литературная газета № 19 8. Кукрыниксы. Рисунок к любимой Молченова, брошенной им». НОВОЕ О ЧААДАЕВЕ И ГОНЧАРОВЕ   В октябре 1836, г. в журнале На­деждина «Телеокоп» было опублико­вано знаменитое «Философическое нисьмо» II. Я. Чаадаева. На совре­менников оно произвело ошеломляю­щее впечатлегдие. По словам Герцена «письмо» быдо воспринято как «вы­трел, раздавшийся в темную ночь». Ва первым «письмом» должно было последовать еще несколько коррес­понденций Чаадаева - о судьбах Рос­ии. Но сдни не последовали. Самодер­жавие дрестоко расправилось и с ав­гором, и с надателем «письма»: «Те­леског был закрыт, Надеждин от­одвергались освидетельствованию… пслицмейстера. Во время обыска полиция отобрала у Чаадаева оригиналы всех «фило­софических писем». На протяженив ота лет литературоведы разыскивали эти рукопіси, Удалось найти только два письма, остальные считались уте­ранными. Лишь недавно обнаружены пять не­известных «философических писем» Чавдаева, которые будут опубликова­ны в выходящей на днях очередной вниге «Литературного наследства» (XXII-XXIV). В этих корреспонденциях Чаздаев раэвивает положение первого -- всту­пительного - «письма». С исключи­тельной резкостью он возвышает го­против крепостничества, протяв «этого отвратит ратительного насилия од­ной части народа над другой». «Эти рабы, - обращается публи­цист к своему адресату, - которые вам прислуживают, разве не они со­ставляют окружающий вао воздух? Эти бразды, которые в поте лица варыли другие рабы, разве это не та почва, которая вас носит? И сколько различных сторон, сколько ужасов за­ключает в себе одно слово: раб. Вот ззколдованный круг, в нем все мы гибнем, бесоильные выйти из него. Вот проклятая действительность, о нее мы все разбиваемся. Вот что пре­вращает у нас в ничто самые благо­родные усилия, самые великодушные порывы…». Большой интерео представляют впервые публикуемые письма А. И. Гончарова из кругосветного его путе­шествия на фрегате «Паллада». Это своего рода историко-литературный комментарий, раскрывающий художе­ственный замысел известных очерков писателя. По этим письмам можно судить, просы Гончаров неоднократно ставит гисьмах. «Голых фактов я сообщать не лю­блю, -- пишет он Е. П. и Н. А. Май­ковым, - я стараюсь приискать ключ к ним, а если не нахожу, то стараюсь осветить их светом своего вообра­жения». В другом письме Гончаров замечает, что в будущем произвеле­нии ему не отделаться только геогра­фией, историей, археологией, так как читатель вполне законно скажет ему: «Отошлите все это в ученое обще­ство, а беседуя о людьми всякего образования, пишите иначе. Давайте нам чудес, поззии, огня, красок». Из писем выясняется также, что Гончаров предполагал создать про­изведение о путешествующем Обло­мове. Об этом замысле он сообщает E. А. и М. И. Языковым: «Я не отчаиваюсь написать когда­нибудь главу под названием «Путе­шествия Обломова», там постараюсь изобразить, что значит для русского человека самому хазить в чемодан, знать, где что лежит, заботиться о батаже и по десять раз в час прихо­дить в отчаяние, вадыхая по матуш­ке России, по Филиппе и т. п.». B. ИН.

(582)

