3

литературная газета № 20 (583) НА СОБРАНИИ 31 a р т a ОБЩЕМОСКОВСКОМ ПИСАТЕЛЕЙ

НА СОБРАНИИ ЛЕНИНГРАДСКИХ ПИСАТЕЛЕЙ герой его книти вовсе не революцио­нер Рылеев, написанныйавтором бледно, а бодрый смех и бодрая уве­ренность, что всем этим отрицатель­ным явлениям приходит конец. На собрании выступили также тт Ландау (стахановец завода «Электро­сила»), Ю. Берзин и Р. Мессер. - Судя по первой части романа Ю. Тынянова «Пушкин», - говорит т. Мессер, - эта книга знаменует от­ход писателя отформалистических позиций «Восковой персоны». Мессер разбирает и «Голубую книгу», по­лемизируя здесь с высказываниями об этой книге К. Зелинского. Она останавливается на романе «Казан­ская помещица» О. Форш и на ез же сценарии «Пугачевщина» и на­конец говорит о романе Ю. Герма­на «Наши знакомые», отмечая прин­ципиальную важность этого романа. Несколько слов надо сказать о вы­ступлении Г. Мирошниченко, с ко­торого, собственно, и началось тре­тье собрание. Только безответствен­ным отношепием ксвоемуслову, полным неуважением к аудитории мо­жно об яснить его речь. Говорил он о детской литературе, почти не на­шедшей отражения в дискуссии Но что и как говорил? Мирошниченко «открыл», что в одной книжке «фор­мализм и натурализм привели автора к особым законам для общества и животных» (очевидно, речь идет об антропоморфизме, но при чем тут формализм?), в другой книжке автор «идеализирует поступки и дейст­вия… птиц (!)», в третьей - авторза­ставляет своего героя, Мурзука, совер­шать неблаговидные поступки: «бро­саться на милиционеров и действо­вать против председателя сельсове­T8», Кто же такой этот Мурзук? Рысь! Не речь, а какой-то плохой анекдот, * От собственного корреспондента «Литературной газеты» На третьем собрании выступил Б. Лавренев. Он предупредил, что будет выступать «резко и смело». Но даже это предупреждение не мо­жет оправдать слишком уж «смелого» ааявления Б. Лавренева, что марк­систской критики у нас нет. Мы зна­ем, наша критика не всегда умеет во-время заметить и обобщить те или ипые явления в литературе и искус­стре, не всегда дает этим явлениям правильную оценку. У критиков есть серьезные ошибки, Но, говоря об ошибках критики, Б. Лавренев при­ходит к такому выводу: «История нашей критики распада­ется на два периода: первый - это пернод подлинной марксистской кри­тики, и второй период - когда кри­тика не имеет права называться марксистской (!)». Чем отличается это огульное оха­ивание работников нашей критики от аналогичных выступлений, осуж­денных уже на московской дискус­сии? Б. Лавренев попытался также го­ворить о романтизме, формализме и натурализме. Но из этих попыток ничего вразумительного не получи­лось. Нельзя же считать, что понятие натурализма становится ясным, когда о нем говорят в таком стиле: «Нату­рализм­это смердяновсное любова­ние деталями быта». Спорным надо считать тезис Б. Лавренева о «сред­ней литературе». Мы не представляем себе различия между средней литературой и пос­редственным искусством, оценка ко­торому была дана партией и пра­вительством в постановлении о так называемом МХТ II. Можно и нуж­но говорить о том, что наши изда­тельства плохо работают с писате­лями. Б. Лавренев критикует поли­тику издательств только по отноше­нию к так называемому «писателю­середняку», автору «средней, доброт­ной, грамотной книжки». Но почему думает