литературная

газета  

№

26

(589)

змнознунхэт

H

H

СПАСИБО к чем более,



ДНЯ В СТРАШНОМ ДОМЕ не лой. кажется ему некоей грозной В рассказе «Четыре дня» обыва­тель - это доктор, ничтожный мо­рально человек. Он корыстен. не только ке чуток к людам, по наив­но и отвратительно эгонстичен: Ко­пред­не нечно, классовые конфликты етавляются ему происшествиями, че-заслуживающими внимания. си-отличные люди живут настолько иной   внутренней жизнью, чем услужливый, трусливый, глупый хозяин дома, что его реальный облик представляется им чем-то вроде вредной надоедли­вой инфузории. B. Гросман избегает малейшего пи­сательского лицемерия в описании взаимоотношений большевиков и до­ктора. В расскае никто из больше­виков несмотря на несходство их рактеров не стремится вступить с док­тором в серьезный разговор, об яснить ему сущность происходящих явле­ний и т. д. И в этом тонкая правда рассказа. Автор не желает лицеме­рить с читателем. Он целиком честен. в центре города они себе ничего по­добного не поэволяют, у нас даже крыта парадная дверь». Здесь толь­ко стремление оставить всекак ло, и если есть надежда, что этому помогут белополяки, фашисты, убий­цы детей, то пусть приходят, пусть жгут деревни, убивают людей на ок­раннах, пусть только здесь, в центра «парадная дверь» будет открыта. бы-они Та атмосфера жнзни, которая для такого человека, как доктор, является нормальной, и не только нормальной. но единственно возможной и необхо­димой для его существования, жизненная атмосфера трем больше­викам, скрывающимся у него в доме четыре дня, представляется пыткой. Именно этим словом определяют свои ощущения в доме доктора, не­смотря на то, что о них заботятся н жена доктора проявляет к ним самое дружеское внимание. Эти люди столько привыкли к иной обстановке, что пытку отвратительной затхлостью дома они не в состоянии вынести. «То, что он находится в захвачен­ном поляками городишке, не волно­вало и не беспокоило его. Он знал,

ИМ

 

ЧЕТЫРЕ



Релакция «Нового мира», преврати­в очеркистов Георгия Чулкова и Пителеймона Романова. Отметим это -ак заслугу редакции. о не знаст этих имен! 18 e. p. Речь идет о «Путевых заметках» Чулкова в № 12 «Нового мира» за 1085 год, об очерке I1. Романова «О детях» в № 1 за 1936 год и его

Романов,

деликатен

по от­Он все «нелов­увидев Романова … лишь новод для широ­чаншихфилософски-культурных обобщений. Написал же Пантелеймон Романов очерк «О детях», не распо­лагая никакими фактами, кроме соб

Во

времена Чехова «странное довище подлость» вахлестывало, гребало под собой Чехов он создат

ношению

чу­по-

что найдет способ наладить положе­ние, как делал это уже десятки раз. И только, когда он вспомнил дом, полный дорогих и глупых вещей, раз­говоры за столом, ужин, обед, зав­трак, чай, он забеспокоился, начал думать, как страшно было бы вдруг заболеть и пролежать здесь несколь­ко недель». Так думает один из трех - старый большевик Верхотурский. ха-B. Гросман так раскрывает жизнь дома во всех ее деталях, делает это настолько убедительно, что слово «страшно», сказанное Верхотурским именно при воспоминании о тихой жизни дома, а не о внешнем мире, полном опасности для него, кажется сказал нам об их мыслях, настроени­ях, ощущениях, и мы знаем, как бу­от-дут поступать эти большевики, когда не будут находиться в обстановке вынужденного бездействия. (Здесь у В. Гросмана много родственного с та­лантливой книгой В. Кина «По ту с сторонуз.) Писатель показал отноше­ние этих людей к сыну доктора, под­ростку. Три подлинных большевика уже в самом начале действенной борьбы за раскрепощение человека подхватывают каждогә способного включиться вместе с ними в эту этаборьбу, готовы в процессе жестокой классовой войны воспитать юную ду­шу, раскрыть ей великий смысл про­исходящето. ониСлова старого большевика Верхо­турского о грядущей жизни, обращен­ные к Ноле, гуманны в самом луч. подлинном смысле. шем и на-B. Гросман взял старую тему об обывателе и разработал ее в плане столкновения двух культур -- куль­туры подлинной, гуманной, глубокой и замечательной и культуры мни­мой, бессодержательной и рабской. А, КОТЛЯР

советокой власти. время подчеркивает свою кость» и даже, больше того, рабочето-нефтяника, он пишет: «Я стоял с товарищем художником

много ярких на­видел это на каждом ша­замечательно прав-

тур.

