было то, что за меня будет товорить Советская страна, что события наших дней так удивительны, что мне и делать осо­бенно нечего - они сами за себя говорят. Нужно только правильно их наложить, и это будет важно потря­сающе, интересно для всего мира, И вот - не вышло. Получилось неин­тересно, Тогда я понял окончательно, что книга -- это есть мир, видимый черов человека, мом построених нуться; у меня, как у литератора, никаких других инструментов, кроме как мои чувства, желания и склон­ности не было и не могло быть; в наших условиях высокой ответствен­ности нужна ничем неограниченная добросовестность к себе э. сяо На самом деле, разве бездушный равнодушчый человек может пи­сать вещи, воздействующие на друго­то? Неискренний писатель будет пи­сать фалышиво, нежизненно, он не сможет понять действительности. Все эти отрицательные качества толкают писателя к формализму Во время юбилея Ромән Роллана в Париже Андрэ Жид сказал о Ромэн Роллане: «Он такой простой человек. Ведь так мало простых людей среди интеллигенции». Замечательные сло­ва. Неискренний, не простой чело­век не способен писать народно, про­сто. Вот почему мы против всяких поэтов, доступных узкому щих на сцену, ждущих и требу нового, страстного, сильного ва? Не может быть хорошей литерт ры, если собрание литераторов н б дет собранием могучих, силы страстных и разнообразных харо ров. Об единенные одной цель страстной любовью к строительсу социализма, они должны создать вую социалистическую культу (Продолжительные аплодисменть), Мы рады работать и принима участие в строительстве социализ Мы учимся у советской литератур самой передовой, самой революциов ной литературы мира, но мы плохо работаем, мы недостаточно вещаем борьбу и жизнь наших стр Мы работаем непродуктивно, мы п шем мало, плоховато, зачастую пв митивно, наивно. Например, я думал, что нужно сать для советских читателей олв ней, а для китайских читателей­проще, и потому многие вещи я недь вал переводить на русский язык, тя они и имели успех у китайски читателей. ми пи пи де сто ти, да вл пр до дет ма ри не ны Бо на HO на Бы 
делать? Вот вопрос, который каж­дый из нас должен себе задать. Возьму случай с тов. Бабелем, - случай, известный мне лучше других. Мне трудно тут не присоединиться к хору жалующихся на товарища Ба­беля. Меня упрекают в малой продуктив ности, В ранней юности мною было напечатано несколько рассказов встреченных с интересом, после чего я замолчал на семь лет. Потом снова стал печататься и кончилось это тем, что мне разонравилось то, что я де­лал, и у меня возникло законное же­лание делать по-другому. Я не могу связать слово «ошибка» с тем чувством недовольства собой, которое я испытывал, Ошибка в ли­тературе - это же и есть литератор. Лодоня сказал когда-то: «Королев­себе. числе моих пороков есть свой-сти ство, которое, пожалуй, надо сехра­кить Я считаю, что нужие быть се­бе предварительной ценаурой, а не последующей, Поэтому, написав, я дал сочиневному отлежаться и когда прочитал со свежей головой,то, по совести, не узнал себя: вяло, скучно, длинно, нет удара, неинтересно. И то­гда снова -- в который раз - я ре­шил итти в люди, об ехал много ты­сяч километров, видел множество дел и людей. властиМысль моя была такова - совер­шаются мировой важности события, рождаются люди еще невиданные, со­вершаются вещи небывалые и, пожа­луй, одия только фактический мате­риал может потрясать в наше время. И вот я постарался изложить этот В начале моей работы было у меня стремление писать коротко и точно, был у меня, я думал, свой способ выражать чувства и мысли. Потом я остыл в этой страсти и убедил себя, что писать иадо плавно, длинно, с классической холодностью и спокой-Так ствием. И я исполнил свое намерение, уединился, исписал столько бумаги, сколько полагается графоману (Смех).