Б. Лавренев, что огромные пласты новых читателей надо приоб­щать к литературе через посредст­венную, серую книгу? И можно ли забыть рассказ кузнеца Бусытина на всесоюзном совещании стахановцев в Кремле о том, что именно Пушкин приобщил его к художественной ли­тературе? Полемикой с Б. Лавреневым нача­ла свою содержательную речь А. Бе­скина. Наша критика, - говорит т. Бескина, - не сделала того, что она должна была сделать. Писатель ждет, Новые с борники Маяковского Одновременно с трехтомником Мая­ковского Гослитиздат выпускает два новых сборника произведений поэта: «Туда и В сборнике «Маяковский издевает­ся» собраны сатирические стихи поэта 1915-1930 гг. Здесь читатель найдет сатирические «гимны» печа­обратно» и «Маяковский улыбается, Маяковский смеется, Мая­ковский издевается». Первый сборник состои из отделов: «Латвия, Герма­ния, Франция 1922-1924 гг.», «Па­риж», «Испания, Гаванна, Мексика, Америка 1925-1926 гг.»; «Польша, Чехословакия, Франция 1927 - 1929 тоды». Заключает сборник статья по­эта «Мое открытие Америки». тавшиеся в «Новом сатириконе» 1915--1916 гг., и стихи последних лет, печатавшиеся в «Комсомольской правде», «Крокодиле» и «Чудаке» Редакция текста и примечания В. Катаняна. Предисловие О. М. Брика.  теория уже разбита, то Б. Лавреневу  следовало бы знать, что әту форма­листическую теорию била и добивала именно марксистская критика. Наша критика недостаточно широ­ко ставит перед писателями большие проблемы литературы. Но следует вспомнить и то, что удалось сделать критике в этом отношении, Разве не поставили ленинградские критики проблему. героя? Показ положитель­ного героя - огромный вопрос для наших писателей, они стали подхо­дить к этой трудной задаче, но раз­решают ее не всегда удачно, Это свое утверждение А, Бескина иллюстрирует примерами из романов К. Федина «Похищение Европы» и И. Эренбурга «Не переводя дыхания». Она останавливается далее на вопро­сах литературной формы и формаль­ного новаторства. - Форма, - говорит она, - су­ществует в литературе как активный элемент, как элемент, действующий на содержание и зачастую видоизме­няющий его. Литература является искусством слова, искусством смые­ловым, поэтому в ней редко встреча­ются такие проявления формализма, как самоцельная игра формы, кото­рую мы часто видим визобразитель­ном искусстве. В нашей литературе мало произведений, которые предста­вляют собой самоцельную игру при­емами: отдельные вещи В. Шкловско­го, ранняя проза В. Каверина, Н. Ти­хонова («Рискованный человек»). Ча­ще мы встречаемся с явлениями, когда литературная форма оказывает­ся тем барьером, о который разбива­ются замыслы художника. Случается так, что несоответствующая содержа­нию формы с едает замысел худож­ника. Поиски формы, которая соответст­вовала бы содержанию, - важный процесс в нашей литературе. И борь­ба с формализмом, как известно, не означает отказа от новаторства. От­рицание новаторства чуждо маркси­стской критике, наоборот, полный от­каз от новаторства заключается в формалистической теории о том, существуют заранее данные традици­онные формы, которые надо разыс­кать и наполнить содержанием. В этой связи А. Бескина останав­ливается на «Голубой книге» М. Зо­щенко. Она говорит о трудной зада­че, стоящей перед сатириком, кото­рый не хочет ограничиться только изображением отрицательных сторон  