ся ми та­әк. За но­о а уч. тво вы же стерке «Новые люди» в № 3. Заглянув в цех сквозь большие, мелкими переплетами рам окна, начнает свою поэму в прозе П. Ро­манов, - я вижу там раскаленные побель жерла печей и союбражаю, что вшубе там будет жарковато и, пожа­дуй небезопасно для моего просту­женного горла». и с двумя сотрудниками московских га­ает. Мы, зрители, чувствовали себя как-то виноватыми. Я, по крайней мере, испытывал это чувство». С этим чувством виноватости Чулков осмат­-ривает нефтяное производство. «И вот я шел покорно за Александром Ива­новичем от печи к кубу, от куба к трубе ,но, по правде сказать, меня больше интересовала…» Что же имен­но? Конечно - широчайшая истори­щийся самообразованием, узнает, что борьба за нефть похожа на… «под­мостка гигантского театра, какого-то нового страшного Колизея»… рого неумолимый рок тянет к огне­ворит: «- Вот, посмотрите, ра, говори вак быстро раскаляется железо. По­дойдите поближе». - «Не надо, спа­енбо, я и так хорошо вижу. Зачем мешать работать?» - «Да нет, вы ни­сколько не мешаете, подходите». И подтягивает меня за рукав к са­мой печн. В печи рядами лежат ме­аллические бруски, концы которых расказились уже добела. Рабочий в фартуке и кожаных рукавицах хва­ретаетих клещами и кладет под пресс. Бруски превращаются в колесные спицы. Над бесконечными рядами полнительные факты? На этом мере полностью подтверждается абсо­лютная правота П. Романова, теоре­тика в себе и для себя, романтика и врага всякого опыта. Понятно ли для вас, какие необ ятные горизонты открывает для советских писателей сам метод Пантелеймона Романова? Например, вы входите в трамвай, за­благовременно облегчив себя от вся­кого умственного багажа. Кондук­торша спрашивает: «Граждане, у ко­го нет билета?» У вас появляется чувство какой-то виноватости. Вам Но всего умилительнее та «фран­цисканская» всеприемлемость, кото­рою проникнуто отошение Чулкова к жизни. «Я надышался, … пишет он, - лавром и цитрусами. Лимонов здесь, правда, не так много, как в Испании, но и мандарины пахнут не­худо». И то хорошо, и это не худо, и жить в советской стране, при всем чувстве виноватости, право, не так уж плохо, а, пожалуй, даже време­ственногопальца. Этот очери начи­нается так: «На шахте имени Петров­ского в Довбассе у меня нааначена встреча со стахановцами. ударника­ми и мастерамн угая. Так вак на дворе страшная гололедица, от кото­рой все дороги точно покрыты стек­лом, то я высхал азеветно». Со своим  простуженным горлом ПантелеймонЧеловек, Романов рано приехал во Дворен культуры. «Не знаю, о чем я думал, но мне было необычайно приятно си­«Противники социализма всегда ут­гу, и давые трагичетние образы людей, превратившихся в обывачелей. Тема обывательцины могла тогза подни­маться до трагедин. Чехов брал ее в илине гибели ловеческон личности, Путь многих чеховских героев бы раматичен и страшен. жавуший, как улиткатакой своей скорлупо, в то время, как мир потрясают величие событня, для са­ветского писателя не может быть при-оращено совр но и окрашено совсем в другие то­на. Некоторые советские писатели, от­нюдь не трактуя тему обыватель­щины трагически, берут ее однако, изолированно, замыкая в невий за­колдованный круг. Обыватель знаком нам из много­численных рассказов. Его отврати­тельная гротескная физиономия кор­чит нам рожи, выглядывая из-за строчек различных книг, смакуя свое собственное уродство, алобно напо­миная читателю о своем существова­нии. B. Гросман совсем иначе подходит к своей теме *. Прежде всего его са­мого нисколько не пугает образ обывателя. К своим персонажам ав­тор относится спокойно, без излиш­ней нервозности, умея поставить каж-В тат станков с суетящимися около них людьми стоит синеватый легкий ту­ман, уходящий под крышу. Тов. Ша­швили, пригнувшись к моему уху, 31зозь гул стуков говорит: «Теперь вколесный цех». На этом и заканчивается глава о кузнечном цехе. Здесь лирически-убе. (от евь дителен прежде всего образ самого Пантелеймона Романова: «Поближе»… «не надо, спасибо»… «подтягивает меня за рукав к самой печи»… Сдер­жанно-лапидарен провзводственный на­пейзаж. Впрочем, нужны ли тут ком­ментарин? В духе Романова начинает свов очерк о Баку и Георгий Чулков. Он рассказыввет творческую историю очерка. «Быть в Баку, увидеть Ста­лниский завод и не написать очерка - как-то даже неловко». Чулков еще даже как-то неловко не написать об этом очерк, Вы вспоминаете, что вра­четвертом цехе преобладают, повидимому, женщины. ги социализма утверждают, будто со-

