литературная газета №

20 (583)

 ПОДГОТОВКА К ПУШКИНСКОМУ ЮБИЛЕЮ От наших корреспондентов. КРОНШТАДТ, Библиотеки, клубы  и другие культурно-просветительные организации Кронштадта провели в феврале и марте широкую подготов­ку к столетней годовщине со дня смерти А. С. Пушкина. Выставки о жизни и творчестве великого поэта были развернуты в Центральной об­щественной библнотеке, в библиоте­не Дома, Красной армии и Красно­знаменного Балтфлота, а также в биб­пиотеках рабочих клубов. Проведены лакже специальные пушкинские ве­чера, привлекшие широкие массы чи­тателей. Два пушкинских вечера с выступ­лением известного пушкиниста, по­четного моряка, академика Держави­на, состоялись в Доме Красной армии. Тысячная аудитория горячо встре­чала и провожала як. Державина, рассказавшего о жизни и творчестве великого русского поэта. Во время второго своего выступле­ния ак, Державин предложил органи­зовать при Доме Красной армии кру­жок пушкинистов из командиров флота. Предложение это принято и пушкинский кружок, которым будут руководить виднейшие ленинград­ские пушкинисты, начнет свою рабо­ту в средних числах апреля. ГИФЛИС. Республиканский пуш­кинский комитет образовал редакци­онно-издательскую комиссию, под председательством наркомпроса Гру­зии т. Татаришвили. Намечено издать на грузинском языке иллюстрирован­ный трехтомник избранных произве­дений Пушкина в переводах поэтов Грузии. Пушкин будет выпущен так­же массовым изданием - для школ и библиотек, К юбилейным дням выйдет книга «Пушкин в Грузии», в которую вой­дут до сих пор неизвестные пушки­нистам документы пребыванни Пушкина в Грузии, историческая мо­нография о переводах великого поз­та на грузинский язык, библиогра­фический указатель и т. д. В автономных республиках - Аб­хазии, Аджарии -и в Автономной области Юго-Осетни будут созданы пушкинские комитеты. Готовятся юбилейные издания Пушкина на осе­тинском и абхазском языках. Ответственным секретарем респуб­ликанского пушкинского комитета из­бран поэт Тициан Табидзе. ЭРИВАНЬ. B производственный план Арменкино включен звуковой киноочерк «Пушкин в Армении», ко­торый будет выпущен к 100-летней годовщине со дня смерти великого русского поэта. Очерк включит сле­дующие темы: «Пушкин в Армении», «Пушкин в армянской литературе и в армянском искусстве» и «Пушкин в армянской школе».

 ЗА РУБЕЖОМ Hо в а я a a На-днях вышла новая книга Жанз Геэно «Молодость Франции». Вот что пишет о ней сам автор в «Vendredi»: «Для меня «Молодость Франции» необходимое продолжение «Дневника сорокалетнего человека», вышедшего в прошлом году. В «Дневнике» слиш­ком часто и помимо моего желания звучали жалобные ноты. Боюсь, что многим он показался мрачным и стным. Я поспешил написать эту маленькую книгу, в ней я хотел по­тказать, что эти сорок лет, за которые произошло столько отвратительного, всеже не сломили нас. В моей книге я развиваю идеи о  B защиту Ш ел л и В лондонском издательстве Хейне­ман вышла книга Герберта Рида «В зашиту Шелли». Буржуазная критика, упрекая ве­ликого поэта в безбожьи и нечестивом коммунизме, «приглаживаеть Шелли, маскирует его революционную роль. Рид восстает против этих искажений. Его книга, несмотря на ряд спорных положений и чрезмерный психоло­гизм в анализе Шелли, - ценный вклад в литературу о замечательном английском поэте. Помимо труда о Шелли, сборник содержит интересные статьи о дру­гих писателях Англии, из которых наибольшего внимания заслуживают статьи о Свифте.