5

  N, H­р-

АНТО

K Н И И ,,3 елменяна М. Кульбака ,,0 б л и к зелменян, пока не повесился ет ду­ховного убожества». «Зелменяне» - это замечательный собирательный образ местечкового мещанства. Кульбак следовал в своей книге традициям большой сатири­ческой литературы, заклеймившей ог­раниченность буржуазного в мелко­буржуазного мещанина. Книга проникнута умным, тонким юмором. Кульбак критикует недостат­ки тех, кто должен стать своими, близкими, - критик не уничтожает, воспитывает. Автор не захлебы­вается комическим, не смакует его. Комическая ситуация Кульбака строится часто на различных затей­ливых «выдумках», на неожиданных мещанина это та же «хитрость», что и у мелкого собственника-крестьяни­на. Она явилась результатом веко­вого угнетения, эксплоатации и уны­лой мелкособственнической расчет­ливости. Эта «хитрость» содержала в себе остроумие и наивность, притвор­Юмор Кульбака исходит, - если говорить о традициях классической еврейской литературы, -- от Менде­ле Мойхер-Сфорима. Не от сатиры Менделе, а от той струи юмора в его творчестве, которая окрасила образы Веньямина, Сендерла и др. Юмор Кульбака, как и у Менделе, умно рассчитан, тактичен, проникнут скры­тым воспитательным пафосом. Казалось бы, что в этом произве­дении Кульбака происходит дефор­мация действительности, в нем будто бы много выдуманного: странная, своеобразная семья Зелмеле, жизнь «двора», затейливые неожиданные эпизоды. Но на самом деле здесь в скупо отобранных чертах дана заме­чательная реалистическая картина преобразования местечковой жизни. ческой манерой рассказа, своеобраз­ной композицией книти Кульбак как будто стилизует летописное повест­вование. Однако он сообщает факты д



Мду выходом первого и второго тома «белменян» - чрезвычайно ин­тересной книги еврейского писателя советской Белоруссии Кульбака - прошло четыре года. «Зелменяне»- это история одной большой и очень своеобразной семьи мелких кустарей, ремесленников и рабочих, живущих одним двором, Основателем этого дво­ра был «праотец зелменян» - ку­старь реб Зелмеле, который, по сло­вам семейного предания, прибыл сю­да в начале 60-х годов из глубины «Расеи». Кульбак рассказываетоа перевоспитании сыновей, внуков, правнуков старого реб Зелмеле, о борьбе с застарелой косностью и ме­стечковым идиотизмом. произошли в последние годы в обще­ственной жизни и в быту местечко­вой массы ремесленников и бедноты. Кульбак правдиво рисует образ тру­дового человека на этой среды, его творческие силы, сочувстьие рабочему люции и социалистическом стронтель­тве. Наряду с этим он остро подме­чает еще не искоренившиеся черты местечковой, мелкобуржуазной кос­ности. Молодая зелменянка, вырос­шая в советских условиях, дает «зелменянству» меткую характеристи­ку: «У зелменянки естьодна только серебрянная ложка, и она уже ко­леблется, итти ли ей с пролетариа­том. Невытодно ей ото. Из века в век подбирают велменяне веревочку к веревочке и на этом они строят мир. Зелменянин весь составлен из крохотныы крошечек». Образ замкнутой в себе семьи зел­менян является меткой сатирой на националистическую проповедь «са­мобытности» еврейского народа. «…Есть такие, которые из зелменяно­ва двора создают мировоззрение, на­ственную культуру, культуру, состав­ленную изо всего понемножку. Цал­ка - ученый, уроженец этого дво­ра -- до тех пор исследовал свойства 

не в хронологическом порядке, па­раллельно изображает судьбы различ­ных персонажей, предвосхищает бо­лее поздние события, возвращается к прошлому. Все это тесно переплете­но с бытовыми картинами, рассужде­ниями и даже прямыми пародиями. Несмотря на такую сложность компо­зицин, в книге не чувствуется на­тянутости. Множество разнообразней­ших биографий, частая смена вре­мени и места подсказали именно та­кое построение произведения. Эта композиция оправдана резким пере­плетением старого и ноного, часто по­чти фантастическим существованием одного подле другого. В книге чув­ствуется крепкая организованность   прекратил на время жужжание зел­менянского острословия, прервал легкий иронический тон и заговорил от себи и по-серьезному. Книга ста­ла бы от этого глубже. Кульбак сам, очевидно, это сознавал, но ему не удалось это сделать в органической форме. Так, в главе 13-й тома он очеркистской манере рассказывает о новой молодежи; глава 18-я II тома состоит всего-навсего из короткой те­леграммы. место среди лучших прозанков ев­рейской литературы. Книгу необходи-В мо перевести на русский язык. М. ВИННЕР Представители нового социалисти­ческого поколения - Тонька, Фолька - очерчены верно, но плоскостно. В книге заметна фактографическая (от лефовской школы) манера, к кото­рой, правда, автор прибегает не ча­сто. Ненужны и неправдоподобны ан­глийские и немецкие цитаты, упот­ребляемые «ученым» Цалкой. Пожа­луй, слишком часто встречаются га­зетные обороты речи, хотя кое-где они и оправданы. При всех этих частичных недостат­ках книга вносит повое в еврейскую советскую прозу - своеобразный, за­мечательный юмор.