  

Этот

врач-обыватель нисколько не траги­чеи, как, например, чеховский «Ио­ныч» (тоже, кстати, врач), полный Громантических мечтаний в юности и разжиревший, угрюмый, чело­век уже почти без человеческих черт концу расеваза. тоничество - стиль его жизни. Он со­общает о том, что из всех врачей го­рода он один ходит к больным во время перестрелки, он сам верит в то, что это от добрых чувств, а не из корысти. А между тем, жадность его хорошо известна всему городу. Он разрешает себе пофилософетвовать, поговорить о политике. Он полон самодовольства. Когда он говорит: «Я хочу знать только одно: почему во время революцни, которая, якобы, сделана для счастья людей, в первую очередь страдают дети, старики, бес­помощные и ни в чем не виноватые люди» - он уверен в том, что защи­щает культуру, отстаивая ее перед людьми, которые не могут понять то­го, что ему давно уже ясно. В этом человеке, должно быть, никогда не гибли «романтические мечтания». доме у доктора, благодаря добро-



циализм разрушает коммунальное хо­зяйство, в то время как, нет, он его не разрушает. Вот вам и готовая ос­нова очерка. Как трогательно это! Да, - как бы гово­рит нам писатель, - я принимаю со­ветскую власть, и даже ее дантовые возрос - пи­«Авторитет писателя сильно нефтяные вышки, похожие на иные пейзажи Пиранези. Мы не должны в со времени с езда писателей. …Наряду с чув­ответственности рождается большая радость от сознания, что ты своей работой можешь дать лишнюю круницу радости, бодрости этим лю­дям, кующим великое будущее…» Вот мы и получили крупицу ра­дости, крупицу эстетического наслаж­дения, крупицу подлинной культуры от редакции «Нового мира». Спасибо A. СЕЛИВАНОВСКИЙ ей за это! произведении Чулкова искать Баку и нефть, как таковые. Ничего не тая, шет П. Романов. - ством Чулков сообщает: «Не знаю, догада­лась ли она (провожатая по заводу), что я усвоил далеко не все из ее сообщений, Но, во всяком случае, я, право, кое-что усвоил и очень этим горжусь». Мы не должны искать каких-либо реальных фактов и реальных людей в отделе «Люди и факты». Нет, для Чулкова Донбасс, или Запорожье для



дого героя на свое место. У Грос-те мана есть хорошее чутье масштаба и сердоболию его жены, скры­ваются три большевика. Город занят Гросман показы­вает хозяев дома и хозяев жизни. Своего обывателя В. Гросман знает прекрасно и вот он сталкивает его с хозяевами жизни, большевиками. Эти каждого образа и поэтому обыватель поляками. И здесь  * B. Гросман. «Четыре дня». По­весть. Журн. «Знамя» № 1. 1936

 в 1 г. НА мая 1936  СНИМКЕ: Ленинграде. демонстранты ностюмированные

Фото ЗИВЕРТ, МАЗЕЛЕВА и ДЕМИДОВА (СОЮЗФОТО). к им. ОГПУ ГОМЗ завода колонне площади подходят Урицкого

