дитературная

газета

№

29

(592)

ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА И СОВЕТСНИЕ ГРАФИНИ тодом, имитирующим чужой язык без всякой попытки осмыслить и по­нять по-новому его когда-то вполне органически возникшие особенности и свойства. Стилизации на выставке очень мно­го. При этом не следует думать, что ее уделом становятся главным обра­зом античность или другая отдален­ная эпоха. Есть и стилизаторы им­прессионизма, и русских литографий конца XIX века, и прочих, совсем не­давних художественных явлений, На выставке немало вещей, которые го­ворят о том, что художник, имеющий свой «собственный» стиль, в этом по­стоянном и незыблемом стиле решает все попадающие ему в руки книги. Тогда Лукиан становится похожим на Чуковского, а Чехов - на Федина. По поводу самых разных литератур­ных явлений читатель находит одни и те же графические изображения, которые можно без особенного труда перепутать. Здесь в центре всего - личность художника, изолированный остров, на котором он всегда пребы­вает. Многие художники до сих пор не поставили под сомнение право­мерность существования такой графи­ки. Многие только начинают беспоко­иться и искать новые методы. Важнее - наличие другого пути, трудного, сложного, но единственно правильного, по которому идет ос­новное ядро художников, представ­ленных на выставке. Это - группа тех мастеров, которые стремятся из­бежать и тяжеловесной археологии быта, костюмов и суб ективного эс­тетства по поводу литературы, кото­рые вырабатывают действительно глубокое, живое и человечное вопло­щение героев старой и новой лите­ратуры. Подобные цели, как они ни элементарны, ставят себе далеко не все советские иллюстраторы, несмот­ря на приближающееся двадцатиле­тие существования нового отношения к миру. Обсуждение выставки должно вы­яснить, кто из художников может считаться активным участником борь­бы за стиль социатистического реа­лизма в книжной иллюстрации, но совершенно несомненно, что в ряде выставленных рисунков и травюр со­ветокий читатель найдет достойный текста рисунок, усиливающий воз­действие литературных образов. Ил­люстрации Сергея Герасимова к Не­красову («Кому на Руси жить хоро­по»), Каневского к Щедрину («За ру­бежом» и «Помпадуры и помпадур­ши»), Шмаринова к Горькому («Мат­вей Кожемякин») и Достоевскому натуралнотическим ме­(«Преступлэние и паказание»), Горш­

н и г и Нравы белых 

18 мая в Музее изобразительных искусств открылась выставка иллю­страций к художественной литерату­ре за пять лет. Эта выставка еще раз подтверждает, что наша графика сто­ит на очень высоком уровне. Особен­ность выставки в том, что она впер­вые дает возможность проследить, как представляют себе художники, во многом отличные друг от друга, твор­чество Пушкина, Шекспира, Толсто­го, Горького и многих других писате­лей, произведения которых они иллю­стрпруют. Выставка задумана именно так - по литературам и писателям­и эта система экспозицин, не причиняя ни­какого ущерба художникам, дает воз­можность наглядного сравнения мето­дов фазличных мастеров в иллюстри­ровании одного и того же автора, иногда одного и того же произведе­ния. Вопросы высокого художественного качества, большото реалистического искусства, борьбы за принципы со­циалиетическото реализма стоят в об­ласти книжной иллюстрации не менее остро, чем в других областях искус­ства, но до сих пор, нужно признать, они освещались критикой недостаточ­но полно. Художники часто не имеют ясного представления о том, что и как именно нужно делать. Выставка должна помочь решить самые основ­ные задачи советской книжной гра­фики. Особенно запутан вопрос об иллю­страции классической литературы. Проходя по выставке - от Гомера до Маяковского, - видишь, что очень большому числу художников дело представляется слишком легким. Нужно дать зрительное выражение образам Гомера, или «1001 ночи», или Гоголя, - берется соответствующее по времени (иногда, увы, и не соот­ветствующее!) изобразительное искус­ство - гравюры, вазовая живопись, иранские миннатюры, - и в совет­скую книгу мирно перекочевывают востюмы, шяпы, орнаменты, даже жесты и позы, точь в точь такие же, как в первоисточнике. Художник проявляет большое тер­ение, добросовестность и вниматель­ность: ведь сколько нужно придумать разных комбинаций орнамента, на­пример, длн бесконечной «1001 ночи». Но этивещи, столь тщательно испол­ненные, неожиданно для автора ло­жатся тяжелым мертвым грузом на текот и на его живые образы. По­добная отилизация - под внешность эпохи или под внешнооть нокусства этой эпоти -- является евоеобразным, но бесспорно

