литературная газета № 22 (585) ТеАТР ПАРИЖА Париж гордится своей Комедией, театром Сарры Бернар, Оцерой… Но парижане ходят в Альгамбру, к Май­олю и в прочие веселые места. Туда и я. Тем более, что драма н, конечно, опера и балет России несравненно и сейчас выше Парижа. Но меня даже не интересовало сравнивать наши рунны с чужими и гордиться вели­чнем собственных. В Альгамбре и Фолиберже, кроме искусства, кото­рым живет сейчас масса Парижа, вы­ступают быт, темперамент, одобре­ние и негодование пылких французов. Популярность этих ревю-обоврений потрясающа… В Париже ревю идет год, в огром­ном театре, перекидывает четырехсо­тые спектакли на следующий год, и все время сидят, стоят и висят за­хлебывающиеся восторгом люди. Актриса может сколько угодно под бешеный джаз-банд выламывать ру­ки и ноги, но никто из публики не должен даже слегка поломать голову. Каков вкус? ВКУС МАХРОВОГО БУРЖУА Это Майоль. Крохотный зал. Со сцены в публику - мостки. Войдя, оглядев балкон, я сначала удивился, чего это публика голые ко­лени на барьер положила. Ошибся. Наклонились почтенные лысины. Сверху, должно быть, выглядит фан­тастическим биллиардом в триста лоснящихся шаров. В обозрении три действия. Сюжет простой, В трех действиях бегают, декламируют и поют любовные вещи, постепенно сводя на-нет количество одежи. Кончается все это грандиоз­ным гопаком в русских костюмах. Очевидно, наша эмиграция приучила уважать «националькое достоинство России». Три актрисы выходят с огромными Прим. ред. После первой своей поездки в Париж (осенью 1922 г.) Маяковский напечатал в «Известиях» несколько очерков о парижской жна­ни, быте, живописи, театре, литерату. д. ре и т. Здесь мы печатаем очерк, напеча­танный в «Известиях» 2/II--1923, № 23 и не вошедший в полное собра­ние сочинений Маяковского.