Первым выступил на заключитель­бок» явно ошибочна, особенно когда ном собрании московских писателей B. Лидин. Писатель искренне признает неудач­ность своего романа «Сын». В нем нет «живой пульсации» жизни. Поло­жения не спасло то обстоятельство, что на помощь пришел «профессио­пал» и «рукой, не лишенной опыта», пытался кое-какие места литературно подкрасить. В связи со своей неудачей Лидин поднимает принципиальной важности вопрос - о творческой дружбе, о то­варищеской помощи, о честной кри­тике еще до напечатания произведе­нля. Ведь писатель не контрабанд­ным путем протаскивает овою книту, не тайком подсовывает ее читателю; ведь год-полтора уходит на писание произведения, затем следует ряд «ин­станций»: редакция журнала, изда­тельство и т. д. Почему же не на­ладить дело так, чтобы писатель овое­временно получил серьезную оценку своего труда, чтобы своевременно бы­ла пресечена самая возможность по­явления в свет неудавшегося произ­ведения? Выступление следующего оратора, Ив. Катаева, - безусловно, один из итереснейших моментов всей дискус­сии. Попытка Катаева рассмотреть творчество ряда советских прозаиков с позиций народного демократическо­то искусства представляет собой боль­шой интерес. В частности, запомина­ется характеристика, данная Катае­вым творчеству Шолохова, в книгах которого, как он констатирует, «вдруг как бы вспыхнула и осветилась боль­шая область народной жизни в годы первого тура войн и революций». Очень содержательны также сужде­ния Катаева о Фадееве, Алексее Тол­отом, Пришвине, Малышкине, Васи­лии Гросомане, Вс. Лебедеве, и ряде других писателей, в творчестве кото­рых в разной степени, конечно, «за­печатлены чувства, свойственные мил­лионам, что и создает самую трекрас­ную поэзию в мире - поэзию демо­кратии». Катаев подвергает резкой критике речь Олеши на дискуссии, речь «ще­гольскую и фальшивую», показываю­взрастивший у себя за эти тоды ни зерна гражданственности, ти не воспи­тавший в себе настоящего, боевого об­щественного духа». онното переворота ,в годы граждан­ской войны. Но выдвинутая т. Виш­невским «теория закономерности оши­речь идет о воспитании нашей лите­ратурной молодежи. После речи т. Киршона, давшей мало нового по сравнению о тем, что было уже сказано на предыдущих собраниях, с заключительными реча­ми выступили тт. А. Щербаков и В. Ставский. Оба они подчеркнули, что реальным результатом дискуссии, обсуждения статей «Правды» должна явиться коренная перестройка союза советских писателей. - Многие прежние формы работы отжили, - говорит т. Щербаков, и их надо по-большевистски отбро­сить. A. Щербаков приводит факты, в ове­те которых особонно ярко выступает пеобходимость повысить ответствен­ность правления ССП за каждое зве­по, играющее роль в процессе созда­ния и выпуска книт, Правление дол­жно отвечать за работу журналов, за практику редакционно-издательского аппарата, за деятельность секций со­юза, которые еще далеко не являются творческими цептрами. A. Щербаков останавливается так­же на отдельных выступлениях, не всегда правильно ориентировавших аудиторию. В частности он полеми­зирует с заявлением И. Бабеля о том, что массовому читателю нужно «сна­чала» дать простую и понятную ли­тературу. Это заявление Бабеля пе­рекликается высказываниями тт. Серебрянского и Альтмана о том, что существует некий разрыв между по­литическим и эстетическим сознанием советското читателя. Это - непра­вильное утверждение,заявляеттов. Щербаков, - наш читатель требует книг полноценных, высококачествен­ных, без всяких блатотворительных «скидок». Это, конечно, не значит, что художники должны отказаться от задачи руководить эстетическим вос­питанием масс. Но не следует ни на минуту забывать, что и художник в свою очередь может и должен кое­чому у этих масс поучиться… Дискуссия закончена. При всех своих недостатках она, как правильно констатировал перед закрытием ва­ключительного собрания т. Ставский, заставила писательскую среду осо­- Мы как оргашизация до сих пор жили и работали не так, как нужно, и что жить так дальше нельзя. лосу работы, когда придется не про­износить хорошие речи, а «голосо­вать книгами».