мана к Годвину («Калеб Уильямс»), Фаворокого к Пришвину, Мериме, Пушкину (портреты), Родионова к Толстому («Война и мир»), Дейнека к Барбюсу («В огне»), Бруни к Тир­со де Молина («Театр»), Кукрыник­сов к Горькому(«Клим Самгин»), Бехтеева к Лонгу и Жорж Санд, Гон­чарова к Софоклу и многие другие, при всем своем разнообразии свиде­тельствуют о правильности исканий и толкования литературных образов. Что можно считать глубоко реали-

ский перевод), - «Смех сквозь сле­зы». В этом бытовом романе рево­люционный негритянский писатель Хьюз показал с большой теплотой различные жизненные пути членов одной негритянской рабочей семьи. Он раскрыл социальные влияния и внутренние процессы, которым под­вержена негритянская масса. Он раз­облачил иллюзию, очень распростра­ненную среди негритянской интелли­генции, что негры могут завоевать права в буржуазном обществе повы­шением своего культурного уровня. С сатирической остротой Хьюз изо­бразил в этом романе материально обеспеченных негров, всеми силами стремившихся подражать своим «по­рядочным белым соседям». В этой книге были зерна идей, раз­вития которых ждал читатель в сле­дующем прозаическом произведении Хьюза, «Нравам белых» в целом нель­ет Хьюз в новеллах своим героям­неграм - это почти всегда реванш морального, психологического свойст­ва. Только в двух-трех новеллах не­тры извлекают материальную выгоду для себя, обманывая, издеваясь или притворяясь внешне преданными своему хозяину («Раб на помосте»). Сатирическая едкость Хьюза наи­более остро чувствуется только в од­ной новелле «Омоложение радостью». Здесь дана очень типичная для Аме­рики картина. Юджин Леши, человек без опре­деленных занятий, прошедший огонь и воду, надумал об явить себя «Но­вым вождем». С помощью цикла лек­ций «Движение и радость», «Негры и радость» и т. д., имевших большой успех у неврастенических ботачей, он провозгласил «новую истину»: «Дви­гайтесь под музыку, под веселые примитивные ритмы первого челове­ка. Станьте снова Адамом, станьте Евой. Будьте первобытными людьми, не возвращая прежних времен, но просто живя под истинный ритм нашего века… Под музыку, которую первобытные негры принесли со сво­ими барабанами нз Африки в Аме­рику, - музыку, вульгарно называе­мую джазом, но которая настолько выше джаза, что мы не умеем оце­вить ее, эту музыку, которая есть радость жизни». Леши и К° открыли «Колонию ра­дости» с невероятно высоким всту­пительным взносом. В жарко натопленном зимнем саду нестоваро натопленном зимнем саду вого культа», слушая пророческие слова Леши, проделывали под руко­водством негритянки Туломы, певич­ки из ночного клуба, разные афри­канские упражнения «колебатель­ных центров». Успех предприятия Леши был обеспечен новой выдум­кой: лечением примитивом с по­мощью веселья харлемских негров. Только случайность прекратила су­ществование этой колонии,вызвав шумиху в пресенсационные разоблачения богачей, подвизавших­довершение все­великий Леши выдающим ся в колонии… И в го кто-то заявил, что оказался просто негром, себя за белого! Эта новелла-гротеск пронизана преврением к светским дегенератам, волевной нал их стадным чунотном, как будто бы расплачивается за все мытарства и унижения, которые тер­пят люди его расы. Но это самый иллюзорный реванш, и вряд ли сам Лэнгетон Хьюз не сознает его иллю­зорности. Он должен написать книгу о борь­бе своего народа против националь­ного и капиталистического гнета за полноправную человеческую жизнь. A. МИНГУЛИНА