РАБОЧЕГО ЧИТАТЕЛЯ», я олан хатнояф  ПОЭТ

«МЫ ДОЛЖНЫ, НЕ СНИЖАЯ СВОЕЙ ТЕХНИКИ, РАБОТАТЬ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО НА B. МАЯКОВСКИИ МАЯНОВСНИИ И ЗАПАД вазами конфет (эти (эти же вазы почти единственная одежда) и начинают храбро бомбардировать этими конфе­тами раскрасневшиеся и влажные от удовольствия лысины… С полчаса в зале стоит «здоровый, бодрящий» смех. Это культурное выступление кон­чается для официальности демократическим выступлением. Шансонетка поет под оркестр, с проскальзывающими нотами мар­сельезыо презрении к законам,оряет вражде к государству и о свободе… есть, пить и любить на Монмартре. «Я свободной Монмартрской рес­публики дочь». РАЗНОЦВЕТНЫЙ ВКУС Это Альгамбра. Многоярусный те­атр. Вкусы пестрые - от благород­ного партера до блузной галерки. Программа тоже пестрая … от ба­лерин-наездниц до драмы Мистингет. Здесь уже видишь эпизодики от­ражений внутрипарижской борьбы. Первый номер - дрессированные попугаи. Дама расставила ачтантовские фла­жки: французский, английский, бель­гийский, итальянский, американский, японский. Попугай за ниточку будет поды­мать любой, по желанию публики. Дама предлагает публике выбирать. В ответ с одной стороны галерки крик басом: -Русский! С другой - тенором: - Большевик! Дама смущена, извиняется: таких нет! и Партер и половина ярусов свистит цыкает на галерку. Когда наконец согласились на аме­риканском, перепуганный попугай, которому пришлось принять участие в «классовой борьбе» в незавидной роли соглашателя, уже ничего не мог поднять, кроме писка. Страсти рассеяли музыкой два анг­личанина, игравшие на скрипках, бе­гая, танцуя и перекидываясь смыч­ками. Окончательно страсти улеглись на «драме» Мистингет. Драма несложная. Верзила застав­ляет любовницу принять участие в об ее упадке, Маяковский сразу был воспринят как символ Советской страны, как нечто неотделимое от нее, как нечто олицетворяющее ее. Поэтому-то Маяковский стал сразу явлением спорным, на нем скрещи­вались мечи, и мечи отнюдь не лите­ратурные только. Особенно ожесто­ченно борьба протекает во время пре­бывания Маяковского в Европе и в Америке. Если оставить в стороне сенсационное восприятиесобытия, все рассказы и росказаи о той же желтой кофте, о гигантском росте, о громовом голосе, о физических и не­физических особенностях этого «фе­номенального», «замечательного», «ве­ликого», «величайшего» поэта, всю ту шумиху, которую подняла по поводу приезда Маяковского, в частности, се­вероамериканская пресса, то мы уви­дим в отношении к ноэту и его про­изведениям два определенных лаге­ря. «Поляк-католик», польская реакци­онная тазета, встречает приезд Мая­ковского в Польшу статьей «Проник­новение большевизма» и предостере­гает своих благоверных и благомы­слящих читателей от слишком близ­кой встречи с этим человеком и сли­шком большого интереса к его сти­хам, в которых тантся яд. Мексиканский революционный пи­сатель Рафаэль Рамос Педруэса, по­бывавший в ССССР и написавший о своей поездке книгу «Красная звез­да», выражал мнение мексиканской революционно настроенной интелли­генции, польненной визитом Маяков­ского. Он пишет в своей книге о «гитанте с громополобным голосом, сопровождавшем Красную армию в ее походах, развлекая и возбуждая сол­дат волнующей декламацией своих напряженных, революционных поэм». В Германии и в Польше, во Фран­ции и в Чехословакии идет полемика Маяковском и - ненабежно - том строе, который он представляет собой, ответственность за который на него всеми возлагается. А каталонский поэт Монсерат Се­бриа-и-Куффи прямо отождествляет Маяковского с революцией: Иди за Маяковским В песне - Это ритм нового мира. Лови Маяковского новое слово. Что вплетается в ритмы Революцией. Ты будешь надежным товарищем. Чтобы дойти до СССР, В песне, мой друг и товарищ. за Маяковским В песне - И пролетарской армии Иди за Маяковским И такой, ведущей к революции фи­гурой, цельной, огромной личностью, в которой революционер, поэт и че­ловек слиты воедино, воспринимают Маяковского и до сих пор не только друзья, но и враги Маяковского. В этом огромная сила притяжения к нему, которую испытывают по отно­шению к нему все передовые поэты не только Франции и Соединенных штатов, но Кубы и Греции, Бразилии и Китая. И то непонимание или ожесточен­ная вражда, которой окружен Мая­печати ковский в реакционной и ре­акционной литературе всех стран, лучшая награда, которую мог сние­кать себе величайший поэт нашей Д. выгодский революции. «Мы, русские писатели, лучше, не­жели иностранцы, осведомлены оны­нешнем состоянии нашей литерату­ры и мы утверждаем, что Маяковский ниногда не был великим русским поэтом, а только приставшим к ком­мунистической партни и к прави­тельству СССР слагателем официаль­ных стихов». Следуют подписи Мережковского и Куприна, Ходасевича и Тәффи, и еще нескольких десятков бывших писателей, бывших академиков, быв­ших князей, бывших профессоров. Так бело-эмигрантская мразь Парижа и прочих европейских столиц почти­ла великого поэта революции в день его смерти. Этот эпизод весьма характерен в том смысле, что показывает, как в Европе воспринимали Маяковского: даже для буржуазного европейского мышления, всегда пытавшегося аб­страгировать литературные заслуги того пли иного писателя от его об­щественно-политических возарений и общественно-политической деятель­ности Маяковский перерастал эти тообычные представления. Это была (и до сих пор остается) фигура настоль ко цельная, настолько единая в сво-о ей целеустремленности, что дробить ее было невозможно. Владимира Мая. ковского можно было признать вели­ким поэтом, только приемля основ­ные идеи, выраженные вего поэзии, а когда последнее было невозможно, оставалось только одно: утверждать, что Маяковский просто дурного тона стихотворец, о котором и говорить не стоит. Письмо это не возникло случайно. Оно было последним эпизодом разы­гравшегося во француэской печати фарса над могилой поэта. В париж­ской литературной газете «Нувель литерер» был напечатан некролог о Маяковском. Автор этого некролога, небезызвестный критик-эмигрант Андрей Левинсон, сводил на-нет не только революционное, но и литера­турное значение Маяковского как поэта. В ответ на это ряд француз­ских поэтов и художников вступился за честь советского поэта, пытаясь реабилитировать его, как одного из талантливых деятелей левого искус­ства, как «великого русского поэта». Ответом на этот протест и было ци­тированное письмо. До революции Маяковский разделя­ет участь всех русских поэтов. Он на Западе никак не известен. Те сведе-Иди ния, которые о нем имелись и кото­рые заставили итальянских футури­стов сделать неудачную попытку сближения с русским футуризмом, во-первых, не шли дальше весьма уз. ких литературных кругов, во-вторых, были сведениями по существу весь­ма ограниченными. Это были больше сведення о желтой кофте Маяковско­го, чем о его поэзин. На Бапад Мая­ковский пришел вместе с первыми конкретными сведениями об Октябрь­ской революции и созданном ею строе. Когда в западной Европе и Америке были сделаны первые по­пытки отделаться от испута и серьез­но разобраться в том, что происходит в стране большевиков, тогда вместес «Неделей» Либединского, с рассказа­ми Бабеля и с «Бронепоездом» Все­волода Иванова появился на Западе и Владимир Маяковский. Однако если  Бабель, Вс. Иванов и Либезинский воспринимались как факты литера­турные, которые могли нравиться, мо­гли не нравиться, могли говорить о возрождении русской литературы или крушении поезда. Кла­дут на рельсы камень. Мистингет в отчаянии. Ей грозят, Все же она старается предупредить машиниста. Не может. Каким-то чудом ей удает­ся под носом паровоза свернуть ка­мень на головы бандитов. Поезд прошел. Вандиты убиты, Порок по­каран. Добродетель восторжествовала. Эта мораль (разыгранная, правда, Мистинтет поразительным языком с поразительным искусством) прими­всех разнопартийных, но одина­ково сантиментальных парижан. На следующем номере страсть раз­горается. Трансформатор. Изображает все всех от Жореса до Ни­колая второго. Безразлично проходят Вильсон, Римский папа и др. Но вот - Пуанкаре! - и сразу свист всей гатерки и аплодисменты партера. Скорее разтримировывается. - Жорес! -- Свис Свист партера и ап­лодисменты галерки. - Русский несчастный царь. - Красный мундир и рыжая бородка Николая. Оркестр играет: «Ах зачем эта ночь так была хороша». Бешеный свист галерки и аплоди­сменты партера. Скорей обрывает усы, ленту и бо родку. Для общего успокоения: - Наполеон! Сразу рукоплескания всего зала. В Германии в точно таких случаях по­казывают под занавес Бисмарка. Здесь веселее. Если эта, все же рафинированная, чудитория так страстна в театре, как «весело» будет Пуанкаре, когла ареной настоящей борьбы станут ули­цы Парижа. СЕРЫЙ ВКУС Маяковский в Америке. На пляже, 1925 г.