9фи опи я» Известный американский революци­овный драматург Эльмер Paite напи­сал пьесу «Эфиопия», с документаль­ной точностью отражающую события, связанные с итало-абиссинской вой­ной. Действие происходит в Абисси­нин и в Европе (изображены заседа­ния Лиги наций, прения в англий­ском парламенте и т. п.). Вашингтон­ская цензура потребовала, чтобы в пьесу были внесены начительные изменения, мотивируя это тем, что пьеса в своем первоначальном виде может нанести ущерб международ­ным отношениям Америки. Эльмер Рао отказался внести изменения и подал заявление обуко­де о поста директора Федерального театра в Нью-Йорке. Райс считает, что сфициальная мотивировка запреще­ния пьесы, отражающей только фак­ты, -- лишь предлог для того, чтобы добиться его ухода из Федерального театра, так какстало известным, что театр готовит еще две постановки, не­желательные цензуре: пьесу о безра­ботице и пьесу о тяжелом положении издольщиков хлопководческих райо­нов южных штатов, преследовании негров и линчевании. «Пятнадцать лет я сражался с цен­зурой во всех ее проявлениях, - пи­шет Эльмер Райо в овоем письме, опубликованном в журнале «Нью ти­этр» («Новый театр»), - в настоящий момент свобода слова в Америке име­ет большее значение, чем когда бы то ни было. Мне жаль покидать театр как раз тогда, когда его планы, так тщательно разработанные, близки к осуществлению». Запрещение «Эфиопии» было вотре­чено бурей протеста со стороны ради­кальных элементов америанской ин­теллигенции.

кн

и

г

а

3

моей стране, о Франции, о ее тради­циях, о ее будущем, которое вопло­тится в революдии. Я больше не же­-лаю слышать о том, что моя страна­старая страна, не желаю видеть, как сю управляют люди, убежденные в этом, и которые, если дать им свобо­ду действий, приведут ее прямо к смерти. гру-Возраст народов, как и отдельных людей, опредедчется воарастом их идей. Франция - молода. Возраст ее идей, возраст ез разума и то огром­ное народное дыткение, которое в настоящее время подымает всю нашу страну, «предвестие новой жизни».  Новая книга Парижской Коммуне В издательстве «Нувель ревю фран­сез» вышла книга Жана Кассу «Кро­вавые дни Парижа», которую и ком­мунистическая пресса и буржуазная отмечают как явление значительное, как роман, впервые воскрешающий эпоху Коммуны во всем ее многооб­разни, в художественных образах, полных жизненной правды. «Книга эта, - повествующая о судьбе молодото буржуа прошлого столетия, пришедшего к пролетариа­ту, - написанная в дни народного фропта, насыщенная, огромной си­лой чувства и убедительности, явля­ется несомненно отголоском великих событий наших дней - перехода французской интеллигенции на сто­рону пролетариата», - говорит ре­цензент «Юманите».

 



«П. А. Федотов в кругу офицеров лейб-гвардии Финляндского пол­ка» из книги В. Шкловского «Капитан Федотов». Издательство «Со­ветский писатель».