В книге новелл «Нравы бехых» не­гритянский поэт Лэнгстон Хьюз уло­вил все оттенки и возможные ва­рианты отношения «белых» к «чер­ным»; наглая власть плантатора и слепая ненависть озверелой линчую­щей толпы, нечеловеческое отноше­ние белого отца к черным детям и господина к чернокожей женщине, «народолюбчество» сюсюкающих бла­готворителей и увлечение «негритян­ским примитивом» неврастенических прожигателей жизни. В этой книге нет только одного - нет человече­ското отношения равного к равному. Так получилось потому, что Л. Хьюз сталкивает негров исключительно с буржуазным миром или с людьми, зараженными всеми ядовитыми пред­рассудками этого мира. Здесь не только не указаны пути борьбы угнетенного рабскими усло­виями труда негра, не только нет против условий нечеловеческого су­ществования. Дерзкое неповиновение черного сына белому отцу, не при­знающему своего отцовства, - наи­более острый конфликт в новеллах Хьюза, конфликт, разрешающийся линчеванием двух братьев негров («Отец и сын»). Лирический, интимный психоло­гизм в обрисовке угнетенных негров насыщен любовью художника к сво­ему народу. Но Хьюз воплощает ха­рактеры негров в чертах, обычно навязываемых им «белыми» (боль­шей частью с целью издевательства над «чернокожим», иногда же с ис­терическим восторгом людей, жажду­щих «африканской первобытности»). Это - ребяческая непосредствен­ность и примитивность, специфиче­ская музыкальность, языческая жиз­ораотет Хьюз сумел показать мудрую че­ловечность тех, кого «белые» счита-- ют неполноценными людьми. С Корой Дженкинс - негритянкой - при­слугой - хозяева обращались, как с собакой. «Она терпела. Должна бы­ла терпеть, или же работать у белых победнее, которые еще хуже обра­щались бы с ней, или оставаться вовсе без работы… Кора походила на дерево. Однажды пустив корни, она вросла в землю и стояла незыблемо, несмотря на бури и натизк ветра и ность служила Коре своеобразным панцырем. Прожив многие годы в буржуазной филистерской и лице­мерной семье, она сумела сохранить наотврыто стать но ащиту та конной» любви ребенка. («Бессты­жая Кора»). Образы прямых, неподкупных лю­дей дал Хьюз в новеллах «Блюз, ко­торый я играю» и «Бедный малень­кий черный мальчик». Единственное чувство разделяет «белых» и «черных» в книге новелл Хьюза -- это чувство расового анта­гонизма. Ни в одной новелле оно не вырастает в классовое самосознание. Хьюз совершенно не диференцирует негритянскую среду, отказывая ей в классовом расслоении. В значитель­ной степени это об ясняется замыс­лом книги, - Хьюз хотел, очевидно, показать только отношение «белых господ» к отсталой негритянской белноте, живущой в полной зависи­держания книги, а обеднил его. ко-«Нравы белых» не содержат ни­чего нового по сравнению с первой прозаической вещью Хьюза, вышед­шей несколько лет назад (есть рус­Хьюз Лэнгстон. «Нравы белых». Перев. с англ. Н. Надеждиной, под ред. Дьяконова. Л. Гослитиздат. 1936, стр. 269, тир. 10.300 экз., ц. 3 р. к.