B. Маяковсний, 1930 г.

ВЫСОЧАйШЕй

КВА Л И Ф И К А Ц И И Луи Арагон

И вкус Альгамбры - только чтобы мораль семейная. Но зато, если здесь и полуголые, то в общепарижском масштабе. Сот­ни отмахивающих ногами англичанок. Максимум смеха и радости, когда Ревю Фолиберже. Театр мещан. Театр обывателя. Огромный, перепле­тенный железом. Напоминает питер­ский Народный дом. Здесь и вкус Майоля - только чтобы не чересчур голый. вся эта армия, легши на пол, стала вадымать под занавес то двести пра­вых, то двести левых ног. Это единственный номер из всех, виденных мною в парижских театрах. который был дважды биссирован. Даже драма Мистингет здесь была бы неуместна. ственного быта, собственной жизни. Смех, конечно, вызывается тем, что актеры играют пьяных, не попадаю­щих в рукав, садящихся на собствен­ные цилиндры. И, конечно, общий восторг, общая радость - вид соб­Это сцена у консьержки. Рожени­ца. Но и посланные за акушеркой, и сама акушерка, и доктор - все ос­таются, завороженные рассказом консьержкиной дочки о кино и фи­лософией самой консьержки. Вры­вается рассвирепевший отец, его ус­покаивают; за разговором французик успел родиться сам. Приблизительно так. И это идет, идет и идет ежедневно. А ЧТО ЕЩЕ? Это, конечно, не врена для олино­ких художников, революционизирую­щих вкус. Что же делают они? Новых постановок я не видел. Говорили о пьесе модного сейчас «левого» Кокто: не то «Вык на кры­ше», не то «Свадьба на Энфелевой башне». Современная пъеса, шедшая для «красоты» чуть ли не в крино­линных костюмах. О Софокле в Пи­кассо. Мешанина. Однобокостьи она будет всегда, пока будутста раться натянуть новую форму на отмирающий быт Парижа. А у нас новый быт вкрутить в старую фор­му. Хороший урок и для новаторов Рос­сии. Хочешь найти резонанс револю­ционному искусству - крепи заво­евания Октября!