к стикотворению В. Маяковского «Письмо

вКукрыниксы. Рисунок к стихотворению В. Маяковского «Послед­ний крик» рассказов (моды). Гребнева этих Содержание

Рассказы «В Одессе много моря, в Одессе мно-

го солнца, и вы увидите, что в Одес­се будут свои Мопассаны», - так сказал еще в голодные годы старый морской капитан - сотрудник одес­ской газеты «Моряк». Слова эти, обро­ненные в редакции за стаканом жид­кого морковного чая, оказались про­роческими. Не будем говорить о Мопассанах, но все же Одесса дала плеяду расных писателей и поэтов. Почти все они - ровесники по возрасту. В список имен этик писателей-одноле­ряд других писателей и поэтов. последнее время Одесса дала нам еще одного молодого писателя - Гри­гория Гребнева. Гребнев прошел су­ровую и трудную жизненную школу: от рабочего одесских судоремонтных мастерских до шисателя. Недавно в Гослитиздате вышла небольшая кни­га его рассказов «Потешный взвод». Прочитывая эти рассказы, сразу улавливаешь основное и чрезвычай­но редкое в нашей литературе свой­ство Гребнева - способность к смелой и неожиданной выдумке и крепкой сюжетности, Это не подражание Ген­ри, - это органическое и столь же своеобразное, как у Генри, видение мира. Жизнь для Гребнева слагается ряд то трогательных, то скупых по краскам новелл, кочец которых почти всегда раскрывает перед чи­тателем содержание этих новелл сов­сем по-новому и в совершенно новом качестве.

прек-Язык Гребнева прост, точен, но временами бывает сух и лишен кра­сок. Впечатление от всех рассказов остается такое, что написаны они од­ступлением» от темы, но рассказы теряют от этого часть живой кро­ви. Одесса, портовые грузчики, жизнь одесского дома предварительного зак­лючения, столь далекая от быта ста­рой тюрьмы, годы гражданской вой­ны, евреи-колхозники. Очень хорош рассказ «Удачный номер» о редакто­ре и сотрудниках тюремной стенной газеты. «Всюду жизнь» - хорош сво­ей бодростью, теплотой и весельем. В одном из рассказов Гребнев пи­шет о себе: «Мы выросли в обстанов­ке, где редко встречалась непосредст­венная человеческая сердечность». Путь Гребнева как писателя был то­же, к сожалению, почти лишен этой сердечности. A все мы прекрасно знаем, что ничто так не способствует развитию таланта, как пизнание сде­ланного, беспристрастная егс оценка и товарищеское внимание. К. ПАУСТОВСКИЙ