хранить черты исторически опреде­ленного стиля, выразить идейное и пластическое содержание литера­турного произведения, трактуя их позиций марксизма-ленинизма.Ил­люстратор обра­зы, отдаленные отнас веками, на наш сегодняшний язык, де­лая их не археологическимикоммен­тариями к тексту, а нашими живы­ми собеседниками.Удивительные персонажи рисунков Каневскогок Щедрину, несмотря на их явное фан­тастическое несоответствие нормаль­ной действительности, полны глу­бочайшей и живой правдивости, бью­щей в ту же цель, что и гневные страницы писателя. Реализм в иллю­страции -- не в точных подробностях быта: если нет ощущения верности, подлинности героев и их и отношений, --нет реализма. У нас слишком часто говорят о ка­кой то «второстепенности» графики, сравнительно например,живо­писью. Это абсолютно неверно. Ответ­ственность иллюстратора перед ари­телем велика. Живописца проверить легко всякому, не живущему изоли­рованно от советской действительно­сти, иллюстрации же часто обманы­вают, выдавая суб ективные ассоциа­ции или мертвые и сухие имитации за живое выражениелитературного текста. Нуть отдельных художников, судя по работам, представленным на вы­ставке, иногда необычен. Интересеп, например, переход - и притом явно полноценный -- от гравюры к рисун­ку у таких мастеров, как Павлинов («Цусима» Новикова-Прибоя)и Кравченко («Шагреневая кожа» Баль­зака). Рисунки Лебедева к Маршаку (но­вые иллюстрации, над которыми ху­дожник продолжает в настоящее вре­мя работать для Детиздата) показы­вают, что он, если хочет, может ра­ботать вполне просто и понятно. Рядом с художниками Москвы и Ленинграда выставляются несколько мастеров Закавказья, Украины и За­пада, выполни полнивших иллюстрации для месковских издательств.



«Поптава» Пушкина в юбилейном издании сочинений поэта издатель­ства «Академия» сопровождается рисунками Родионова СТРАНА гОТОВИТСЯ ПУшКиНСкИМ ДНЯМ по матеРиалам всесоюзного пушкийского комитета. Постановление правительства в связи со столетней годовщиной со дня смерти А. С. Пушкина встретило живой отклик во всех концах Союза. В ряде республик уже образованы республиканские билейные комитеты, которые наметили практические мероприятия и приступили к их осу­ществлению.   кинском заповеднике, постройку школ в окружающих заповедник кол­хозах и увехичение фонда районной пушкинской библиотеки. москва. ре-14 мая стретственный секретарь Всесоюзного пушкинского комитета E. Розмирович и члены реставраци­оно-мемориальной комиссии коми­тета, совместно с представителем Мос­совета. осматривали места, на кото­вых может быть воздвитнут в Мо­скве монументальный памятник A. С. Пушкину. Комиссия предварительно намети­на два таких места: Швивая горка, где будет построен Институт миро­вой литературы им. А. М. Горького, и Манежная площадь - между ста­рым зданием Университета и Алек­сандровским садом. Московская областная пушкинская комиссия при Научно-исследователь­ском бюро краеведения разрабатыва­ет мероприятия, связанные с широ­кой популяризацией жизни и твор­чества Пушкина: маршруты экскур­сий по пушкинским местам Москвы и области, подготовка лекторов и экскурсоводов, устройство постоян­ных и передвижных выставок, про­веденне лекций, вечеров ко­А. С. Пушкине». 6 июня, в годовщину рождения А. С. Пушкина, комиссия организует в районе, где родился поэт, большой открытый митинг, после которого бу­дет осмотрена посвященная его жиз­ни и творчеству выставка в библио­теке им. Пушкина Бауманского рай­юона. В тот же день областная ко­миссия совместио с Парком куль­туры и отдыха им. А. М. Горького, проводит в парке массовые мероприя­тия, посвященные памяти поэта. 