му государству. Итак, смерть Мая­ковского не. может быть романтиче­ским разочарованием, как того хотел бы меланхолический мелкий буржуа Запада, любящий в поэтах только их смерть. Мы ищем в Маяковском об­раз поэта, который, не будучи чле­ном коммунистической партии, имел полное право считаться агитатором советской революции. Всю жизнь его упрекали за такое использование своего дара, за это «подчинение» своего гения пролетар­скому делу. Не было недостатка в лю­бителях, вздыхающих по его первым стихам. Всем памятны отклики на смерть Маяковского белых эмигрант­писателей, помещавшиеся во

Перевод стихов не бывает без из яна. Образ, отражающийся после­довательно в нескольких зеркалах, деформируется, и тут поэтическую мысль отделяет от читателя ряд слу­чайностей, два языка и два челове­ка по меньшей мере, не говоря уж об официальном произволе поэзии, ее национальных и наследственных дурных привычках. Когда переводят Маяковского, роль перевода особенно драматична. Дело идет о человеке, который достиг вы­сочайшей поэтической квалификации в эпоху самой великой социальной революции, отдав свой гений на служ­бу этой революции. Для всех по-

этов, которые находятся за предела­обращают ских французских газетах. Левые газеты ми Советского союза, жадно свои вопрошающие взоры к коммуни­стической революции, этот пример имеет ни с чем несравнимое значе­ние. Они ждут от Маяковского, и не без основания, той вспышки молнии сквозь капиталистические туманы, которая озарит им, поэтам, смысл и оправдание - быть поэтами, не бу­дучи из-за этого недостойными звания революционеров. И вот, когда им переводят Маяковского, они уз­нают, по крайней мере по-француз­ски только дрянное рифмоплетство. За исключением «Облака в шта­нах», которое имеется в совершенно верном переводе и которое позволяет судить о поэтических достоинствах раннего Маяковского, во Франции знают только эти жалкие переложе­ния. Маяковский в переводе похож на всех современных поэтов, стихи кото­рых имеют вид гребней с неровно сломанными зубцами. Я слышал«Во Маяковского в чтении. И, переводя «Во весь голос», я хотел сохранить в переводе повторяемый удар кула­ком, характерный для рваных строк его стихов. Для этого нужно, в пре­делах возможного, сохранить , ритм стиха в ущерб рифме, сознавая, что неизбежен некоторый произвол. Пре­имущество этого приема в том, что он вынуждает переводчика сохранять сжатость образов оригинала и серь­езность поэтического эллипса. Маяковский, умирая, запретил нам доискиваться чисто личных причин его смерти. Он считал необходимым деловым тоном сказать нам, что в своем ящике он оставляет деньги для уплаты его налогов пролетарско­и те подпевали что-то на тему о по­литике. И в этофранцузском кон­церте, мне кажется, единственно до­стойным был голос Андрэ Бретона, который сказал: «Что касается меня, я гораздо более благодарен Маяков­скому за то, что он отдал громадный талант служению осуществившейся русской революции, чем за то, что он для своего личного услаждения вызывал воскищение блестящими об­разами «Облака в штанах».Я люб­лю, не зная их, т. е. заранее веря нм, те агитационные плакаты, те про­кламации, которые он составлял, что­бы всемерно превознести торжество первой пролетарской республики. Ничто не помешает им быть для меня «созданными им сонетами». По меньшей мере неожиданно, более то­го, прискорбно, что революционеры жалуются на то, что , это идет в ущерб лиризму». весь голос» является ответом всем, кто заявляет, что Маяковский утратил в политике свой поэтический дар. Это боевые стихи, направленные против тех, кто до последнего дня притворялись презирающими поэта­агитатора, противопоставляя ему по­эзию, похожуюна пыль, которая хо­тела бы снова осесть после того, как ее вымела метла революции. Это не стихи человека, который собирается умереть, это просто последние стихи того, кто затем умер. Перевод Маяковского в настоящее время имеет исключительное значе­нне, потому что Маяковский откры­вает нам дверь в Советский союз. Через Маяковекого мы переводим нs наш язык Советский союз.