ственны нашей литературе то в та­кой же мере они свойственны нашей критике. Голая вкусовщина и ползу­чий эмпиризм, подменяющий живую действительность несколькими, более пли менее удобными универсальны­ми штампами, … таков идейный ба­гаж некоторых наших критиков, А, между тем, претендуя на роль вос­питателя писателя, критик обязан стоять по своему идейному уровию выше писателя Остановлюсь на примере. Недавно закончился печатанием новый роман Леонова «Дорога на океан». Роман многотомен и многопланов, однако стержневую его тему можно было бы выразить прекраоными словами Фей­ербаха. Не имея под рукой Фейерба­ха, цитирую его мысли в изложении Плеханова: «Фейербах, подробно развивая мысль, мимоходом высказанную Ге­гелем, утверждал, что свойственный новейшему человечеству страх омер­ти, обусловливающий собой совре­менное религиозное учение о бессмер­тии души, есть продукт индивиду­ализма. По словам Фейербаха, инди­видуалистически настроенный суб ект не имеет другого об екта, кроме са­мого себя, и потому чувствует не­преодолимую потребность верить в свое бессмертие. В античном мире не знавшем христианского индивидуа­лизма, суб ект имел об ектом не са­мого себя, а то политическое целое к которому он принадлежал: свою республику, свой тород - государ­ство. Фейербах приводит то замеча­ние блаженного Августина, по кото­рому слава Рима заменяла римлянам бессмертие».

из речи тов.

литерато-Товарищи! Наша дискуссия была поднята советокой читательской мас­сой, выразителем и голосом которой является «Правда». стахановский год, когда матери­альое по колда матери-в ников улучшилось, когда им жить стало лучше и веселее, когда они имеют благодаря пролетарской рево­люции возможность важиточной и культурной жизни, они потребовали чистоты, простоты и ясности искус­с другом, ства, и это нам необходимо понять, потому что речь идет об уважении к советским читателям и зрителям. китайской литературе сущест­на южном небе, вует такой анекдот: один начинаю­щий поэт нашисал две строчки: Мой младший брат умер Мой старший брат потиб на северной земле. Этот поэт был настоящий форма­лист. Вы знаете, что развитие китай­ской культуры и литературы было задержано на долгие годы именно формализмом - канонизацией лите­ратурных правил, литературной фор­длямы. Смысл сохранения этих правил ясен: писатели занимались исключи­себе,Знакомый поэта, крайне огорчен­ный, прибежал к нему, чтобы выра­зить свое соболезнование, a поэт, смеясь, сказал своему знакомому: ни старший, ни младший брат не умер­ли. Я написал так потому, что хо­тел чтобы слова первой строчки бы­ли противоположны словам второй строчки, как этого требует поэтичес­кая форма (Смех, аплодисменты), тельно вопросом - как писать, за-

Формалист это лжелитератор, и тем более лженнженер человеческих душ. не случайно Ставский, говори формализме, говорил о типе писате­ля. Эти вопросы тесно связаны друт бывая основное требование литерату­ры что писать. Только когдауили писателя есть что сказать народу, он доджен искать форму для выражения

Тема отношения к смерти нашего социалистического человека -- боль­шая и серьезная тема, достойная пе­ра социалистического писателя, Однако, критик Штейнман из «Красной газеты» подсчитал в нашей литературе уже трех больных героев. Раком болен герой пьесы Афиноге­нова «Далекое». Болен один из невы­ступающих в пьесе Светлова, третье­степенных персонажей. Наконец, бо­лен герой Леонова, Курилов, прав да, не раком, но в конце концов не все ли равно! И вот, с нозволения сказать, кри­тик строит свою статью о большом серьезном романе, большого серьез­ного писателя на чрезвычайно глубо­кой остроте: если бы завтра врачн научились излечивать рак, Леонов не написал бы своего романа. Видите, как смешно. В литературе мы при­выкли подобные остроты называть пошлым зубоскальством и отводить им место за пределами серьезной литературы. Вся статья т. Штейнма­на, весьма развязная и нравоучи­тельная по своему тону, очевидно, преследует две цели: доказать 1) что он, Штейнман, в романе Леоно­ва не понял и 2) что ему, Штейнма­ну, этот роман не правится Была ли в таком случае вообще надобность, чтобы т. Штейнман писал по этому поводу статью и чтобы советская та­зета уделяла этой статье целый под­вал?

Мы должны всәми путями стре­миться, чтобы литература была дей­ствительно массовой. И добиться это­го можно только в СССР. Оживлен­ная дискуссия о массовом языке, о латинизации китайской письменно­сти два года идет в Китае, а в СССР уже пять лет тому назад провели ла­тинизацию алфавитов на Востоке, В овоей речи в Свердловском уни­верситете Ленин говорил: «Каждый из вас должен уметь подойти к са­мым отсталым, к самым неразвитым красноармейцам, чтобы понятным языком, с точки зрения человека тру­дящегося, об яснить положение». Не только Ленин, но и тов. Ста­лин умеет писать и говорить просто, ясно, сжато и смело, когда каждое слово не говорит, а стреляет, стреля­ет по врагам, по фашистам, по под­жигателям войны. Вот у кого надо учиться писать и говорить. Нам, иностранным писателям­эмитрантам, особенно нужна самокри­тика, потому что нас почти никто не критикует -- приходится самим себя критиковать.