картина «Заклю­ченные» по сценарию Н. Погодина. На снимне: засл, арт, респ. Ча­бан в роли «большого начальника». ПЕЧАТЬ АНГЛО-АМЕРИКАНСКАЯ

КНИГЕ «БЕЛОМОРСТРО й»   Выпущенная недавно на англий­ском языке - в Англии и в США - книга о Беломорско-Балтийском ка­пале им. Сталина *) обратила на се­бя внимание крупнейших английских и американских органов печати, по­местивших о ней подробные рецен­зии с изложением содержания, а так­же истории и метода ее написания. Реакционные газеты, конечно, не мотли обойтись без клеветнических выпадов против книги, рекомендуя не верить в правдивость ее повест­вования. Но наряду с клеветнически­ми рецензиями многие весьма влия­тельные органы печати дают пра­вильную и положительную оценку книги. Литературное приложение к «Тайм­су» пишет в отзыве: «Сталинский план сооружения Беломорканала был вещью, имевшей целью одновремен­ное создание другого канала - пси­хологического. Он мог привлечь тыся­чи недовольных мужчин и женщин к этой работе; он мог поселить, одеть и накормить их; он мог снабдить их орудиями и материалами. Но мог ли он заставить их работать? Собрав эту разнородную массу человеческой нергии, - враждебной, недисципли­нированной, опасно буйной, … он ставил своей задачей направить эту энергию по определенному руслу. Лишь путем создания стремительно­этих людей нельзя было заставить работать; их можно было лишь убе­Аить но строктельство катала могто парадлельного опыта:рращения парелкелького бныт повралнонкя индивидуалистической в дружно­коллективную». «Ньюкастл Ивнинг Кроникл» так­же подчеркивает, что «рассказ о со­оружении Беломорского канала мо­жет быть поставлен рядом с исто­рией постройки Суэцкого и ского каналов». «Право, пишет газета, - это урок для тех стран, ко­торые все еще плетутся в хвосте подлинной тюремной реформы. И это поразительный пример того превра­щения, которого можно добиться от преступников, если только усвоить правильный метод»… Панамгенева, «Ньюс Крониил» (Лондон) говорит о двух основных впечатлениях от книги. «Первое впечатление: контрреволю­ционный саботаж был более значи­тельным фактором, чем предтолагали, Еще до недавнего времени советско­*) Книга вышла в переводе, сде­ланном в Москве «Литературным атентством», с предисловием англий­ской писательницы Эллис. му правительству приходилось стал­киваться с многочисленными круп­ными вредительскими действиями, ко­торые если не являлись прямой угро­зой строю, то во всяком случае могли существенно замедлить ход промыш­ленного развития страны. Второе впечатление: захватывающие жизне­описания уясняют, что советскому го­сударству удалось в значительной ме… ре изменить отношение к труду. Мо­жно по правде сказать, что труд в СССР стал для миллионов людей «делом чести, делом славы, делом до­блести и геройства». «Помимо того факта, - читаем да­лее в «Ньюс-Кроникл», - что Мак­сим Горький (редактор книги) не из тех, кто может поставить свое имя под колоссальной ложью, рассказы заключенных носят отпечаток прав­дивости; они беспристрастны в опи­салии друтих людей, как беспри­страстны и к самим себе». «Нью-Йорк Таймс» подчеркивает, что «калал имеет несомненно огром­ное значение для Советокого Союза, как в мирное время, так и во время войны. Это означает, что рыба и лес из Беломорской области дойдут до Ленинграда и центральной России в юратчайший срок, без опасения быть задержанными в Балтийском море. Это означает, что пространства Каре­шии станут доступными культуре. Но «Нью-Йорк Геральд Трибюн»  в большой статве о нните останавлиа­ется на мастерстве ее тридцати четы­рек автороп. «Эта книга, - заявляет критик, - является пропагандой, так же, как и всякий материал, исходящий от лю­бого правительства, есть пропатанда, Вы это помните, и все же вы взвол­нованы. Не потому ли, что та же Россия, которая создала Чехова, Тур­Достоевского и Горького, со­здала и эту книгу, столь красочную и человечную, свидетельствующую о мастерстве ее авторов?»… «Расска­зывая историю «Беломора», эпопею о скалах, земле и воде, авторы гово­рят и о людях. Сотни их глядят на нас со страниц книги, один не похож на другого, у каждого своя пробле­ма, каждый - продукт своего прош­лого, каждый проявляет свою инди­видуальность в том, как он отклика­ется на охвативщую всех идею. Здесь запах снега и земли, скал и дина­мита, запах человеческого пота и бань, борща и котлет, дыма и само­варов. Здесь тяжесть труда, неуря­дицы, провалы и победы. Здесь юмор и трагедия, жестокость и трусость, низость и героизм. Беломорский ка­нал - закончен. Советский Союз горд им».

На четвертом собрании, 3 апреля, выступили т. Майзель, говоривший о «средних произведениях» писателей чтоименем, и т. Олейников, коснув­шийся проявления формализма в детской литературе. Оратор указал также на отход группы писателей от старого Детгиза в результате непра­вильной работы его с авторами. С содержательной речью выступил М. Серебрянский (Москва). В дискуссии приняли также уча­стие: Н. Чуковский, Н. Никитин, Лук­

Продолжение дискуссии 5 апреля. Б. РЕСТ.