В ленинградском Доме писателей им. Маяковского готовой обратиться в реальность меч­вой­мощ­влохнов­И теперь, в годы гражданской ны, тема социализма согревала ным дыханием поэтической страсти всю работу Маяковского. Ростинские стихи, «Мистерия-буфф», «150.000.000» - все это было озарено светом этой единственной темы, которая ляла Маяковского. Социализм был единственным его поэтическим пафо­сом. Но на всем пути творческого созре­вания и роста Маяковского поэтиче­ское ощущение социализма кристал­лизовалось. От утопического социа­лизма, гуманистического бунта он шел к научному социализму Маркса -Ленина-Сталина. В «Мистерии-буфф» и «150.000.000». в стихах и поэмах героических лет эпохи военного коммуниэма утопиче­ские элементы социалистических кар­тин будущего были сильны в его творчестве. Это сказалось в карти­нах «Земли обетованной», в «Мисте­рии-буфф», где социализм представ­лялся Маяковскому как обилие ве­щей, никому не принадлежащих, хо­зяевами которых являются тружени­ки. Это сказалось в заключительной главе «150.000.000», где соиализм представлялся ему как торжество техники, как мало конкретизирован­ное сияние солнечной коммуны. Картины сияющих дней будущего, мало конкретизированные чувственно, определялись тем, что в самой стра­не победивших пролетариев элемен­ты социализма только складывались. И некоторая утопичность этих кар­тин наглядно выражалась в стихах поэтов «Кузницы», в поэмах и сти­хах Демьяна Бедного тех дней. Ги­перболизированный космический па­фос поэтических образов поэтоб «Правды» и поэтов «Кузницы» был близок Маяковскому. И в этом ска­залось то, что они были родственны и дышали одним воздухом, насы­от­стов», «Искусство коммуны». Журна­лы «Леф», «Новый леф», первые из­дания - «150.000.000», поэмы «Ле­нин». Томы собраний сочинений. Этот раздел заканчивается траурным но­мером «Литературной газеты», выпу­щенным в день похорон Маяковско­го. Здесь много ценных экспонатов, ин­тересных документов, редчайших из­даний. Но, к сожалению, все эти ма­териалы расположены лишь в хро­нологическом порядке - под стеклом музейных витрин, без наглядного «комментаторского аппарата». Нам думается, что выставка па­мяти Маяковского должна быть пред­назначена не только для нескольких сот литераторов, по и для широких масс читателей. (Наш корр.),

ПОЭТ СОЦИАЛИЗМА H. ПЛИСКО Меняет погонщиков человечий табун, Но тебя, накоронованного сердец владельца, Ни один не трогает бунт. Маяковский не знал, что есть в ка­питалистическом обществе сипа, спо­собная свергнуть капитализм, эта си­ла -- класс пролетариев. Он-то и ста­нет могильщиком «повелителя всего». Это ощущение ение бессилия в борьбе В предсмертном «Во весь голос», авном по силе пушкинскому «Па­ятнику», Маяковский писал: Мне наплевать на бронзы многопудье, мне наплевать на мраморную слизь. Сочтемся славою­ведь мы свои же люди, пускай нам общим памятником будет построенный в боях социализм. Маяковский с полным правом мог явить, оглядывая свой творческий ть, что общим памятником борцам лучшее будущее человечества бу­т построенный в боях социализм. 1 был подлинным социалистиче­им поэтом, ибо тема социализма в о поэзии была глубоко органиче­ой темой. Еще в дореволюционные годы, ког­в купеческих и буржуазных са­нах «вытягивалось ликерной рюм­й пропитое лицо Северянина», ког­Брюсов и Бальмонт, а отчасти и 10к уходили в поиски сладостных овосочетаний, нежнейших ритми­ских изысков, Маяковский громил ржуазный мир, горя ненавистью отив угнетателей, против «повели­ля всего - банкира», опутавшего оей властью людские души, госу­рства и материки. В капиталисти­ском мире нет места человеку, о банкиры и капиталисты, прави­льства и судьи «посадили» на эги «закон», на сердце надели ре­гии цепь, жаждущие работы и эрчества человеческие руки заста­ли убивать в жестокой империали­гческой бойне. Маяковский не видел реальных тей борьбы с капитализмом, - ему же представлялось, что банкиры, овелитени всего», настолько мощ­и неуязвимы, что ни одна рево­ция, ни один бунт не способны их власть. царств тельца. ртнуть Встрясывают революции