К Н И Г И



,Грипп свирепствует в Направе    гистрирует факты - потрясающие факты деревенской нищеты, - там он достигает глубокой простоты и ре­ализма образов. Но как только ав­тор касается человеческих чувств и переживаний, он сразу же скатыва­ется к грубейшему натурализму, Те­ма любви находит в книге Курека пошлое, чисто физиологическое отра­жение. Значительнейший момент ро­ждения ребенка-для Курека-«скан­дальная кровавая история, от которой роженицы мучаются и умирают». Автор вводит в свою повесть в ка­честве представителей современной польской интеллигенции двух «со­вершеннолетних граждан польской республики, которым родина не пре­доставила работы» - учителя Анд­жея Глаза и слепнущего химика, та­лантливого музыканта Зыгмунца Ще­пачека. Я. Курек хочет убедить чи­тателя в том, что Зыгмунд комму­пист, - он, мол, даже в тюрьме си­дел за свои убеждения, ему из-за этих убеждений Краковский универ­ситет отказал в стипендии. Зыгмунд, который с презрением говорит о кре­стьянах, «отшельник», утверждаю­щий, что лишь в одиночестве можно доститнуть совершенства, Зыгмунд, не верящий в революцию, которая «неизвестно когда придет», и предпо­читающий «играть танцы так назы­ваемому (!) гибнущему миру», циник не имеет абсолютно ничего общего представителем революционного пролетариата. Болезненному, «пропавшему чело­веку» Зыгмунду автор противопостав­лиет здорового, «нормального» Анд­су-одаительствует в Порда­паорменно своиреки сво­ведет государственную «идейную ра­боту». Он организует фашистскую ор­ганизацию «Стрелец» и произносит речи в честь Пилсудского. Хотя к Анджею автор относится о снисходительной иронией, все же он считает, что в окружающей беспрос­ветной тьме «один только Анджей олицетворяет собой победоносный марш вперед». Сравнивая себя с Зыг­мундом, Анджей заявляет: «Зыгмунд говорит о спасении мира, но носит смерть в своих глазах. Кто поверит пропавшему человеку? А я принад­лежу к активному и общественно-ор­ганизованному миру. Мы создаем об­щественный строй». Трудно понять, почему в преди­словии к советскому изданию т. К. Вольский хороший знаток поль­ской действительности, уверяет нас, что Курек «достоин благодарности современных и будущих поколений, которые, быть может, будут уже чи­тать эти повести, как документ ми­нувшей мрачной эпохи». Мы отмети­ли известные достоинства книги Ку­река, которые делают ее сегодня ин­тересной для нашего читателя, но вряд ли она заслуживает такой дли­тельной благодарности «современни­ков и будущих поколений». Жизнь польского пролетариата,польских трудящихся масс несомненно найдет свое воплощение в более глубоких и водостоверных документах. И. МИХАЛЬСКАЯ. Я. Курек - молодой польский писатель и журналист, еотрудник фа­шистской газеты «Иллюстрованы Курьер Подзенны». За книгу «Грипп свирепствует в Направе» он преми­рован польской Академией литерату­ры, во главе которой стеит известпый фашистский писатель Каден-Банд­ровский, Тот факт, что писатель, очевидио, сочувствующий господствующему в Польше режиму, раскрывает в своей книге жуткую картину польской дей­ствительности, весьма знаменателен. Книга свидетельствует о катастрофи­ческом положении польской деревни, o безработице и нищете польских трудящихся масс, о безвыходном по­ложении интеллигенции. Эти явления уже нельзя обойти молчанием, как это до сих пор пытались делать мно­гие «признанные» в Польше масти­тые писатели. Чутьем журналиста Курек понима­ет, что волнует сегодня польские чи­тательские массы, он связан с дейст­вительпостью, и самые сильные ме­ста в его книге безусловно те, где он описывает просто, без всякой лите­ратурщины, горькую жизнь Направы (галицийская деревня), «горькую» да­же в буквальном смысле этого слова, ибо «никто здесь не знает вкуса са­хара и только немногие позволяют себе один раз в год такую роскошь, как щепотка сахарина». Направа го­лодает круглый год. Не на много луч­ше живется населению соседнего ме­стечка Иорданова: и адесь «нужда растет с неимоверной быстротой». Для Курека не существует классо­вых противоречий, так же как не ществует и классовой борьбы. Во всем виноват кризис. Кризис являет­ся для Курека каким-то стихийным бедствием, против которого бессмыс­ленно бунтовать, «По деревням сну­ют агитаторы, они о чем-то говорят крестьянам, бунтуют их»,рас­сказывает «левый» безработный ин­теллигент Зыгмунд Щепачек, - «но к чему все это?» Курек тенденциозно извращает действительность, представляя поль­ского крестьянина каким-то покорным «мужичком», Он замалчивает револю­ционные крестьянские выступления, принимающие в Польше за последние годы все более и более массовые формы, Крестьянин в книге Курека лишен способности мыслить и дейст­вовать, активно выступать в защиту своих прав. Курек призывает к бунту, -- да, к бунту!… «против тв природы». Надо по­вести «генеральную атаку против при­роды». Направскую нищету «необхо­димо превратить в светлое небо». Этот «боевой» вывод, конечно, не спасает книги Курека от идейной бес­содержательности, свойственной, впро­чем, всем оттенкам фашистской «иде­ологии». Внутренняя пустота, бездушность, скептицизм довлеют над всей кни­гой, отражаясь и на ее художествен­ной форме. Там, где Курек только ре­Ялю Курек. Грипп свирепствует Направе, Москва Гослитиздат,