18

. м B-

-

b-

66 н я 

3-

Очерки Ванды Василевской, соб­раш ранные в к вкниге «Облик дня», тема­тически об единены в три основные пруппы. Первая, посвященная детст­ву и воспитанию пролетарской моло­дежи, могла бы иметь своим эпигра­фом: в буржуазной стране наука не для тех у кото «клеймо пролетария на челе». Вторая показывает суровую борьбу за существовение подростков многочисленных Анатолей, Анте­ков, Вероник, тщетно пытающихся спасти овон юные головы от крепкой и беспощадной колотуши«хозяи-тажа на»-сапожника, от свирепой руки «ба­рыни», от отишком доброго «бари­на». Для рабочего всегда готовы тюрьма с камерой-«тробом» для несо­вершеннолетних, свалка, где ютятся безработные. Все эти очерки связаны единым узлом с третьей, заключи­тельной частью книги - повестью об Анатоле, где раскрывается тема революционной борьбы рабочего клас­са с капитализмом. Самые мрачные картины юииги освещены отнем втой борьбы, и «Облик дня» в целом ос­тавляет ощущение бодрости, уверен­ности в окончательной победе про­летариата. Эмоциональность книги не ограни­чивается чувством сострадания к тем, кто обездолен в буржуазном ми­ре: Василевская видит, как «в из - еденных пылью глазах появляется

иногда блеск возмущения и протес­та», как «огонек злобы и ненависти» постепенно разгорается в революци­онное пламя. Этот идейный стержень придает книге художественную цельность. Со­временная польская действительность нашла в книге правдивое Любопытно сравнить Ванду Ва­симевскую с таким признанным ма­стером очерка, как Эгон Эрвин Киш. отражение. Киш - подлинный мастер репор­- организует материал под уг­лом зрения бойца-революционера. Характерный прием Киша нанизы­…вание фактов по принципу контрас­та. Он рассказывает о явлениях ост­ро, сатирически, противопоставляя их друг другу. У Василевской иная манера, сообщающая ее произведе­нию иоключительную эмоциональ­ность: она показывает события и лю­дей ноключительно сквозь призму восприятия действующих лиц. Тако­ва у нее и сцена в конторе по найму, Василевская устраняет себя, и все происходящее дает в восприятии Ве­роники, ваволнованно оледящей за ходом «найма». Так же создает она и образ центрального персонажа кни­ги - революционера Анатоля. Вот Анатоль появляется на трибуне. На него устремлены любящие взоры На­тальки, которой он кажется «орлом. с разметанными светлыми волосами, с глазами, блестящими, как пламя, бросающими всему миру свой дерз­кий вызов». На него смотрит мать, и «сердце ей громко кричит, что она для того только и жила, чтобы Ана­толь мог сегодня говорить адесь со

сцены, чтобы мог быть таким, как есть». Революционная борьба отра­жена также в эмоциональном вос­приятии матери. «Высоко над тол­пою светловолосая голова, Как зна­мн. И мать уже спокойна. Анатоль… Ей нет никакого дела до того, что вокруг трещат выстрелы… Резкий, решительный, повелевающий голос.в Горящие счастьем глаза. И тихо, со слезами благодарности на глазах, мать шепчет: «Не помешала, не отклони­ла, не отдалила великого часа». B. Василевская проходит хорошую школу: история матери Анатоля, ее образ безусловно созданы под непо­средственным влиянием романа М. Горького «Мать». Писательница называет «Сблик дня» повестью-репортажем, она ко­леблется еще в выборе формы, но склонность к сюжетной обработке ма­териала, очевидно преобладает у Ва­силевской над репортажем. В книге В. Василевской чувству­ется недооценка организованной си­лы пролетариата. Революционер Ана­толь еще одиночка, возвышающийся над окружающей его массой рабочих. Но В. Василевская призывает к со­циальной револющии, она выстушает против фашиема, и это тм более знаменательно, что писательница би­ографически связана о кругами са­новников Польши (ее отец - лич­ный друт Пилсудокого и один на правых вождей ППС). 3. ЕФИМОВА

.