разрядами, а также и то, что это были поэты революцин. Утопические же черты в творчест­ве Маяковского сказывались в том, что в этот период он еще не видит во всей реальности и конкретной ощутимости классов в революционной борьбе, что роль партии, как вождя и организатора трудящихся, подняв­шихся на борьбу «повелителем всего», не совсем отчетливо представ­ляется Маяковскому. В «Мистерии­буфф» борьба за социализм пред­ставлена как борьба всех трудящих­ся. В этой борьбе кузнец и батрак равнозначные силы. В «150.000.000» вихревое, могучее движение Ивана против Вильсона представлено как единый поток вещей и людей, под­нявшихся на последний и решитель­ный бой с капиталом, воплощенным в образе Вудро Вильсона, Весь зем­ной шар представился Маяковскому расколовшимся на две половины: красную и белую. И вот: Красное все, И все что бело, билось друг с другом, билось и пело. В результате этой гигантской все­мирно-исторической борьбы «әскадра старая пошла ко дну», угнетенные и эксплоатируемые оказались победи-шагов телями над давним и, как когда-то казалось Маяковскому, неодолимым врагом трудящихся - банкиром и капиталистом, воплощенным в обра­зе Вудро Вильсона. Образ вождя пролетариев. комму­нистической партии и Интернацио­нала, образ В. И. Ленина давно при­влекал внимание Маяковского. В ря­де стихов, посвященных В. И. Лени­ну, предшествующих поэме «Влади­мир Ильич Ленин», Маяковский под­ступал к изображению того, кто ор­ганизовал партию, повел всех трудя­щихся на борьбу и кто оказался по­бедителем «повелителя всего». Смерть Ленина потрясла Маяковского. Свое чувство мучительной скорби о чело­веке, организовавшем осуществление страстной мечты поэта о социапизме, свою уверенность в победе с предель­ной поэтической силой выразил Мая­ковский в поэме «Владимир Ильич Ленин». Здесь впервые в творчестве Маяковского выразилось отчетливое понимание роли партии и Ленина в

борьбе за социализм. И он создает не только лучший в советской поэзии образ Ленина, но и прекрасные, не­умирающие строки о партии. Партия и Ленин близнецы-братья, кто более матери истории ценен? Мы говорим «Ленин», подразумеваем - «паргия», мы говорим «партия», подразумеваем - «Ленин». Теперь. если пьете и если едите. на общий завод ли мы знаем: идем с обеда, и пролетариат - победитель Ленин организатор победы. От Коминтерна в новой медн - до звонких копеек, серпом и молотом не писанная эпопея - одна Ильича от победы к победе. Отсюда, с момента создания этой поэмы, Маяковский не только декла­рировал «Я всю свою звонкую силу поэта тебе отдаю, атакующий класс» - но и доказал всей логикой своего поэтического развития, что он ис­тинный поэт социализма. Именно по­этому, каждую строку своих стихов он расценивал как смертоносное ору­дие, направленное против всех сил старого мира. Работая ли в «Комсомольской прав­де» и помогая ей стихом и песней проводить политические кампании, выполняя ли заказы Моссельпрома на рекламные стихи, создавая ли мечательную поэму «Хорошо!», каж­дая строка которой славит и утвер­ждает победивший социализм, - Маяковский всегда оставался социали­стическим поэтом. Но его социализм не был теперь со­циализмом утопическим. Он славил реальные социалистические черты Страны советов.