«ДЕЛО О СОЧИНЕНИЯХ ПУШКИНА» В пензенском архивном отделении недавно обнаружено дело 1887 го­да, носящее название «О приглаше­нип дворянства Пензенской губернии на получение сочинений после покой­ного г. Пушкина». После смерти великого поэта опе­куны над его малолетними детьми, в том числе поэт В. А. Жуковский, задумали выпустить «полные сочи­нения в стихах и прозе А. С. Пуш­кина в пользу его семейства». Цар­ское правительство решило показать поэта. Мини­стерство внутренних дел предложило губернаторам озаботиться распростра­нением подписки на сочинения Пуш­кина среди дворянства и прислало 50 билетов для желающих приобре­сти сочинения Пушкина в рассрочку. Специальное отношение министер­ства на имя губернатора об этой под­писке начинается такими лицемерны­ун словами: «Вашему превосходительству из­вестно, что в начале нынешнего года российская словесность лишилась одного из знаменитейших талантов, ее украшавших. Преждевременная кончина Пушкина поразила горестью друзей литературы и отечественной славы, и государь император, первый покровитель всех высоких дарований в своем государстве, из явив особен­ное милостивое участие в судьбе по­койного, осыпал своими монаршими щедротами оставленное им в сирот­стве семейство». Как отнеслось к подписке на сочи­нения Пушкина пензенское дворян­ство? Из дворян губернии выразили желание приобрести сочинения Пуш­кина лишь два лица: один помещик Чембарското уезда и один наровчат­ский надворный советник. В других уездах желающих подписаться не оказалось. Этот факт достаточно ярко характеризует степень культурности бывшего «господствующего сословия» в царской России. ШУЙФЕР 



Ж е н а H. Панов Нове л ла Где в трясине вязнет колесо, Молодость моя прошла в печали; С робкой девочкой, в глуши лесов Нас, едва знакомых, повенчали. Молча мы с ней прожили года, В духоте, в шуршаньи тараканов… И ушел я как-то - навсегда, От прошедшего, как в омут, ка­нув. И теперь назад, в лесную глушь, не воззращусь к жене забытой. По плечу ли ей культурный муж Деревенской женщине забитой? … В это время В зале свет погас. Столб туманный заструился косо. Первый номер - хроники показ: «Героиня одного колхоза». Пестробокие ряды коров, Тучное покачиванье бедер, Длинных стойл застекленный кров, Пена снежная молочных ведер. И в проходе этих вот палат, Солнечными пятнами овитый Белый появляется халат Женщины спокойно-деловитой. Выросла - и смотрит прямо в зал, Зубы ровные сверкнули ярко. Голос металлический сказал: - Лучшая колхозная доярка! А во мне как будто порвалось Что-то… Будто что-то надколо­лось… Этот ясный лоб в тени волос, Губы пухлые, певучий голос! Та же, но как будто бы не та! Будто засветилась как-то разом… Новая сверкает красота На ее лице широкоглазом. Важная, людьми окружена, Как профессор, между ними Да ведь это же моя жена стоя… Говорит о качестве удоя! Вот поток молочный полился, Вот стоит она и смотрит строго…



В нашем дальнем, в северном краю Много удивительных событий… Выслушав историю мою, Мне, друзья, советом пособите… Ясно помню: Снег идет, беля Улицы, бревенчатые стены, Обдувает ветер штабеля, Плечи пильщиков вечерней сме­ны… И плывут в кино, в фойе, кру­жась, Шубки беличьи, меха оленьи. Трубной медью громыхает джаз На дощатой вышке, в отдаленьи Весь кинотеатр народ забил, А у стенки, от любви сгорая, Вот сижу я: рамщик-лесопил Нашего Архангельского края. Я сижу уютно рядом с ней, Головы сближаем все тесней, Словом, сердце падает на дно, Бьется сердце быстро и неровно. Говорю ей: - Дело есть одно, Дорогая Лидия Петровна. Сами посудите… Года два Как пришел я из деревни нашей­Волосатый, грамотный едва, О машинах ничего не знавший. А теперь - причесан и побрит… Сам начальник цеха говорит О моей работе с видом веским… Есть в сберкассе мой текущий счет… Только что мне деньги и почет, Если поделиться этим не с кем? А она потупила лицо, Узкой сумочкой играют руки: - Лучше б вы, товарищ Кузне­цов, Рассказали о своей супруге! - Я с женой, спросите весь ба­рак, Переписку не веду два года! Нас церковный связывает брак, Этот брак теперь на сломку от­дан.