  ши Маленького и Суркова в «Послед нем из Удэге» относятся к лучшим нашей литературе. Образ Курилов не подымается на такую же высот художественной полноты и убед­тельности. Но отсюда не следует от рицательная оценка романа. Попыт Л. Леонова дать образ большевика большого человека нашей эпохи, за служивает всяческой поддержки одобрения, потому, что к этой теме многие советокие писатели подхода еще очень робко, очень нерешитель но, а иные и совсем ее избетают, оче видно, чувствуя себя недосталочно вооруженными, Леонов взял на себя решение этой творческой проблемы, и, критикуя «Дорогу на океан», надо правильно понимать те причины обстоятельства, которые помешали Леонову создать полноценный обры коммуниста, Роман Леонова - темь для серьезного разговора о состояция советской литературы сегодня, и льзя делать это произведение ми­шенью для шеобоснованных наскова и заезжательства. История неудачи Федипа в егоп вследнем романе особенно убедит говорит о том, что некоторые чтописатели не умеют мыслить ствежно, не могут жизненные превращать в темы литерат произведений, На собраниипа т Корабельников правильно дал, что некоторые писатен ли свою внутрениию темыобщей темой, Сл страны. Именно этим об ясв что в творчестве ряда худ исчерпался их старыйна альный стиль, а нового инды аль ного стиля, повых средств ния полностью соответствую бованиям времени, они ещ на шли. Об этом свидетельствуоо лубая книга» Мих Зощеннато Эти Чи Сайфули талантливого писателя,то новых творческих путейуэтом го­ворит длительное моле еля о оитлно мо собрании пса с натурализмомной лизмом, требование худов простоты и народности­лос времени, народа, парто рующей и ясно рыражаюш оего созрело в самой кизни отражения в искусотве. B чем особенности нового этапа, через который проходит литература вместе со всей Советской страной? Они блестяще сформулированы в ре­чи тов. Сталина на стахановском со­вещании, они даны в указаниях тт. Сталина, Кирова и Жданова истори­ческому фронту, они четко определе­ны в решении ЦК и СНК о закры­тин б. МХТ II, как театра творчески посредственного и заурядного, не удо­влетворяющего художеотвенных за­просов страны и культурных потреб­ностей зрителя; они в громадном культурно-политическом росте масс, т. е. в том, что на базе культурно-тех­нического под ема рабочего класса на уровень работников инженерно-техни­ческого труда уничтожается противо­положность между умственным и фи­зическим трудом. Этот культурный рост советского народа влечет за собой громадное по­вышение требований, пред являемых искусству, требований, значитель­ность и смысл которых еще плохо осознаны советскими писателями. Статьи «Правды» - призыв ко всем советским художникам создавать про­изведения подлинно народные, т. e. высокохуложественные по форме, глубокие по мысли, доступные, инте­ресные и жизненно необходимые для самых широчайших слоев народа. Дело в том, что и читателей и нас самих уже не удовпетворяет и не мо­жет удовлетворить сегодняшний ху­дожественный и интеллектуальный уровень нашей литературы. Совет­ская страна настойчиво требует решги­тельного движения всей литературы к вершинам, дотигнутым теорией и практикой рабочето класса. Отставание литературы заключает­ся не только в том, что неактуальные или малоактуальные темы отражены в литературе, а темам актуальным уделено недостаточно места. Нет, де­ло в том неопровержимом факте, что читатель обгоняет писателя, что пи­сатель отстает от читателя, что в от­ношении и общей кульурности и ин­дивидуального практичеокого рево­люционного опыта, накопленного гро­мадными массами людей, преимуще­ства не на стороне советских писа­крайне незначительны, Тт. Лапину Хацревину надо серьезно подумать над этим, потому что к художествен­ному освоению проблем и фактов со­ветской жизни они еще вплотную не подошли. B № 2 «Знамени» напечатан ро­ман Рубинштейна «Крушение юга». Роман сделан очень холодно, во мно­гом даже как-то безразлично. Я имею в виду отношение автора к изобра­жаемым событиям и тероям. О граж­данской войне Северных штатов Аме­рики против рабовладельческото Юга, о любви и Уолте Унтмане, о полити­ческих противоречиях врабочемклас­се, о формировании первых американ­ских революционеров-пролетариев, рассказано в одном тоне, в одном пла­не, совершенно независимом от ха­рактера событий и социальной роли героев. Роман вообще вызывает ряд возражений, так как в истории граж­данской войны, показанной автором, нет историзма. За исключением мел­ких деталей