И я, как весну человечества, рожденную в трудах и в бою, пою мое отечество, республику мою! Некоторым людям представляется, что в той борьбе за народность ис­кусства, которую сейчас ведем мы, достаточно писать простые, доступ­ные миллионным массам стихи, и этим вопрос будет исчерпан. Но не это главное в борьбе за народность. Гвоздь этого вопроса в том, что вне до конца продуманного и органи­чески прочувствованного коммуни­стического отношения к миру, к его явлениям - нет народного поэта. Маяковский писал далеко не просто. Но он народен потому, что творчество его не только фиксировало новые мысли, чувства, настроения миллио­нов борцов за социализм, а и угады­вало, формировало, определяло этн настроения и чувства. И этими чув­ствами, мыслями его поэтических ше­девров являлись социалистические мысли чувства народа, борющего­ся за социализм. Именно поэтому Маяковский яв­ляется народным поэтом, Он не сни­жал своего творчества, идя к наро­ду. Разговорный язык революционно­го народа он переплавлял в невидан­ные в истории поэзии художествен­ные сплавы, Он был поэтому нова­тором. Но новаторство егоне опреде­лялось формальными поисками в сти­хе, оно определялось новаторством мысли, могучим новаторствомна­сквозь социалистического нового со­держания. Вот почему вождь пролетариев ми­ра тов. Сталин характеризовал Маяковского знакомыми сейчас всем трудящимся нашей страны словами; «Маяковский был и остается лучшим, за-талантливейшим поэтом нашей совет­ской эпохи». И мы, его современники, можем гордиться, что мы жили и ра ботали бок о бок с гигантом социа­листической поэзни, рожденным ве­ликой пролетарской революцией, поэтом, чье имя будетстоять в ряду имен великих бойцов человечества, сражавшихся за «построенный в бояй сопиализы».

Вот, хотите, из правого глаза выну целую цветущую рощу?! Птиц причудливых мысли роите. Голова, f закинься восторженна и горда. Мозг мой, Веселый и умный строитель, строй города! Страстно верил Маяковский в то,





против «повелителя всего» рождало у что настанет такой день, когда при­дет свободный человек в социали­И он свободный, ору о ком я, человек - придет он, верьте мне, верьте! Маяковского мрачные, пессимистиче-

ские настроения. Могучие строки его стический рай. поэтических творений наполнялись трагическим пафосом. Пустите!

Меня не остановите. Вру я, в праве ли, но я не могу быть Смотрите звезды опять обезглавили и небо окровавили бойней! Эй, вы! Небо! Снимите шляцу! Я иду! Глухо.

Революция открыла для Маяков­ского - гуманиста, социалистическо­го утописта - гигантские перспек­тивы. Ему не нужно было раздумы­вать: принимать или не принимать революцию, как это было у большин­ства интеллигентских поэтов и писа­телей В Великой пролетарской рево­люции, в ее могучем вихре, направ­ляемом рукой большевиков, Маяков­ский почувствовал свое родное, близ­кое, он увидел реальную силу, спо­собную свергнуть власть «повелителя всего», раскрепостить человека и со­здать землю обетованную. Именно поэтому он пошел работать в «Роста». В красочных пятнах пла­катов, чеканных и классических сти­хотворных подписях к ним отрази­лось горячее дыхание всемирно-исто­рической борьбы. Маяковскому не­обходима была такая поэтическая деятельность, которой он реально участвовал бы в борьбе за социали­стический строй. Страна переживала гигантские трудности, голод и холод; героическая борьба огромных масс ранее утнетен­ного и эксплоатируемого народа, ох­ваченного невиданным энтузиазмом

Вселенная спит, положив на лапу с клещами звезд огромное ухо. Можно ли более трагически выра­зить бессилне протеста, когда вся вселенная глуха к этому нечеловечес­кому крику, в котором выразилась вся боль, все страдания угнетенного капиталистическим миром человека. В этой глухой к страданиям чело­века вселенной, безразличной к про­тесту, рождались гигантские гипербо­лизированные образы, рождалась меч­та о «земле обетованной», об утопи­ческом социалистическом рае, в ко­тором будут люди «бога самого мило­сердней и лучше», где «некому будет мучить человека». Грудь, срази отчаянья лавину. В трядущем счастье вырыщи ощупь.

освободительной войны, согревалась щенными революционными, грозовыми