Вод. иса­для куе

ста­руд. чо

ие-

ластная подготовки к 100-летней годовщине популяризации творчества поэта. Областной комитет готовит «Пуш­фии поэта, издание путеводителя по Пушкинскому заповеднику и серию открыток с видами заповедника.  Пушкинский комитет при ЦИК Крымской АССР утвердил представ­ленный Крымгизом план юбилей­ных изданий. На татарском языке будут выпущены «Дубровский», «Ка­питанская дочка», «Бахчисарайский фонтан», «Сказка о рыбаке и рыбке» и избранные стихотворения Пушкина. Некоторые стихотворения (ода «Воль­ность», «Узник», «Послание в Си­бирь» и др.) уже переведены. План крымских изданий Пушкина впоследетвии будет включен в свод­сводный план поступит на утверж­дение Всесоюзного пушкинского митета. Татарский кокхоз им. Осоавиахима в Гурзуфе, Ялтинского района, по­становил просить КрымЦИК превра­тить домик в Гурзуфе, в котором в 1820 гоожил ссыльный Пушкин, в «Дом-музей Пушкина», реставриро­вать этот дом, собрать в нем обста-25 новку того времени, открыть библи­отеку имени поэта, а перед домом поставить бюст Пушкина. Президиум ЦИК КрымАССР постановил «про­сить президиум ВЦИК «Домик Пуш­кина» в Гурзуфе, находящийся в ве дении ВОК РСФСР, передать в рас­поряжение пушкинского комитета при ЦИК КрымАССР для устройства имени великого

рус­ВЫЙ

Выставка поможет художникам и издательствам вспомнить о вабытых писателях и книгах, обойденных ил­люстраторами. Об этом совершенно невозможно было судить по обычным выставкам, где весь интерес сосредо­точивался только на художнике. В Вы­ставка обнаруживает, что художники и издательства совсем, по существу, не подготовились к пушкинскому юбилею. Кроме нескольких портретов есть лишь ряд одиноких иллюстра­ций для юбилейного издания «Аса­demia» и очень скромное количество отдельных проиллюстрированных книт, к тому же в большинстве спор­ных, Нужно спешить, пока есть вре­мя, восполнить этот недопустимый «пробель, обесщенивающий в накой­то мере эту выставку. ским художники вовсе не интересу­ются. Та же участь постигла и Сер­вантеса: нет ни одной иллюстрации к «Дон-Кихоту» (не было и раньше). Можно много привести имен, совер­шенно недостаточно представленных в иллюстрациях, до Маяковского включительно. Но советским графи­кам есть чем и гордиться: это иллю­страции к произведениям Некрасова, Шедрина, Горъкого. Одним из интереснейших разделов выставки является раздел иллюстра­ций к детской книге, требующий осо. бенно тщательного изучения и об­суждения. Долг каждого художника книги, ис­кусствоведа, литературоведа, изда­тельского работника - принять ак­тивное участие в обсуждении выстав­ки, которое организаторы ее намерены провести. A. ЧЕГОДАЕВ