Размышление о повести  детельствовала не только о высоких производственных качествах молодо­советского инженера, но и о худо­жественной зоркости и наблюдатель­ности автора, о его бесспорной ли­тературной талантливостч. В ближайшее время в «Истории гражданской войны» выходит кннга «Таежные походы», составленная опять-таки не писателями-професси­оналами, а непосредственными ор­ганизаторами и участниками парти­занской борьбы с белогвардейцами и японской интервенцией в Сибири. Все без исключения очерки здесь не только насыщены богатым матери­алом, но и отмечены крупными ли­тературными достоинствами, Нельзя без глубокого волнения и страстного коодушевления следить за рассказом II. II. Постышева, одного из авторов этой книги. Произведения эти обогащают со­ветскую художественную и очерко­вую литературу. «Петровы», повторяем, первый опыт. Автор обнаруживает в повести исключительную сдержанность, яс­ность, простоту, т. е все те каче­ства, к которым профессиональный «Отец поехал как-то на Нижегород­скую ярмарку, семья жила на даче. Мать, счастливая, варила на зиму вишневое варенье Едет извозчик. Отец - в цилиндре. На коленях автор не всегда приходит и после многих лет настойчивого труда и упрямых поисков. Характерная осо­бенность повести Ник. Попова предельная сжатость, возникающая от обилия наблюдений. Ему многое хочется сказать, и поэтому он огра­пичивается одной выразительной и запоминающейся фразой там, где пи­сатель с ограниченным материалом и небогатым жизненным опытом развел бы длительные упражнения с пеи­хологическими проникновениями в тайное-тайных человаческой души. Отец бросил пить. Торговый мак­лер, он отлично повел свои дела. Год он не пил, и семья стала жить значительно лучше, и сам он ожил, Увы, счастье оказалось непродолжи­тельным. Вот как сообщает автор о катастрофе: Камнем витрину - Верны только неврастеники, больные, фанатики. Диалоги героев полны блеска: «Лиза вскочила с дивана. - Я не просила у вас ребенка. Вы, сходясь со мной, сами просили у меня ребенка. И я родила. Как аппарат… -Вы лжец. - А вы мать, достойная расстре­ла». Или этак: Что вы предлагаете? - Маль­вина усмехнулась. - Я не знаю. - Жить втроем? По французским романам, Мальвина рассмеялась. -Я не знаю. Я пришла к вам как к любимой подруге. Лиза упала в кресло, откинулась на спину, заплакала, заломила назад руки. Тише, Лиза. Ваши чудесные крылышки могут испортиться». Кто же это осчастливил мир про­изведением, в котором единственный герой, скрывающийся пюд разными именами - пошлоста?! Может быть, милые дамы довоен­ных времен Вербицкая и Нагрод­ская, восстав из гроба, возобновили свою бодрую литературную деятель­ность? Но в таком случае почему же в рассказе фигурируют большевики, кэпман, председатель завкома, инже­нер и директор советских трестов? Видите ли, по секрету мы можем сообщить, что изложенный нами рас-

  Вовторой книжке «Красной нови» текущий год опубликована по­весть Ник. Попова «Петровы».го Маленькая повесть эта пленяет чи­тателя свежестью, ясностью и сжа­чсстью языка, точностью характери­стик и осязаемой плотностью фона. Автор показывает далекий, доре­волюционный быт люмпен-пролетар­той семьи, многолюдной, голодной, Абеспечным, пьянствующим, чуда­оватым отцом, с вечно раздражен­вой матерью; походы на богомолье с холщевыми мешками за опиной, в счасъливые дни - варенье, пеня­щесянад огнем в медном тазу; веч­наязабота о деньгах, о «жратве», тя­гостные понски занятий для подра­стающих детей, и, конечно, ссоры, брань, взаимная ненависть, общий страх перед завтрашним днем. А ря­дом - купцы, до малинового цвета развлекающиеся в банях, любители пожарного мастерства, выписываю­щле из-за границы раздвижные ле­стницы и спасательные полотна, что­бы забавляться в праздник, и попы, благословляющие тусклую и страш­ную жизнь, и руководители «русско­» банка с французским капита­Повесть мозаична. Она составлена из самостоятельно озаглавленных мавок, каждая из которых дышит ненавистью к прошлому, навсегда ушедшему. Ненависть смягчена юмо­нясом­так можно вспоминать о былых тягостных днях, когда жизнь изме­нилась, когда жизнь стала легка, чсветла, радостна. ски д дл зн вi Pore исп жай 101 e бы свн Ник. Попов впервые выступает в кчати. Больше того, «Петровы» - првая проба пера, Автор - не про­фесснональный писатель, за ним мно­the годы партийной и хозяйствен ственной деятельности. Тем любопытнее и ценнее этот его первый литературный опыт. Мы не впервые являемся свидете­значительных литературных удач товарищей, основная профес­сня воторых вовсе не литература. несколько лет назад вышла кни­а киженера Шейнмана «Что я ви­педел в Америке и что я оделал в СССР», Книга эта неожиданно сви­