Вот грузовики через леса По широким движутся дорогам… Я волнуюсь, Я дышу с трудом, Что-то к горлу подступило ко­мом… Вот она с другими входит в дом, Задержавшись на крыльце знако­мом. Удивленных глаз не оторвать От родной, но необычной хаты… Вместо нар - высокая кровать, Радио, и книги, и плакаты. Только там, где мой висел порт­рет (Это боль внезапного укола!), Фотографии линялой нет, - Пусто там и холодно, дно, и голо… Как словами чувства передам? Как избавлюсь от мученья злого? Из кино, пробравшись по рядам, Лидию Петровну бросив там, Я сбежал, не говоря ни слова. Я сидел на койке* в тишине, Непонятною тоскою мучась. Я писал покинутой жене Про свою негаданную участь. Я писал: - Родимая, прости! Мучает меня моя ошибка. Я не знал, как можешь ты расти Радостно, уверенно и шибко. Я писал: - Ведь я тебе родной. Одинок я - знают все в бараке. Верно плохо жить тебе одной? Помни, помни: мы с тобою в браке… Вот и все. Отправлено письмо. На письмо ответа нет покуда. С ездить я туда еще не смог, Я хожу, сомненьями окутан. Я гляжу в ночную тишину, Я брожу заводом утром рано. Как же мне вернуть мою жену-- Ту, что улыбнулась мне с экрана?

Иплюстрация В. Бехтаева к «Графу Нулину» Пушкина. Акварель. Издательство «Academia». Творчество Томаса Манна усложня­ется от книги к книге. От реалисти­чески сдержанных «Будденброков»- к многопланному роману о «Цаубер­берге» - «Волшебной горе» и к пос­ледней его трилогии об «Иосифе и его братьях». Не только сложнее - ироничнее становится Т. Манн, со­перничая в остроте трактовки собы­тий со свои соим неизменно едким и бес­покойным братом Генрихом. Томас Манн назвал «Волшебную гору» - «книгой прощания», «книгой отречения от многого любимого, от многих очарований и искушений, к ксторым склоняется европейская ду­ша». Но какое же это странное про­щанне! С одной стороны, щедро раз­литая прония раз едает эти очарова­нип и искушения старой европейской культуры. С другой - Т. Манн про­должает оставаться в кругу этих как подпочве найти исход из ясно осоз­нанного тупика. Как правильно указывает Г. Лу­кач, развитие Т. Манна «идет посте­пенно, органично, без резких перело­мов и изменений». Т. Манн никогда не торопится со овонми реакциями на исторические события. Он запоз­дал с переоценкой своего отношения к империалистической войне, он не­торопливе вступился за туманизм про­тив фашистского варварства, он ос­торожно подходит в своей книге статей «Страдания и величие мастеров» нсвым для себя взглядам на развитие и будущее европейской культуры. статьях он уже уверенно говорит о том, что буржуазное общество не ляется законченной формой развития человечества. Новый социальный мир, организованный, единый и плановый мир, в котором человечество освобо­дится от всего, что недостойно чело­века и без всякой необходимости при­чиняет ему страдания, оскороляющие его достоинство, - этот мир при­дет. Он предсказывает водворениеной даже насильственное - «высшего ра­аумного порядка», ждет, что «востор­жествует подлинно человеческая со­весть». Так пишет Томас Манн в статьях великих мастерах в 1935 г. Но в ро­жанах, не только относящихся к про­шлому десятилетию, как «Цаубер­берт», но и в последующих, Т. Манн