РАССКАЗ

ЛУЧШИЙ

КОНКУРС ГОСЛИТИЗДАТА

ли слабо отражены. Большое вни­мание уделяют начинающие писате­ли темам материнства, дружбы. Мно­гие произведения посвящены выкор­чевыванию корней капитализма из сознания людей: ревности, чувства собственности и т. п. Как правило, форма рассказов про­ста. Конкурс выявил немало очень способных новеллистов, из которых нужно назвать преподавателя лите­ратуры одной из московских школ т. Альберта. В письме, адресованном жюри, он пишет: «Я на уроках часто говорю ребятам, что хороших писателей ма­ло. Талантливым писателем нужно родиться. Но каждый культурный че­ловек может и должен написать хо­роший рассказ». Свои слова т. Аль­берт практически доказал: его «Раке­та» - одно из лучших произведений, присланных на конкурс. Результаты конкурса будут об - явлены в середине апреля. ,С У Д Б Б Ак А. СЕЛИВАНОВСКИЙ

617 рассказов со всех концов на­шей страны - из Владивостока, Ингушетии, Алдана, Татарии, Уз­бекистана, Тифлиса, Минска, Киева и т. д. - прислали на конкурс Гос­литиздата начинающие авторы - ра­бочие, колхозники, педагоги, учащие­ся. Жюри конкурса - Вс. Иванов, A. Караваева, Н. Ляшко, А. Митрофа­нов, П Павленко, А. Новиков-Прибой - отобрало для нашечатания в спе­циальном литературно-художествен­ном сборнике 50 лучших рассказов. Десять из них будут премирова­ны. Присланные на конкуро произведе­ния, по словам членов жюри, воочию убеждают, какой богатой, счастливой жизнью живет страна, Разнообразна тематика рассказов. Широкое освещение получили темы, которые в предыдущих конкурсах или совсем не затрагивались или бы-

Недавно общественность Харькова отметипа 40-петний юбилей рабо­ты на культурном фронте М. И. Румницкой - зам. директора го­сударственной библиотеки им. Ко роленко. На снимке: М. И. Румницкая об  ясняет молодым работницам техни­ку разб ора книг.  ны в различной художественной со подчиненности. «Судьба» в целом - это хроника строительства. День за днем, месяц за месяцем, этап за эта­пом наблюдает Авдеенко, как соз­дается Железногорский гигант. Лишь Макоим, Микола и два-три второсте­пенных персонажа-образы, которые обладают самостоятельным художе­ственным движением в этой хронике. Очерк все время вторгается в «Судь бу». Вспоминаются хорошие очерко­вые книги, например книга Франк­фурта о том, как создавался Куз­нецк. Но то, что хорошо в очерке, плохо в романе. Стремление к хро­никальной полноте изложения не­редко ведет к сбивчивоститона, беглому перечислению деталей, к ка­талогизаторству. «Не прибывали поезда, остановлен­ные в степи заносами. В столовых иссякали продукты. Кормили жидким супом. Второе подавалбез гарни­ра. Ужины были отменены»,-такими перечислениями заполнены странн­цы и десятки страниц в «Судьбе». Пелая глана о стронтелиишве лоти­ны построена как хроникальная за пись дней: «Прошел десятый день»… «Двадцатый день»… «Тридцатый день»… Роман о семье Максима все время борется с хроникой о строп­тельстве. Так что же, следовательно: можно ли назвать «Судьбу» удачей Авдеен­ко?… И да и нет! Нет, - потому что очень неровен роман, много в нем провалов, в беопорядке толкущихся фигур, слезливого сентиментализма, ходульности, Да, - потому что об­раз Максима, которыыудался Авде енко, оправдывает его работу. Да, потому что талантливость автора ока­зывается и здесь, и сквозь тусклую оболочку хроникальности прорывают­ся и романтическая интонация и су­ровая реалистичность письма, кото­рые можно было уже распознать в в романе «Я люблю». Да, - потому что в «Судьбе» совершонтрудный для Авдеенко переход от автобиогра­фин к об ективированному образу. поэтому книга найдет своего внима­тельного читателя-Максима и чи тателя-Миколу, которым она от­ветит на многие волнующие их во­просы. А дальнейшее? Оно зависит от са­мого Авдеенко, от того, сделает он постоянные напоминания . о писательской учебе и за мечательное обращение академи Павлова к молодым научным рас никам основой всей своей литерату ной забетм. роями «Судьбы», с вожаками строи­тельства, политическими руководите­лями, коммунистами, кадровыми про­летариями? Здесь мы переходим к глубоким недостаткам романа. Вот коммунист Сторожилов, ему уделено много места, он - один из важней­ших персонажей «Судьбы». Но на­околько менее выразителен он, чем, апример, Степан Недоля, хозяйст­венный мужичок, о котором говорит­ся только вскользь! Вот сталевар Ги­тара, тоже один из заметных пер­сонажей, кадровый рабочий, комму­нист: его образ построен на механи­ческом сочетании знтузиазма и болт­ливости. Начальник строительства Хлебников, секретарь парткома Ка­ро, инженер-коммунист Корабельни­ков - все это образы, задуманные как нельзя более правильно, но - бесплотные, отвлеченные, лишенные внутреннего движения, «социологиче­ские схемы». Чтобы хоть несколько оживить сво­их героев, Авдеенко заставляет их проявлять безудержный сентимента­лизм, прыгать, прижимать руки к сердцу, плакать, Это море сентимен­тализма захлестывает даже Миколу и Максима. Точно так же беопютными схема­ми оказались в «Судьбе» и ииженер Серебряный, порывающий с вреди­телями, и представители классово враждебного лагеря: инженер Брыз­галовский или Шаховский, бывший помещик и офицер, а ныне … вем­лекоп на строительстве. Удачные эпизоды и страницы … например, приезд Серго Орджоникид­ве в Железногорок - за пределами основной линии Максима, как прави­о, являются исключениями. В чем же тут дело? Как возникают столь явные противоречия в «Судьбе» меж­ду конкретностью образа Максима и бесплотностью образа Каро или меж­ду верным авторским замыслом Ка­ро и слабостью художественного во­площения этого замысла? Очевидно, деятельность, поступки, мысли и чув­ства людей, подобных Каро, еще не стали внутренним, суб ективным опытом писателя. Очевидно, те боль­шле проблемы, которые должны ха­рактеризовать высокий интеллекту­альный уровень Хлебникова или Ка­ро, восприняты Авдеенко в наибо­лее общих, самых схематичных ово­их очертаниях. И эти недостатки ста­новятся тем более очевидными, что бо-Авдеенко лишь учится мастерству.Горького По типу своему «Судьба», вопреки авторскому замыслу, вовсе не роман, в котором свободно развивается ос­новная идея и различные образы да