ОДЫ

Под-

час­ено-

боты по-

под­158

Письма Нороленно Письма Короленко интересны и све­жи, конечно, не только этой замеча­тельной манерой разговаривать людьми. Они охватывают огромный период (1886-1920 гг.) нашего обще­ственного и литературного развития, хотя, нужно оговориться, обществен­ность отражена в них только через ли­тературу. Ряд полузабытых имен, имен, часто совсем неизвестных, вос­станавливает в памяти прежние ли­тературные споры, надежды и ожида­ния, Споры о натурализме и реализ­ме в конце 80-х годов велись доволь­но широко и, несмотря на вялость и слабость тогдашней критики, все-та­ки обозпачали медленное начало но­вого литературного периода. Здесь Короленко занимает своеоб­ящет опитеза двух лнтературных на­правлений, практически не связывает себя ни с одной литературной шко­дой. Вот почему он не мог быть ром, осторожным и тонвим советни­ком, когда - независимо от литера­турного направления - следовало проявить хороший вкус. его было очень верное ис­ходное положение, которое сразу да­вало руководящую нить для оценки: «Художник вообще дает явление в его конкретности. Когда же приходит­ся вместо явления давать лишь его характеристики от лица автора, это бессильно и холодно, какими бы искусственными средствами не при­давалась «нервность» авторскому сти­лю. Читатель сразу же замечает не­сложный механизм этой «стилиза­ции» и ничему не верит… Это не ис­кание правды о человеке и мире, не образы и не мысли, а искусственно взбитая стилистическая пена. Основ­ной закон искусства всегда будет простота. Нужно видеть то, что хо­чется описать, и нужно описывать о возможной полнотой привозможно меньшей затрате слов» («Начинающе­му автору», отр. 189). Правда, любые прекрасные советы можнсделать средством оглушения авторов, но Ко­роленко никогда не пользовался ими в таком смысле, Его общие положе­ния выросли из непосредственного художественного опыта, во почему он умел применять их на практике. «Избранные письма» Короленко снабжены толковыми и достаточно подробными примечаниями и указа­телями. K. локе. Руководя беллетрестическим отде­лом «Русского богатства», Короленко получал и читал тысячи рукописей начинающих авторов. Каждая руко­пись, прочитанная им, регистрирова­лась в книге, с особой пометкой на полях, каждому автору он отвечал об­стоятельным письмом. Я полагаю, что жон етать настольнон влигон. Пусть поучатся у него умению находить су­щественное, отвечать правдиво, не обнжая, и кообще уренно ракаари: почерк, и основой его отношения к ав­торам было твердое убеждение, что «литературная работа не игра, а серь­езное трудное дело». Вот почему он никогда с легким сердцем не говорил: «пишите», а наоборот, сразу подчерки-Основой вал трудность литературной профес­сии. Что же тут удивительного, что некоторые авторы, получив серьезное и по-хорошему суровое письмо Коро­ленко, впоследствии посвящали ему свои книги в благодарность за стро­гую и необходимую для них критику. Эти советы не пропадали даром, но для этого нужно было уметь не толь­ко найти правильную оценку, но в нужные простые слова. И Короленко умел их находить. Бывают книги неожиданно своевре­менные, несмотря на то, что они при­надлежат другой литературной эпохе. Третий том избранных писем Коро­ленко1 принадлежит к числу таких книт, радующих своим появлением. Прежде всего приятно читать настоя­щую критику, а во-вторых, не менее приятно беседовать с большим опыт­ным писателем, который всю свою жизнь отдал литературе. каждым он беседует, как равный с равным, доказывает и убеждает. За­частую удивляешься, как у него хва­тало терпения и времени серьезно и обстоятельно разбирать явно негодные произведения, да еще давать автору ряд чисто житейских советов, а ино­гда кой-кому помочь и деньгами. Пре­красная книта. Пример умного и пра­вильного отношения к людям. Пожа­луй, самое лучшее в ней -- это пол­ное отсутствие педагогических и мо­ральных рецептов. Учить не поучая, указать на отвратительное или безо­бразное, не строя пасторской право­учительной физиономии, -- не правда ли, редкое иокусство? Г. Короленко. Избранные пись­ма, том III. Литературная и редактор­ская работа. Гос. из-во худ. лит. Мос­ква, 1936, стр. 284, ц. р.

Калининский областной пушкин­ский комитет в числе других меро­приятий наметил постройку в Пуш­кинских горах районного дома соци­алистической культуры, строительст­во колхозной электростанции в Пуш-

зыб обо-

«Хаджи-Мурат» Л. Топстого ми Е.