nВОЛШЕБНАЯ ГОРА  ТОМАСА МАННА E. ЛУНДБЕРГ ется. Т. Манн - больше своего симнзма и его метафизики. Стано­вясь лицом к лицу с жизнью, он сра­зу становится резче сильнее, внима­тельнее, чем в своих метафизических комлюзициях. несет на себе груз нестройного, меч­тательного пессимистического миро­воззрения, в котором толкование дре­вних мифов как прообраза историче­ских судеб человечества своеобразно сочетается с критическим восприяти­ем действительности и с ненавистью к ее моральным и социальным не­совершенствам. Мы находим у Т. Манна отзвуки самых разнообразных философских схем - от идеи первородного греха до иден реализации древних мифов в истории человеческого общества. нако метафизика Т. Манна не меща­ет ему быть острым реалистом. Он сам созидает ее и сам же разрушает. Оттого такой фальшью авучат фразы тех наших толкователей Т. Манна, ко­торые вслед за немецкими своими коллегами называют «Волшебную го­руз не только книгой прощания с «Волшебная тора» - один из самых острых романов Т. Манна - харак­терен именно этою двойственностью. В основу его положена средневеко­вая легенда о «Цауберберге», о торе волшебств, о Венерином гроте - та­инственном убежище, куда скрылись гонимые христианством служители плоти и жизнерадостности, для кото­рых прелесть земного мира не погаше­вна райскими соблазнами. Не раз не­мецкие писатели и поэты касались этой великолепной темы, но ни одно­му из них не пришло в голову ис­кать Венерин трот в Давосском са­натории для туберкулезных, а паци­ентов санатория превращать в разну­зданных сатиров и вакханок. Метафизическая схема не заслоня­ет от Томаса Манна ни несовершенств человеческой природы, ни социаль­борьбы. Напротив, чем эти несо­вершенства ярче, чем борьба злее, тем мрачнее и сложнее становятся его -схемы. Не жизнь уступает свои по­зиции схеме, а схема перестраивает­ся, передвигается и наконец трещит по швам, Пытаясь охватить своими схемами судьбы человечества, Т. Манн упорле не покидает столь хоро-

вопрос. Читателю предоставляется ду­мать, что она ничего не стоит. Эти полутрупы пришли сюда из равнины. Их грехи - грехи равни­ны, грехи европейской, буржуазии. Как стрептококки, посеянные в бла­гоприятной среде, эти грехи достига­ют в затишьи и вневременности Цау­бергерга чудовищных размеров. Ту­беркулезный санаторий - колба, в которой Т. Манн производит свой психолотический и социальный экс­перимент, И он приходит к тому, что все «временные» иден его героев ни­чтожны и пусты. Спасти мир может только нечто трандиозное. Что? Ис­купление первородного греха, просве­тление грешной плоти, - говорил Т. Мани когда-то. Огромный обществен­ный катаклизм, - высказывает он, в виде предположения, сейчас. T. Манн, защитник старой куль­вспыш-Мани, защитник старой куль­туры, дискредитирует не только опу­стошенных буржуа и их возлюблен­ных, он срывает маски и о науки, и философии, и с релитии. Меди­мужаалиситобы оршлым начальнически, чтобы он умирал «прилично». - Овоеобразны отношения, сложивши­еся между автором и представителем давосской медицины - фрейдиан­цем, доктором Краковским. Т. Манн сам не чужд фрейдианству в своей ме­тафизике, по Фрейдианца-врача он изображает с яным отвращением. Праковский одновременно и шарла­тан, и жертва собственного шарлата­ннзма, он борется извращениями человеческой природы не для того, нокоренять их, а для того, что­бы жить в их атмосфере. Доктор Кра­ковский немного маниак - маниа­кальность, как и двусмысленный шар­натанизм, характерны для высшей ин­телтитенции «Волшебной торы». очнув-Полнейшего воплощения достита-Но ют черты, характеризующие интелли­гента и мудреца в двух «педагогах», оспаривающих душу Ганса Касторпа: в «человечном человеке» Сеттембрини и в незуите Нафта. Оти два портре­та Т. Манн рисует о особо настойчи­вым озлоблением. Сеттембрини -- снук карбонария, сын философа, а сам - поевдореволюционер, псевдо­философ, псевдописатель. Возвышен­ный болтун, подобно сотням рядовых больных, засел в горном санатории, чтобы вымолить у смерти спаситель­ную отерочку. колоритнее Лео Нафта. Еврей, ритуального резника, распятого