вромане нет ни одной картины, рисующей действительную жизнь рабовладельческого Юга и про­мышленного Севера. Художественное произведение-не исторический учеб­ник, разумеется. Но тем не менее, ес­ли бы читатель хотел по роману Ру­бинштейна - хотя бы в общих чер­тах -- узнать суть и причины вой­ны между Севером и Югом -- сделать этого читатель не мог бы. А между тем тражданскую войну в Америке 60-х годовЛенин называл событием «величайшего, всемирно-историческо­го, протрессивного и революционного значения» (том. ХXIII, стр. 184). Ру­бинштейн - способный писатель, но силы свои он тратит очень неразум­но именно потому, что не ставит перед собой больших, серьезных творческих задач. Для борьбы с формализмом и на­турализмом надо мобилизовать не только теоретические аргументы. Ну­жно обратиться к творческой прак­тике советских писателей и лучшие произведения советской литературы направить против тех людей, которые не понимают того, что происходит в литературе. Таким оружием для борь­кий реализм и народность являются в первую очередь пронзведения Горь­кого, поэзия Маяковского, которую мы еще очень плохо используем, для борьбы о литературщиной и пере­житками лефовского формалиама. На дискуссии писателей много го­ворят о народнооти литературы, но никто не вспомнил имени Дмитрия Фурманова, автора «Чапаева» и «Мя­тежа», произведений, которые и се­годня имеют актуальное значение для советской литературы. Мы говорим о народности, и никто из выступавших (за исключением т. Корабельникова) не говорил о романе Ник. Островского, замечательном яв­лении нашей общественной и лите­ратурной жизни. Известно, что книга Н. Островского не обсулодалась ни на одном писательском собрании. Разве это не факт самой беспросветной ли­тературщины, которая еще царит в литературной среде? В «Литературном обоврении» Ю. К. Олеша напечатал хорошую, солержа­тельную и правильную рецензию о книге Хемингуэя «Фиеста», книге крупного художника, задыхающегося в атмосфере буржуазного общества. Олеша приветствует Хемингузя, отрицает буржуазную действитель­ность, в которой талантливым никам нечем жить и не о чем писать.е Изучение книг Хемингуэя нужное де­ло, и Олеша прав, когда пишет о нем. Но как оценивают Юрий Олеша, Ве. Иванов, Л. Леонов и другие крупные советские писатели книгу Островоко­го, замечательную и практически крайне важную для советских писа телей, хотя формально далекую от со­вершенства? Почему ни один крупный советский писатель не сказал читате­лю своего мнения об этой книге? Ссылки на обязанности критики тут совершенно неубедительны. Об этом приходится товорить пото­му, что книга Островского не только для читателя, но и для советских пи­сателей имеет актуальное практичес­кое значение в том смысле, что она помогает решению труднейших худо­жественных задач показать, на­пример, образ большевика, еще плохо отраженный в советской литературе. Достойно удивления, как могут пи­сатели, люди искусства, призванные отыскивать поэтическое в жизни, проходить мимо такого реального и поэтического факта, как книгаH. Островского, которая отвечает ресам читателя и не случайно вывы­вает такую положительную оценку. Л. Леонову, одному из лучших со­ветских писателей, не удалось нари­совать полноценный образ большеви­ка, Островский, начинающий и нео­пытный литератор, это сделал лучше. Стоит ведь задуматься над этим том. Почему в «Дороге на океан», од­ной из лучших н положительных книт истекшего года, самое ценное не Курилов? Почему не удался Ку­рилов? Ведь Леонов - один из та­лантливейших писателей. Неудача главного образа заставляет тревожить­ся не только за одного Л. Леонова, а за многих других, работающих над этой темой. Конечно, формальные недостатки, свойственные произведениям Фурма­нова и Островокого, преодолены мно­гими советскими литераторами, но я думаю, что большинство из них име­ет все основания мечтать о созданни образов такого социального и поэти­ческого диапазона и звучания, как образы Фурманова и Островского. Само появление таких произведе­ний далеко не случайно. Обществен­ножизнь, как и природа, не терпит пустоты, и кода каким-нибудь иде­худож-мыслим,фактам,настроениям, досталочно созревшим, приходит пробиться в жизнь,они не спраилютон предварительно у лите­раторов потовы ли литераторы ока­кодять товла писателей нелостаточ­но чутких к потребностям времени, и выступают в произведениях людей, берущихся за перо под влиянием этой силы, заставляющей их выскв­заться. ие кциги ик Островского в том, что она отвечает назревшим по­требностям времени и тем самым опе­режает литературу,медленно ва у новую проблематику. и пе­чачыо то. что такая книта не заде­вает внимания писателей. Борьба против формализма и на­турализма, как известно, не чает, а предполагает и обязывает к поизкам формы, к поискам новых средств выражения и т. д. Но бес­спорно, что рождение новых форм может итти только через глубокое со­держание, через большевистскую пар­тийность художника, через повыше­ни интеллектуального и художест­инте­велного уровня нашей литературы.