выпускает Гослитиздат с иллюстрация­Лансере

. 101- pr

«ГАМБУРГСКАЯ ДРАМАТУРГИЯ» E. КНИПОВИЧ сового самосознания. Деятельность их немецкого ученика и соратника Лес­синга выражала лишь допжный этап в развитии классового самосознания немецкого бюргерства. Этим об ясня­ется глубокое одиночество Лессинга Германни ХVIII века. Этим об яс­няется и то, что Лессинг - непо­средственный наследник великих гу­манистов ков ближе  мецким современникам. В Германии XVIII века Лессингу приходилось бороться не только про­тив прямого врага - феодальной идеологии, но и против опасных со­юзников, т. e. против сторонников компромиссного, ублюдочного пути буржуазного развития. Эта борьба пронизывает все творчество, всю де­ятельность Лессинга и с наибольшей логической отчетливостью ее можно проследить в его работах по эстети­ке. Если Лессинг-драматурт почти не знаком советскому читателю (дра­мы Лессинга у нас еще не переизда­ны), то о Лессинге-теоретике искус­ства - наш читатель уже может со­ставить представление. B 1933 году Изогизом был издан эстетический трактат Лессинга «Ла­окоон», недавно в издательстве «Academia» вышел трактат Лессинга по теории драмы «Гамбургская дра­матургия». Работы Лессинга по искусству мы называем трактатами лишь условно. Работы Лессинга внешне бессистем­ны, в них нет академической после­довательности, беспристрастия, отвле­ченных мудрствований, И «Лаокоон» и, особенно, «Гамбургокая драматур­гия» построены целиком на конкрет­ном материале. Разработка материала нередко дает Лессингу повод для ся­мого острого и антиакадемического памфлета. Нолитическая тенденция «Гамбург­ской драматургии» ясна до дерзости. «Я давно придерживаюсь того мне­В истории немецкой литературы великий просветитель Готгольд Эф­роим Лессинг занимает особое место. ото происходит не потому, что он стоит выше всех по мощи своего да­рования или по законченности своих переттет абот. Нат дакев Германии XVIII века были художни­ки более одаренные, чем Лессинг, и усоа чоя работа В чем же заключается это особое величие Лессинга? В том, что всю мощь своего даро­вания он отдал интеноивной и после­ковательной борьбе за осуществление нзиболее важных задач, вставших перед наиболее революционной ча­стью общества его эпохи. Демокра­тизм творческой теории и практики «ессинга - плебейский, революци­онный демократизм, Его неукроти­мые стремления останавливаются только там, где им ставит предел ис­торизм эпохи. Лессинг-художник и Лессинт-тео­регик не отделимы от Лессинга­политичеокого бойца, В жизни и творчестве Лессинга слово сливалось с делом, теория с практикой. Имен­но эти черты определяют тот непо­вторимо прекрасный облик Лессин­га, который лучше всего обрисовал ученик и почитатель великого немец­кого просветителя - Чернышевский. Чтобы оценить по достоинству все мужество Лессинга и все величие его «чистой и сильной деятельности», надо помнитьо тех исторических Усдовиях, в которых Лессинг жил. Оилы Лессинга сковывал не только вахолустный мелкокняжеский абсо­лютизм раздробленной на десятки государств Германии, но и само не­зецкое бюргерство, развитие которо­го, в силу ряда исторических при­чин, было уродливым и убогим. Дея­гельность английских и французских просветителей была теоретическим выражением реально достигнутого вропейской буржуазией этапа клас­ния, что двор не такое место, где поэт мог бы изучать природу. Ну, а если пышность и этикет обратили людей в машины, то дело поэта сно­ва обратить машины в людей». В этой кратко сформулированной программе, вогорую Лесонит предда­гал современным ему писателям, от-ре разились все существенные черты ото встетичкових вжлнтов буржуазной эстетики: покусство дол­жно подражать природе, быть реали­стическим искусством. Этому искус­ству (что также отражено в выше­приведенной формуле) Лесоинг, как и все просветители, приписывает ромное общественное значение. Искусство призвано не только бо­роться с феодальной идеологией и разоблачать общественный строй, об­ративший человека в машину, оно должно воспитывать, переделывать этого искалеченного человека, прев­ратить его в «естественного» человека и тем самым и в идеального гражда­нина. Историческое значение всей программы Лессинга в целом - ог­ромно, потому что именно благодаря ей Лессинг стал отцом новой немец­кой литературы. Но эта стройная и внешне цельная программа полна внутренних противоречий, которые были неразрешимы и для Лессинга и для всей эстетики просвещения, потому что они вообще не могли быть разрешены в пределах буржуаз­ных общественных отношений. Противоречивым в этой программе был прежде всего сам лозунг реали­стического искусства. Реализм для Лессинта не является рабским под­ражанием природе. Искусство, сог­ласно с его назначением, должно вос­создавать действительность так, что­бы в существующем было видно дол­жное, чтобы сегодняшний человек, искалеченный действительностью, видел те пути, которыми он придет к своему будущему личному и обще­ственному совершенству. Эту высо-