66 солнца  Героика гражданской войны нено­черпаема, В этом еще раз убеждают партизанские рассказы Г. Таманского. Героями книги Г. Таманского явля­ются партизаны Черноморья, своими соевнми налетами подрывавшие тыл многих других произведений на эту тему, в этой книге борьба партизан изображена не как стихийное явле­ние. Г. Таманский сумел правдиво показать организующую роль и вли­яние большевистского подполья, под руководством которого рабоче-кресть­янские массы восставали и самоот­верженно боролись в белогвардейском тылу. бу-По авторскому признанию, «собы­тия и люди взяты такими, как были в действительности, с небольшими отступлениями». Однако в рассказах чувствуется особое пристрастие к не­обычайным подвитам партизан. Их отвага, удаль, риск - вот что прежде всего привлекает творческое внима­ние писателя, При этом не всегда со­блюдается художественный такт. В отдельных случаях, автор, желая при­дать своему повествованию особую занимательность, соблазняется деше­выми приключенческими ситуациями (например, сцена разоружения и пле­нения казачьего отряда одним Тара­нов», выслушав незатейливую повесть Сагайдака («Первый бой»). Вот на такое же наивно-восторженное отно­шение рассчитаны некоторые расска­зы самого Г. Таманского. Их фабуле уделено больше внимания, чем идей­ному содержанию. За внешними по­ступками героев не всегда можно рас­смотреть их внутренний мир. Именно этим об ясняется то, что образы пар­тизан показаны без утлубленного рас­крытия их чувств, настроений, мыс­

X 

От книги Гребнева остается впечат­ление, что втот писатель настолько полон сюжетами, настолько быстро они возникают в его воображении что самый процесс записывания этих сю­жетов является для него тормозом, некоей помехой. Отсюда, очевидно, скупость слов и некоторая схематич­ность отдельных рассказов. B Америке, в киноорганизациях существуют люди, носящие имя «вы­думщиков». Их мало. Их очень це­нят. Эти люди обладают столь живым воображением, что любую, самую при­митивную тему они умеют развернуть в захватывающий рассказ. Так, моло­дой Чехов при виде самой обыкно­венной вещи - пепельницы или тылки с керосином - получал толчок к неиссякаемой и веселой выдумке. Об этом невольно вспоминаешь, ког­да читаешь рассказы Гребнева.

Литература братских народов Гослитиздат выпускает ряд новых вниг писателей братских республик СССР. Среди них книги грузинских писателей: поэмы поэта-классика Важа Пшавела, повести и рассказы Эг. Ниношвили, классический роман «Первый шаг» писателя-реалиста Г. Церетели, книга стихов и поэм Т. Табидзе (в переводах Б. Пастерна­ка, Н. Тихонова и П. Антокольского), и сборник «Поэты советской Грузии» в переводе Б. Брика. С классической прозой Грузии русский читатель смо­жет познакомиться также по замеча­тельному роману Ал. Казбека «Отце­убийца». тельство выпускает сборник избран­ных пронзведений Ю. Яновского (романы «Всадники», «Четыре сабли», «Мастер корабля», стихи и др.), и новый роман II. Панча «Осада ночи». Из армянской литературы: рас­сказы К. Микаэляна - доре­волюционной жизни трудящихся Ар­мении и избранные стихи поэтз Г. Сарьяна. Из башкирской литерату­ры-роман А. Тагирова «Солдаты». Выпускаются также в переводах с тюркского языка-сборник «Песни ашута» М. Рафили и повесть Абуль­гасана «Мир рушится» Отдельным изданием выходит поэ-

 



Ванда Василевская. «Облик дня». Повесть-репортаж. Перевод с поль­ского E. Гонзало. ГИХЛ. М. 1935. Ц. 3 р. Тираж 10.000.

8 4 I.

Г. Гребнев. «П .«Потешный взвод». Гос­литиздат, 1985 г., 95 стр.

Из украинской литературы изда­ма Г. Лахути «Корона и знамя». иизм и натурализм в советоком ис­кусстве, настойчиво упоминалось имя Джойса. Упоминашие его было, конечно, не случайно. Что представляет собой Джойс? На эту тему уже неоднократно писали говорили, но почему-то из всех пи­саний и разговоров не сложилось женого представления о предмете спо­ра, которое можно было бы преподать всякому интересующемуся, вне зави­имости от пого, читал он «Улисса» али не читал. Два года тому назад, когда умер Андрей Белый, в «Известиях» был напечатан некролог, подписанный Б. Пильняком и еще несколькими ли­тераторами. Уже в первых строках некролог сообщал: «Джеймс Джойо для современной европейской лите­ратуры является вершиной мастерст­ва. Надо помнить, что Джеймс Джойс - ученик Андрея Белого». Нас интересуют оба эти утвержде­Джойс ни­ния, несмотря на то, что чему у Белого не учился.