большая гармонь. У ног сидит так­са. Мать горько-горько заплакала». Или те несколько строчек, в кото­рых сообщается о гибели одного из братьев. Сережа, банковский служа­щий, застрелился, Отчаяние в дәме. Отец уже спился и пропал куда-то. Сережа был единственным «добыт­чиком» в семье. Его младший брат Вася, томясь, слушает у себя в ком­нате, как кричит мать Ощущение тяжелой потери дано в одной фразе. Сережина постель сто­ит нетронутая. «Сережина кровать следит за Ва­сей» - пишет автор и тут же пе­реходит к новым событиям в жиз­ни Петровых, к новым их делам и дням, Авторторопится, он скупится на слова, потому что у него в запа­се много интересных сообщений. Испытывая непреоборимую потреб­ность, партийные деятели,хозяй­ственные работники, непосредствен­ные участники революционных боев, срганизаторы побед революции на больших и малых участках, расска­зывают новому поколению о своей жизни. Они урывают время от сна, вбо не в состоянии противиться сво­ему желанию. И такой разносторон­ней, такой многообразной,такой глубокой стала их культура, что они, не будучи профессионалами в лите­ратуре, пишут, нисколько не усту­пая признанным профессиональным мастерам. Но пищут все же очень немногие. И, конечно, не всем из тех, кто пи­шет, удается создать ценное худо­жественное произвеление Меж тем, поколение непосредственных участ­ников революционной борьбы так же, как и поколениегероев подиа листического строительства, может обогатить и писателей, и драматур­гов драгоценными материалами сво­жизненного опыта. его Так сама социалистическая дей­ствительность нашей родины на­стойчиво подсказывает советской ли­тературе и советским литераторам источники их высокого под ема и ве­ликого оботащения. A. ЭРЛИХ