на свои бугристые ладони и снова пе­но, ежедневно, ежечасно, стихийно и Эта двойственность в положении Максима и об ясняет все дальнейшее развитие его линии в «Судьбе». в массовом масштабе В начале пя­тилетки, уже ставший зажиточным и мечтавший о пути Щуки, Максим был одним из тех, на кого надея­лось кулачество, надеялся капита­лизм. Но в то же время всю жизнь проведший в бедности, труженик Максим при всей своей темноте и полной зависимости от «родителя»,- крестьянин, действительные интере­сы которого враждебны буржуазии и капитализму. Что ты, Максим? Чуешь бьется сердце? - Слышу, Мак­сим Пантелеевич… слышу, - сибо, Сторож, спасибо!» - Так за­канчивается романразговором ударника Максима с коммунистом Сторожиловым, Ведя Максима по пу­батра-к му разговору, Авдеенко мог не раз сорваться на сусальный штами, при­орную безжнале схему. Многие наши романы «о стро­ительствах» поточно стандартны в своих сюжетных основах, психологи­ческих мотивировках и деталях, Что может быть, казалось бы, стандартнее образа сезонника,на строительстве превращающегося в ударника? Но образ Мансима - ус­пех Авдаенко, Максим - герой, ко­торого он особенно хорошо понимает, чувствует и наглядно представляет во всех его жизненных связях. Авдеен­ко тонко передал противоречивость психологических процессов, которые пршвели Масима к ударничеству в котлованах Максим нашел ту же зем­лю, на которой прожил в приазов­ских хуторах весь свой век. Но там, в Приазовыи, он работал на себя. А адесь Смысл работ от него скрыт. Он глядел на мир со дна ккоткована, не пытаясь выбраться оттуда, под­нятьоя выше, он чувствовал себя ли­шенным всего, лишенным судьбы, ли­шенным жизненных перспектив. Но вот из Сибири в Железногорск приехала бритада лучших спроите­лей подписать договор на соревно­вание. В их числе был Москалев, орденоносец и первый землекош. Уви­дев его, «Максим ахнул. Этот кри­воногий мужик имеет орден? Первый в мире землекоп? Брехня, неправда! С острым любопытством расоматри­вал он его руки. По крупным трещи­нам на ладонях, по черным и сухим ногтям Максим узнал в нем челове­ка от сохи. Внимательно посмотрел ревел взгляд на руки землекопа. Не за что ему орден и разные звания. Такой же черствый, як и я. Ошибка вышла». Для того чтобы Максим кровно понял суть социалистическо­го труда, нужно было для начала - в новых условиях - оживить в нем личный интерес, - такова диалекти­ка его развития! Для того чтобы Ма­ксим превратился в советского чело­века, нужно было ему понять, что «орден и разные звания» добывают­ся трудом и что это доступно каж­дому труженику, в том числе и ему, землекопу. В Мажсиме пробуждают­ся оперва зависть, потом жадность к славе и деньгам, наконец - чувство Ссобственного достоинства. От тупого равнодушия и одинокой тоски к чув­ству радости, от покорности перед Шукой - к разрыву с ним, от рас­пада семьи - к новому ее собира­нию, от собственнической жадности - коллективному, осознанному труду, от потузвериного состояния - к со­стоянию подлинно человеческому, - это движение не навизано извне, а дано как внутреннее развитие обра­за. Образом Максима Авдеенко подни­мает большие пласты общественно­понхологического материала. Максим - не герой авантарда, Но это - представитель тех миллион­ных масс, которые пятилетка подня­ла до уровня подлинно человеческой жизни. Через образ Максима в лите­ратуру входит терой, ранее в ней от­сутствовавший. Среду, прямо или косвенно связал­ную с крестьянством, Авдеенко зор­ко видит и хорошо понимает. Поэто­му так выразительпы в «Судьбе» эпизоды и детали, имеющие отноше­ние к Максиму, к его семье, к се­вонникам вообще. Особо следует ска­зать об образе Миколы, младшего сына Максима, к Миколе автор пи­тает особое, любовное пристрастие. В Миколе есть много черт, роднящих его с Колей Ржановым из «Дня вто­рогоз Ильи Эренбурга: та же све­жесть восприятия мира, та же непо­средственность чувства, то же жад­ное познание жизни. Но Авдеенко, изобразив жадное «путешественничество» Миколы, не сумел обнаружить в нем, в ето от­ношении к людям, в его любви и дружбе действительно растущее гатство и тлубину сознания, которые свойственны людям социализма, вро­де Ржанова или Миколы. Как же обстоит дело с другими ге-