 Весь этот безукоризненный меха­низм функционирует «сам по себе». композиции. Иллюзорное единство произведения, некоторая мистическая символика, о которой пишут коммен­таторы «Улиоса», лежит за преде­лами произведения. ваначай на 25-й странице, с железной неизбежностью получает отклик на 590-й. Если бы история литературы писа­лась в сослагательном наклонении, следовало бы сказать, что если бы Джойс не стал жертвой тления бур­жуазной культуры, он создал бы за­мечательные произведения живого искусства. Вранней автобиографической пове-лей. сти Джойса «Портрет художника в молодости», в которой показана Ир­пандия во-х годов, есть изображения ирландского политического кризиса, не имеющие равных в ирландской и жи-нглинской литературе. пас-Однако в дальнейшем Джойс по­шел по пути эстетского индивидуали­стического искусства. Он с порази­тельной настойчивостью обрывает не­многие нити, связывавшие его твор­чество о живой живнью, Циклопические усилия воображения и художественной воли, создавшие «Улисс», - трагедия расточительст­ва, характерная для современной бур­жуазной культуры в целом. напри-Никто, близко занимающийся про­блемами современной западной куль­туры, не может пройти мимо Джойса и «Улисса» «Улисс» - энциклопе­дия буржуазного декадано.Но пре­возносить «Улисо» призывать учиться у Джойса могут только лю­ди, зараженные буржуазным дека­дансом или совершенно извращенноГ. представляющие себе пути развития нашего искусства. бесплодно.партизанке «Улисе» выступает в качестве мощного фактора дальнейшего раз­ложения культуры. Можно с уверен­ностью сказать, что ни одному из пи­сателей Запада, учившихся у Джой­са, «Улисс» не помог увидеть мир, познать человека, осознать свое место и свои обязанности художника. Искусство Джойса Поэтому рост революционной куль­туры и искусства за рубежом сопро­вождается резкой критикой Джойса и джойсизма. A. СТАРЦЕВ  ализацией на вротических психозах. Выша я указывал, что Джойс идет на поклон к Блуму. Это не значит, что Джойс проникается восторгом пе­ред Блумом. Это значит, что Джойс зябающее животное и сводит чело­веческую жизнь к простым актам рождения, совокупления и смерти в их наиболее прозаическом содержа­нии. Джойс покоряется этому мнру, при­нимая его, как исключительный об­ект эстетической деятельности, одна­ко одновременно он стремится эман­сипироваться от него, отказывается учить его, улучшать его, общаться с ним. Лихорадочная формалистическая активность Джойса в «Улиссе» име­ет оправдание только в себе семой. Это есть пожная художественная ак­тивность, как бы компенсирующая совершенно пассивное отношение ху­дожника к изображаемому миру и отсутствне реального взаимодействия художественного произведения с знью. Об ективный смысл такого сивного отношения к действительно­сти заключается в примирении с нею, в эстетизации ее. Техника изображения в «Улиссе» необычайно разнообразна и является эклектическим продуктом формалист­ских исканий в западном искусстве начала XX в. Мир, показанный Джойсом, бесконечно деформирован, словно пересечен в продольном и по­перечном направлении плоскостями различной преломляющей силы, «Улисс», как явление художествен­ного стиля, уместно сравнивать в од­них частях с живописью Пикассо, в других - с живописью экспрессио­нистов и сюрреалистов. Композиция «Улисса» имеет абст­рактный характер; она равнодушна к содержжанию и часто от него неза­висима. Джойс может отронть нзо­бражение как музыкальную футу илн по принципу замедленной с емки, или каким-нибудь другим образом, мер, пародируя катехизис, все это безотносительно к конкретному мате­ринлу изображения, Внешняя хаотичность формальной структуры произведения скрывает строго проводимый, почти математи­ческий расчет. Взвешены и сосчи­таны цезуры и ассонансы. Каждая ассоциация, смысловая, звуковая, цве­товая, учтена и закреплена в контек­сте. Фраза, брошенная как бы не-