во время еврейского погрома на две­рях собственного дома, Нафта стано­вится папистом и иезуитом. Сеттембрини и Нафта касаются ре­шительно всего на свете в своих спо­рах. Но в пылу полемики они забы­вают о своих исходных позициях и нечаянно обмениваются оружием. Эл­лин начинает фехтовать на стороне иудея, иудей - на стороне эллина. И сами спорщики и об екты их спо­ров так зыбки и ненадежны, что эти красноречивые упражнения вызывают у читателя досадливую скуку. Здо­ровая ненависть Т. Манна к своим персонажам, к их среде, к эпохе сры­вается, когда дело доходит до фило­софии. Ненавидя Сеттембрини, «про­щаясь» с его философией эллинства, т. Мани хорошо знает и помнит «прелесть» его идей, Дискредитируя доктора Краковского, Т. Манн сохра­доктора Краковогтаени пристрастие няет в какой-то степени пристрастие к фрейдианству, хотя «Цауберберг» и назван им книгой прощаний. Да, конечно, это книга прощания, вом. Во имя сохранения связей с про­Т. Манн делает своего основ­ното тероя Ганса Касторпа, несмотря на его бесхребетность и вялость, чело­веком, которому суждено вырваться за пределы проклятого грота. Во имя этих связей с прошлым очарования госпожи Шоша нарисованы неувяда­емыми, эмалевыми красками. Ради них в конце романа появляется мону­ментальный Пеперкорн, которого Т. Манн амнистирует только за то, что он верит в полноту жизни, в величие страстей, в неделимость жизни. Он не отравлен ни идеями, ни привилегия­ми, он богат и радуется богатотву, он пьет, пока пьется, и любит, пока лю­бится, он один, «этот старый гол­ландский негсциант, правит пир во время чумы среди обреченных, лжи­вых, трусливых «морибундусов». то, что является сущностью Сет­тембрини, Краковского, Касторжа, Ци­мсена и им подобных, то в Т. Манне лишь один из утолков сознания. Он знает эти вещи по опыту, оттого он так к ним жесток. И нужно сказать правду: сила отрицания и ненависти в Т. Манне так велика и несгибае­ма, что нас все меньше и меньше заботят многолетние традиции его ме­тафизической мысли. Томас Манн разделается с ними сам. Этот страст­ный и честный писатель не страдает набытком кротости, когда дело до­ходит до окончательного расчета с породившим его и все еще милым* миром.

ской» почвы - почвы истории рода вообще и кушеческого рода в частно­сти. «Родовой» пессимизм «художни­чески» переносится на судьбы чело­вечества и сам себя убивает, что мы видим по литературно-публицистиче­ским статьямT. Манна, где он очень далек от пессимизма и тде он очень здраво и ясно рассуждает о судьбах мира, не прибегая к «кровавым таин­ствам» и «тотемистическим трапезам» в стиле патетики 3. Фрейда. пес-а, свобода русокой женщины, - дегестанский чиновник; увлечение чувственной прелестью испаноких плясок сочетается в ней со своеобраз­ной чистотой, - чем не Венера сана­торной легенды? Юный Ганс Кастори случайно по­Од-еаторий дде те­падает в Давосский сапаторийгде е­чится его воинственный и простодуш­ный кузен, Иоахим Цимсен. Здесь его постигают сразу два удара: ка скрытого туберкулеза и безнадеж­ная страсть, тяжелая страсть флегма­тических душ к чуть-чуть мифологи­ческой женщине, пациентке того же Так иронически двусмысленно иска­жены две легенды, две вековые ре­путации - Венерина грота и самой Венеры. Тот же прием двойного, а иногда и тройного одновременного звучания Т. Манн мастерски приме­няет и к другим своим героям, к их чувствам и к судьбам. Он то нисхо­дит к физиологическим процессам,чтобы и тогда он патетичен, то восходит к мировым идеям, - и тогда он ирони­чен. Читатель скользит, точно на лег­ких полозьях, мимо чудовищных ско­плений физических, душевных и об­щественных мерзостей, пота, шись, не увидит: все кругом безна­дежно, гнило, пусто, ничтожно. Все? Да, как будто все. Обитатели Цаубер­берга отрезаны от внешнето мира. С ядовитой настойчивостью и с пре­восходным знанием психологии боль­кых Т. Манн сводит на-нет все их личные «равнинные» связи, привяван­ности, мечты о возврате к здоровой жизни. «Цауберберт» - царство те­ней, фиктивных чувств, нарочитых слов. Но чего же стоит подлинная, живая, сравнинная» жиэнь, - спра­шивает Т. Манн, если ее аттри­буты так легко ветшают и отходятЕще