У нас есть произведения литерату­романа, сильного там, где речь идет о ры, значение которых не умаляется от того, что они написаны авторами одной книги, которые не мотут и не смогут выйли за пределы овоей ав­тобиографии, У нас есть белдетристи­чески изложенные произведения, по­литическое и культурно-воспитатель­ное значение которых огромно, хотя они не могут быть названы произве­дениями искусства. Роман «Я люб­лю» сохранил бы все овое значение даже в том случае, если бы Авдеен­ко и не ставил перед собою иикаких собственно художественных задач. Но первый роман и об ективно и по замыслу автора был больше, чем до­кумент или исповедь. Во втором романе Авдеенко поста­вил перед собой задачу преодолеть узость автобнографических рамок, пе­рейти от образа оубективно-эмпири­ческого к образу об ективированному, Такой переход обычно очень труден для тех, кто литературную работу на­чинает с автобнографин. Для тех, кто нс имеет неуклонно расширяющейся культурной базы и не владеет куль­турой литературного труда, такой пе­реход вдвойне затруднен, Эти заме­чания нужно иметь в виду при ана­тизе второго романа Авдеенко - «Судьба» *). Замысел «Судьбы» не раз подвер­гался существенным уточнениям и изменениям, Оледами различных ва­риантов замысла испещрен оконча­тельный ее текот. Первоначально ро­ман назывался «Столица». Авдеен­ко хотел создать художественную историю Магнитогорока (в романе - Железногорска) как историю пятилет­ки, Такой вамысел был слишком сло­жен и труден, он был, естественно, не под силу Авдеенко, который от не­го отказался, сузив рамки романа до исторни семьи Максима Недоли. Он поступил правильно, ибо сама по се­бе тема Максима заполняет роман. Однажо невытравимые следы «сто­личной» томы остались в «Судьбе». Здесь кроетсл одна из причин идей­ной и художественной неровности Напечатан в №№ 11 и 12 «Ок­тября» за 1935 г.; вскоре выходит отдельным изданием в Гослитизлате. Максиме, его семье и его окружении, и ослабевающето там, где в действие встушают иные персонажи. В конце лета 1929 года, тода ве­ликого перелома, крестьянин одного из приазовских хуторов, Максим Не­доля, распродал свое имущество и в поисках новой работы и новой судь­бы выехал с семьей куда даза ля-як дят Он не был кулаком. Но всю свою жизнь он был подкулачником, потому что зависел от своего «роди­теля», Романа Щуки, брата жены, ку­лака. В то же время всю жизнь он был неудачником, «недолей», ком и полубатракм; в 1929 году при поддержке Щуки неожиданно для себя стал зажиточным ховяином. «Летней глухой ночью 1929 года, накануне престольного праздника, Макоим, вернувшись с ярмарки, по­ложил под подушку двадцать пять хрустящих червонцев, вырученных от продажи пары выхоженных телят и воза пшеницы, Заснул, думая о но­вом доме. Перед рассветом ему при­снилась волосатая, с птичьими пере­понками рука. Она кривыми ногтя­ми, как ножом, вырезала карман и вместе с лоскутом кожи забрала деньи. Максим проснулся, мокрый и дрожащий. Достал теплый тугой узе­лок, прижал к груди. Рядом сопе­ла жена. Он тронул ее прохладное мяткое плечо: - Марфа, Махора! - она тяжело повернулась во оне, но не ответила. Максим, сбросив ло­скутное одеяло, босыми ногами по вемляному полу пробралоя к сине­ватому свету окна. На хуторской ули­це выли собаки. В болотных камы­шах кричали лягушки. Запоздало воходил узкий обломок желтого, вы­щербленного месяца.Переливалась бледным неживым блеском предут­ренняя звезда»… Так начинается действие в «Судь­бе». Максим бежит ииз хутора потому, что оттуда же, боясь раскулачивания, бежит Роман Щука, его постоянная опора и «родитель», без которого он собе не мыслит собственного оущест­вования. Ленин говорил о силе мел­кого производства, которая рожда­ет капитализм и буожуазию постоян-