ДЖЕЙМС ДЖОЙС этих двух художников. Джойса и Бе­лого можно и следует сближать. Толь­ко формулировку взаимоотношения художников нужно изменить таким образом: Белого роднят с Джойсом те черты его творчества, которые харак­теризуют его, как художника распада и декаданса. Достаточно указать, что и «Петер­бург» и «Улисс» отмечены рассудоч­ным метафизическим нигилизмом; и в «Петербурге» и в «Улиссе» физиче­ский мир свободно восполняется «ас­тральным» миром, реальные время, пространство, причинность приносят­ся в жертву авторскому солипсизму; наконец, в обоих произведениях про­исходит деятельвый процесс форма­листического разложения композиции, сюжета и самого слова, как изобра­зительного средства литературы. Из сказанного следуют два вывода. Во-первых, искателям декадентского формализма мезачем далекс ходить и твердить: «Джойс, Джойс…». Дека­дентский формализм присутствует в своих сушественных элементах в творчестве Андрея Белого, и в ином сочетании - также существенных элементов, - в творчестве Велимира Хлебникава1). Нашей критике давно уже следовало разработать эту тему всерьез. И, рф-вторых, обрисованное соот­) р. настойчивые суб ективист­ские эксперименты Хлебникова со враденем: время вывертывается на­изн/анку в «Мирсконца»; совсем унич­тогвается в «Ка». «Ка ходит из снов в сны, пересекает время…, В столе­тдях располагается удобно, как в ка­чалке. Не так ли и сознание соединя­от времена вместе, как кресло и стулья гостиной». (В. Хлебников. Соб. произв. Т. IV, стр. 47). Реализация метафоры у Хлебникова развивается удивительной близости к опытам экспрессионистов и Джойса. «Само­витое» языкотворчество (поэтическая этимолотия, внутреннее склонение и т. п.) имеет полную парал­последнем произведении Джой-

лезному изображению одного дня в жизни Блума - в этом могла быть свифтовская сатирическая идея. Могла быть, но ев нет. Джойс «сводит сче­ты» с Блумом, облекая самый образ его об ектом формалистической В то же время он признает, что Блум хозяин жизни и не хочет протестовать против этого факта. «внутреннем монологе» у Джой­са нужно говорить в связи с фрей­дизмом. Как известно, Фрейд и его ученики выводили свою философию из недоверия к человеческому созна­нию. Они противополагали ему, как неполному или даже ложному выра­жению человека, мир «по ту сторо­ну» сознания: бессознательное и предсознательное. Сущность и двига­тельная сила этого мира «по ту сто­рону», сотласно Фрейду, - пол, вы­раженный индивидуально в тех или иных эротических комплексах. Связь Джойса с идеологической почвой, пи­тавшей фрейдизм, органична и силь­на. не-Блум показан у Джойса как невро­пат. Он - вместилище невыражен­ных желаний и поступков; его внеш­няя интеллектуальная и физическая активность ничтожна. Поэтому «внутренний монолог» Блума, отражающий его личность в полувысказанной, невысказанной, ед­ва зародившейся и еще только фор­мирующейся мысли, хоть и шит кое­где белыми нитками, не лишен смыс­ла. Это тягостный, однако же правдо­подобный этюд патологического соз­нания. Уже попытка воплотить теми же средствами поэта Стивена Дедалуса, второго героя «Улисса», показывает ограниченность метода, «Внутренний монолог» Стивена, в сознании кото­рого важную роль играют действен­ные идеологические мотивы, эстети­ческие, философские, социально-по­литические, дает читателю ощущение натянутой преднамеренности и недо­статочности. не помешало «школе им. Джей­мса Джойса» в западной литературе об явить «внутренний монолог» уни­версальным методом художественно­го изображения характера и превра­тить в своих произведениях жизнь людей всех социальных классов во все исторические эпохи - в нервно­психиатрическую клинику, со специ­