Выдумна и действительность рург Монтэнь, устрашающие картины A. Гарри довелось быть непосредст­венным,действенным участником многих из тех событий, о которых он рассказывает в своей книге* Но как только автор - в погоне за разреше­нием какой-нибудь мудреной «проб­лемы», - умышленно сочетает друг с другом маловероятные события, ге­рои его теряют живую плоть, расска­зы обесцвечиваются и сама проблема оказывается давно решенной. Некото­рые из тех полурассказов-полуочер­ков, которые составили книгу, хранят Искуественное сочетание ряда не­обычайных положений, в которые по­падает знаменитый Францувский хи­К числу таких произведений, нап­расно извлеченных из газетных под­валов, относится новелта «Струны», давшая название всему сборнику. Здесь трактуется вопрос о праве главного инженера строительства Шмидта - «потомственного почетно­го пролетария», дисциплинированного, напористого в работе, отличного орга­низатора, - на нежную любовь и на чуть сентиментальную печаль. Вряд ли в наши дни еще нужно доказы­вать кому-нибудь, что инженерам и неинженерам дозволено плакать милой и грустить над вдохновеннымп страницами Мопассана, Тургенева и Голстого, и что в этом нет снижения пафоса социальной борьбы. Вряд ли кто-нибудь будет оспаривать сейчас, что «искусство должно быть всеобем­лющим, играть на всех струнах… А ведь есть струны». Для иллюстрации этого бесспорного поло­жения нет нужды публиковать теперь надуманный рассказ, все герои ко­торого призваны дать возможность Шмидту выскавать свои сентенции. То же клеймо надуманности, наг­ромождения внешних конфликтов и наивности психологических коллизий лежит и на «Испанской новелле»совой печать газетной злободневности. В момент опубликования откровенная их тенденциозность была заковомер-Полярно кой значимости, чтобы оправдать не­обходимость их реставрации. Струны. «Советский чисатель», 1985 г. Стр. 204, гражданской войны в Испании и тор­жествующего насилия победивших жандармов привлекаются автором для того, чтобы обосновать социальное прозрение Монтэня. Монтэнь умирает в тот момент, когда «на задней пло­щадке последнего вагона монтер и бу­фетчица свалились на пыльный ко­вер»… «и небо, испещренное молни­ей, было им крышей, а брачным ло­жем сотрясаемый ударами грома мир» (стр. 6566). Безвкусно это и непростительно для такого талантли­вого мастера очерка, чак А. Гарри. противоположны «Стру­непретенциозно рассказывает о ви­денном или пережитом. С великолеп­ным знанием материала и подлинным волнением сделан рассказ «Снег на крыльях». Безвестные герои этого рассказа полярныезимовшики всегда верные долгу перед своей страной. Замечателен образ летчика Внукова. Это - совсем не плакат­ный великан. Ему знакома вся гам­ма обычных чувств и страстей, ра­достных и печальных, тревожных и бодрых, но над всеми ими возвыша­ется незыблемость долга, бережное внимание и настоящая любовь к че­ловеку, Гарри не абстрагирует человеч­ность, не превращает ее в универ­сальный и обязательный канон. Ми­лосердие - не в близорукой жалос­ти к поджигателям и убийцам. «Ве­гетарианец», отважно шедший во главе одного из полков дивизии Ко­товского (рассказ «Вегетарианец»), но сам никогда никого не рубивший и ни в кого не стрелявший,об ектив­ной, закономерной логикой истории был вынужден пролить кровь врага, чтобы не стать изменником. Ибо «есть враги, которых человек, счита­ющий себя гуманным, обязан истреб­лять именно из побуждений клас­гуманности». Хоть и несомнеи­ное, но дидактическое само по себе, это заключение рассказа не сообщает ему грубой тенденциозности, так как завершает собой реальные собы­тия. 6. ГЕРЗОН.

шо знакомой ему «будденброков­Гот человека? Он не отвечает на этотсын