в

П Р задуманный образ, к сожа­лению, смят, не закончен, направ­лен лю ложному пути. Переброска действия из реального плана в гро­теск превращает Посторкина в пси­хопата и чудака, а его законное не­годование в скандальное чудачество. Компоаиция рассказа не продумана, неестественна: коицовка (назначение Посторкина руководителем курсов ме­таллургического счетоводства) соот­ветствует началу рассказа и помогает верно понять замысел автора, но эта концовка не вытекает из развития  действия в рассказе и носит наивно­тенденциозный характер. Но образ Пронина опять, как и в первом рассказе, сдвинут в гротеск­ный план. Рассказ начинается так: «Всю жизнь Ивана Семеновича Про­нина мучили жулики. Они преследо­вали его всюду - эти искатели да­рового изобилия. Они ползли на него пешим строем и были похожи на голодную, бескрылую саранчу. Они проникали через проходную завода, входили в новый трехсветный цех и нагло становились рядом с ним». Получается что-то вроде сологубов­ской Недотыкомки, пролезавшей че­рез все щели, даже сквозь стены, к безумному Передонову («Мелкий бес»). Маниакальная боязнь жульни­чества для чего-то приписана лучше­му производственнику и коммунисту. Неорганизованность образа, непод­чинение образа замыслу автора на­блюдаем и в рассказе «Маховик». В главном герое (мастер Иван Семено­вич Пронин) автор хотел показать сложную психологию человека, бо­леющего за свое производство, чело­века, для которого работа на заводе стала глубоко личным, первостепен­ным, жизненным делом. Большая лю­бовь к своему труду рождает не­уклонную требовательность и к себе и к другим. Человек внешне стано­вится жестким и суровым, а внутри у него много горячей нежности к людям. Автор хотел показать, что суровость, грубоватость, требователь­ность Пронина - «от любви к това­рищам по труду и к шумящему за стенами завода прекрасному вому миру». Пронин небрежен, невнимателен к людям: к жене, к товарищам, дажеВ к самому себе. Для него машина до­роже человека: «Придет и уйдет, -- велики дела - Пронина не досчита­лись, А вот маховнк, - этот надолго останется». Получается, что положи­В результате вместо типического ха­рактера малоубедительный и малоин­тересный чудак. В результате вместо любви к товарпщам по труду и к новому миру припадки «оглушитель­ной ненависти, внезапной и неудер­жимой, как бешенство»; вместо чело­веческих лиц - «чудовищно стан­дартные протезы, нетерпеливо жду­щие и ненасытно жаждущие даровой сытости». тельный герой, на стороне которого все симпатии автора, начинает вы-он Рассказ «Неизвестный день» тоже интересен по замыслу. Главный rе­рой, чертежник Голубев, показан пре­имущественно в личной жизни, в быту: в его взаимоотношениях с лю­бимой девушкой, с соседями, с при­служивающей ему старушкой, с двор­ником и т. д. Единство человеческой жизни (личного и общественного) - полнять совсем обратные функции, начинает ускользать из-под власти своего творца. Автор это чувствует и с наивной тенденциозностью стремит­ся исправить поведение героя (вне­запный перелом взаимоотношений ге­роя с Гришкой Чичуриным, утоще­ние конфетами семейства несправед­ливо обиженного Костянюка). Руси­ну удалось правдиво показать любовь героя к труду, но не удалось пока­зать отношение этого героя к людям, вытекающее из его отношения к тру­ду. Естественную сложность тера автор подменяет неестественным но-чудачеством. очень сложная, животрепещуще ин­тересная тема. С убеждающей искрен­ностью показал Ник. Островский в романе «Как закалялась сталь», ка­ким должен быть человек в личной жизни. Павел Корчагин любит своего брата «суровой любовью без призна­ний», он любовно заботится о своей старухе матери, он влюблен в красн­вую девушку, он вдохновенно играет на гармони или запевает хоровую.

легкомы-интересно Наши толстые журналы сленно щедры. Они печатают немало никому ненужной, неннтересной, без­вкусной литературы. Редко, очень редко встретится по-настоящему та­лантливое, бесспорное произведение, Помимо блесток редких удач и раз­дражающей безвкусицы весьма ча­стого брака, встречается также «средняя», но безусловно доброкаче­ственная литература, у которой есть все возможности дальнейшего роста. Многое зависит от того, как будет работать писатель, найдет ли он пра­вильный тон, сумеет ли развить свои достоинства, преодолеть свои недо­статки. К такого рода литературе от­носятся рассказы Русина. Рассказ «Лицевой счет» свиде­тельствует о хорошем намерении ав­тора прорвать шаблоны положений и характеров. Бухгалтер Посторкин (главный герой рассказа), знающий в совершенстве металлургическое счето­водство, никем из сослуживцев не признается всерьез. Он незаметен, робок, обходителен. Неожиданно, под влиянием встречи с другом детства, членом Реввоенсовета, у него проры­вается поток негодования на люд­скую невнимательность, на овою не­значительность. Eго захлестывает желание быть отмеченным, быть в первых рядах. «Эти безликие книги он прогрел лучшим теплом своей жи­зни. И никому, главное, никому до этого нет дела. Острое, разящее солн­це озарило Посторкина. - Я - командарм. Командарм са­мых воинственных в мире цифр…» Этот «бунт» маленького человека в рассказе Русина ничего общего не имеет с бунтом героев «Зависти». А мы знаем, как много подражаний вызвали Кавалеров и Иван Бабичев. Русин идет своим путем. Бунт Посторкина не блеф, не отрыжка ста­рого мира, а законное сознание свое­го человеческого достоинства и гор­дости за свой труд, поэтому Постор­кин добивается признания. Этот «Лицевой счет», «Красная новь», № 8, 1935. «Маховни», «Новый мир», № 4 1935. «Наизвестный день», «Но-