x

лированное и чрезвычайное и должно раосматриваться широко в историко­литературном плане, в плане дека­дентского вырождения и самоликви­дации буржуазного реализма прошло­го века. «Улисс» стоит как одна из послед­них вех в длинном, нисходящем ря­де, показывающем путь буржуазного романа. Д. Мирский в одной из своих ста­тей о западных формалистах провел прямую линию от Флобера через де­кадентов к Джойсу. Флобер разрешал свой конфликт с буржуваной дейст­вительностью, закрепляя ее поплую прозу в совершенной артистической форме Декаденты развили и канони­зировали этот принцип. Они «пре­творяли в легенду» всяческую пош­лость и грязь, эстетизируя ее и, на­конец, находя в ее изображении кое извращенное удовлетворение. «Флоберианство», как художествен­ный принцип, не следует, разумеет­ся, отожествлять о творчеством Фло­бера, имеющим замечательные реали­стические черты.



 

И все же сборник рассказов Г. Та­манского читается с большим вол­нением, И не только в силу остроты и новизны сюжетных положений, но главным образом потому, что в этой книге явственно слышится переклич­ка героического прошлого с не ме­нее героическим настоящим. Автор удачно использовал своеобразный композиционный прием: каждому из двенадцати своих партизанских рас­сказов он предпосылает краткую но­веллу с теми же героями, но пере­несенными в более позднюю, чаще со­временную, обстановку. Так, высту­пая на первом всесоюзном с езде кол­хозников-ударников, бывший парти­зан Алексей Рудой заявил: «Нам дорог наш колхоз, потому что дорого он нам достался. За него мы проли­вали кровь в партизанских боях». И вот вслед за своим героем автор вспо­минает об этих славных легендарных боях («Первый бой»). Вот девушка Рая сообщает своей матери -- бывшей -- об окончании школы на «отлично». И вслед за этим автор рассказывает увлекательную историю рождения Раи в боевых условиях партизанщины, о героичеоких подви­гах ее родителей. В каждом рассказе Г. Таманского «сегодия» наломинает «вчера» и наоборот. При таком сопо­ставлении героическое прошлое ста­новится ближе, дороже и понятнее. П. БЕРЕЗОВ.

Является ли Джойс центральной ригурой в современной европейской питературе? На этот вопрос нужно от­етить отрицатально, Джойо является павой современной литературы бур­уазного декаданса. Это бесспорно. вЕсли не видеть в зарубежной куль­Пе ничего, кроме распада идеологии я тодствующих классов, то фигура энойса может действительно закры­стть весь горизонт. Такая картина не теет ничего общего с действитель­этсты: достаточно вспомнить париж­крий конгресс защиты культуры. сосли далее считать, что тидающие­co ми произведения буржуазиого дека­онса есть эстетические вершины со­квеменного искусства, то естественен петвод, учиться, то утавая аго социда­стического чел вал­в слова лель в как художник, в другой среде и са «Работа движется». 

В «Улиссе» важно выделить три момента: a) образ Блума - главного героя произведения, б) широко применямый Джойсом метод косвенной характеристики че­рез «впутренний монолог», т. е. за­крепленный поток мыслей персона­жа, и в) формалистическую композицию. Влум - пошлый буржуазный ме­щанин, не злонамеренный и даже не глупый, но ничтожно мелкий в сво­их помыслах, желаниях, идеях. Мир Эммы Бовари стал за пятьдесят лет еще более грязным и мизерабельным, протух и затянулся плесенью. Движе-Это ние в нем почти прекратилось и све­лось к какому-то гнусному копоше­нию. Если применить стандарт Воз­рождения или даже критического ре­ализма Бальзака - Стендаля, то Блума едва ли можно признать чело­веком; это --ракеобразное. Посвятить громадный том скрупу­

 

Тамансний. «До восхода солица». Партизанские рассказы, Издво «Со­ветокий писатель», М. 1935 г., стр. 163, цена 1 р. 75 в.