нятно, От писателя требуется упорный труд, а не очередная декларация о поэзии социализма. В этой связи необходимо вернуться к роману Л. Леонова, у которого есть то достоинство, что в нем автор честно и мужественно работает над фак-новым для себя материалом. Надо полагать, что роман Л. Леоно­ва будет в ближайшее время подроб­но обсужден, но отдельные критичес­кие отзывы, которые сейчас уже по­являются в печати, не способствуют правильному обсуждению этой кни­ги, В «Литературном Ленинграде» кри­гик В. Друзин, цитируя одно место из леоновских описаний, делает тот вывод, что вообще тональность рома­на, весь колорит его «как пельзя более чужд «духу» нашей литерату­ры». Такое противопоставление рома­на Л. Леонова советской литературе политически ошибочно. Для Друзина «Дорога на океан» вообще всего лишь «новый вариант старой истории». Такое толкование романа встречается не только у Друзина, но и у других критиков и писателей и опасность том, что с этой точки арения абсолют­но нельзя рассмотреть то новое действительно имеется в этом рома­не, новое не только для Леонова Да­же старая тема Леонова … интелли­генция револющия … в образо старшего Протоклитова (Ильи) ха­рактердзуется тем, что Протоклитов рез которые проходят герои «Соти» и «Скутаревского», Илья Протоклитов -представитель лучшей части совет­ской интеллигенции, один изтехуже непартийных, большевиков, которые крепко сдружились с рабочим клас­сом. В творчестве Леонова … то не старая история, это новый герой. осваи-Новой для Леонова является та часть романа, которая описывает ис­торию комсомольца-татарина лы. По теплоте тона и эмоционально­сти это лучшая часть в романе. исклю-ОбразК сЛеоолностю не удал­богаче и содержательнее своитпремосковском шественников но «Соти» и «Скутарев-Борьба скому». Если отвлечься от различия метода, от манеры письма, от всех приемов творческой работы Леонова и Фадеева и взять для сравнения на­рисованных ими большевиков, то по­что образы большевиков Але­ГОЛОС ВЕЛИКОЙ ЗПОХИ M. СЕРЕБРЯНСКИЙ телей. При таком положении лите­ратуре трудно обслужить культурные запросы и потребности читателей, трудно создавать художественные произведения, которые могли бы найти живой отклик в сердцах и со­знании миллионов людей, трудно соз­давать произведения, которые были бы подлинно народными по своим достоинствам и значению. Советская литература не может не быть народной, а народность лите­ратуры социалистического реализма в том, что стремления, интересы и под­виги советских людей становятся для всей массы художников эстетическим об ектом, полным поэтического содер­жания. Именно тогда являются ху­дожественная простота и доступность, присущие лучшим образцам совет­ской литературы и искусства. Против формализма надо драться не только в тех случаях, когда он выступает в виде уродства, кривля­ний, трюкачества и т. д., отражая просто наплевательское отношение к массовому читателю. Кроме этих форм формализма есть еще одна, ко­торая в советской литературе, пожа­луй, распространена не менее, чем прямые уродства. Это-литературщи­на, кинжность, отсутотвие советоного, в глубоком смысле слова, содержа­ния, т. е. бестемье и бессодержатель­ность, поразительная мелкость, выте­кающая из того, что людям просто нечего сказать в самую богатейшую историческую эпоху - эпоху социа­лизма. Не только в поэзии мы наблю­даем надуманность, крохоборчество. мелкое описательство и бедность со­держания. Эта опасность бестемья литературщины весьма серьезно уг­рожает талантливым писателям Ла­пину и Хацревину. После выхода «Сталинабадского архива», знакомя­щего нас с революционной поэзией Средней Азии, их последующие про­изведения быти менее интересными. Последний «Роман-путешествие» - роман без темы. Беглые и поверхно­стные наблюдения писателей над бы­товыми и политическими фактами из жизни балканских стран в художест-

венном и познавательном смысле бы с формализмом за социалистичес-