За последние годы, пожалуй, ни одно из произведений молодых совет­ских писателей не имело такого мол­ниеносното и безоговорочного успе­ха, как «Я люблю» Александра Ав­деенко, Напечатанный первоначаль­но в 1983 году в альманахе «Год 16-й», роман этот породил десятки тысяч откликов, - его обсуждали на сотнях читательских конференций, его зачитывали до дыр, о нем пи­салось в многочисленных критиче­ских стат статьях, его переиздавали де­сятки раз в СССР и за рубежом. В то время - три года тому на­зад - автор был ашинистом на ца­ровозе Магнитогорокого вавода. То, что он написал в романе «Я люблю», илоавтобнографической правдой. Да, все так и быо: Донбасе, Маке­евка, распад семьи, беспризорниче­ство, завод. Изменены только неко­торые, порою существенные, дета­ли. Авдеенко приложил к рукописи «лекларацию», в которой писал: «Я, Александр Авдеенко, внук Никано­ра и сын Остапа»… Декларация бы­ла не нужна, ее выбросили из тек­ста, текст говорил сам за себя. Едва закончив «Я люблю», Авде­енко тринялся за второй роман, над которым он работал последние два с половиной года. Такой прямой пе­реход, без паузы, без спокойного про­думывания новых вопросов, от од­ной работы к другой был суб ектив но обоснован. Тема, «материал», горои, никем не описанные, окружа­ли автора, торопили ето, Но в то же время торопливость, как это и под­твердил последующий опыт, таила в себе большие опасности. Первая кни­та была автобиографической. Каждый образ был в ней сгустком жизненно­го опыта самого автора. В ней зву­чал голос самой социалистической действительности. Читатель высоко оценил «Я люблю» не потому, что пе­ред ним быто произведение зрелого мастерства, но вопреки отсутствию этого мастерства в нем, и прежде все­го потому, что это было произведение предельной искренности, документ жизни, исповедь большого общест­венного значения, дневник о судьбе) трех поколений - Никанопя Оста­па, Саньки.