И эта любовь к родным, к девушке, к музыке приобретает у Корчагина особое благородство, ни с чем не­сравнимую теплоту, котораясвой­ственна человеку, живущему боль­шими идеями, человеку с душой революционера-борца. В частной жн­зни Корчагин все тот же большой, настоящий человек, - от него бук­вально отскакивает все мелкое, ме­щанское, обывательски-недостойное, рассказе «Неизвестный день» Ру­син изображает ничтожного челове­ка, жалкого нахлебника, эгоиста, для которого работа, труд - лишь сред­ство зоологического, утробного благо­получия. Поэтому к Виктору Голу­беву так и липнет вся плесень быта, гаденький, маленький и в обще­ственном и в личном, во всех смы­слах, во всех планах. К сожалению, в этом рассказе ав­тор увлекается изображением внеш­не комических положений: перепу­ганный котенок срывает c тахты мебельную материю, и к большому конфузу героя открываются мешки с мукой, застланные старым ватным одеялом; или герой садится в ванну, чтобы вскрыть себе вены, но потом пугается и бросает мысль о само­убийстве. харак-Отсюда далеко не всегда удачный тон рассказа: вместо юмора или иро­нии - дешевенькое, водевильно­обывательское острословне. В рассказах Русина есть смелость, свободное обращение с материалом, хорошее чутье слова: «День был сол­нечный, и Посторкин встретил его как своего блестящего союзника», «горячими толчками в памяти По­сторкина отразилось детство. Оно крикнуло петухами, обдало его гриб­ным запахом, и по дороге побежали два мальчика -- Фоня Посторкин н Коля Семин, карманы их раздува­лись от наворованных яблок». К сожалению, писатель не всегда управляет своими образами, не всег­да умеет правдиво и естественно рас­крыть характер своих героев. Б. БРАЙНИНА

сказ, названный «Двойная ошибка», написан советским писателем Нико­лаем Никитиным и напечатан редак­цией журнала «Звезда» в первой кни­ге за 1936 г. Это Николай Никитин одел в со­ветское платье и вывел на совет­скую улицу великовозрастных «огар­ков», силясь убедить читателя, что они имеют полное право на сущест­вование в наше время. Это Николай Никитин обыкновен­ную советскую девушку Лизу, дочь большого инженера, превратил в ка­кую-то жену Пентефрия, соблазняю­щую Иосифа. Это Николай Никитин бывшего ма­троса и нынешнего инженера Про­нина изобразил в виде прекрасного Иосифа учрежденческого масштаба, «аскета по необходимости, умиляюю­щегося тем, что он живет, как все». Ничтожный Пуль у Никитина - демоническая личность. Предзавкома Криволапка - кар­тинный злодей и интриган. Нормальных людей в рассказе нет. Все выворочены наизнанку, соверша­ют несообразные поступки. Рассказ имеет малопонятное назва­ние «Двойная ошибка». Почему двойная? Чья ошибка? Не ясно! Вот тихо живет в хорошем го­роде Ленинграде писатель Николай Никитин. И вдруг - на тебе! -- бросает кам­нем в вигрину, для того чтобы напо­мнить о своем присутствии в литера­турных рядах!

Милая девушка Лиза вышла ва­муж за «одного из больших людей Эривани» Богдана Хачатрянца. Ка­кой-то загадочный ешископ, разуме­ется, в лиловой рясе, служил по сему счаю языческую обедню (!), одно­временно ухитряясь щеголять перед большевиками атензмом и ухаживать девушками. Бедная Лиза целую ночь, как со­общает автор, провела с женихом в ко р постели, но, увы, утром расстроенный Богдан Хачатрянц убежал из дома в тородской сад на свидание с «какой­женщиной». Брак расстроился. Тут подоспел коммерсант-нэпман Пуль, женился на девице Лизе, по­том перековался, сделавшись фото­графои судостроительного треста, и начал сватать свою жену ближайше­укачальнику, инженеру и твердо­каменному пролетарию Пронину. Твердокаменный Пронин сперва со­противляется, потом сдается, затем онот него уходит жена Мальвина, и Пронин вдруг идет на попятную. Лиа, я не могу жениться, - го­Ворит он. - Нельзя просто женить­ся. Надо знать - зачем». Обескураженный Пуль, потерпев­ший фиаско, «чуть не разрыдался от посады, Дело лопнуло! Он перемуд­Таково содержание рассматриваемо­нами рассказа. Герои этого произведения изрекают высокие и драгоценные шысли: 3 -Все жены чуткие до поры до ремени. - А я-то думал, что можно жить одной женой. 

H. КРЭН вый мир», № 3, 1936.