кую задачу эстетики Лессинг, конеч­но, не разрешает, потому что она бы­ла неразрешима и для искусства и эстетики эпохи просвещения. Реальный «искалеченный» человек - представитель строя, порожден­ного собственностью и основанного на собственности, мог проявить зачатки своих будущих «должных» свойств только в том случае, если художник   отвлекался от реальных основ и пу­Положительный терой в литерату­эпохи просвещения выступает то как сентиментальный выразитель тей развития общества, которое его породилю. счеловчоской добродотели, то нак ро и якобинствующие герон Мари­Жозефа Шенье в равной мере бес­кровны и в равной мере порождены неразрешимыми противоречиями фи­лософии, морали, этики, эстетики ре­ог-волюционной буржуазии XVIII века. Искусство просвещения создает полноценные, не умирающие образы только там, где художник прорыва­ется к диалектическому пониманию исторического процесса. Об огромной мощи Дидро-художника свидетельст­вует не ходульно-добродетельный «Отец семейства», а «Племянник Ра­мо», характер которого порожден не только разложением феодального об­щества, но и реальным буржуазным обществом, вызревающим в недрах феодализма. Гениальная типичность образа племянника Рамо достигнута практическим отказом от формально­логических положений просветитель­ской эстетики. Как же относится к этим противо­речиям эстетика Лессинга? Величие Лессинга заключается прежде всего в том, что он видит это противоре­чие и пробует его разрешить. Лессинг в равной мере восстает и против пло­ского натуралистического копирова­ния жизни и против того ложного влеченного стилизирования, которое давал придворный классицизм. Но в поисках путей к созданию нового ис­кусства Лессинт преодолевает фор­мально-логическую эстетику просве­щения ценой отказа от материализ­ма этой эстетики. Теория Лессинга о разделении искусства на высшее и низшее, искусство «предметности» и

иокусство «движения», уводит его от материалистических позиций, Создания «предметных», т. е. изо­бразительных искусств в трактовке Лессинга безжизненны и неподвиж­ны, их цельность, их внутренняягар­мония доститнуты тем, что они от­влеченны и не отражают всего мно­гообразия и всех противоречий жиз­ни. Поэзия же, которая воспроизво­дит мир в движении, в противоречи­ях, в борьбе, по Лессингу, может об­от врмого мира, поститая духовдую сущность мироздания, которая под­чинена более высоким законам, чем этая дауя нате театр, совмещавший в себе поззию (драма) и пластическое искусство (искусство актера). Лессинг бородся за тевтральное искусство не толико потому, что для просветителя (особенно в Германии) театр был лучшей политической три­буной, и не только потому, что в те­атре наиболее натлядно проявлялось организующее. воспитательное зна­чение исскуства, нетв театре Лессинг искал и разрешения тех больших противоречий своей всте­тики, которых он не мог не видеть. И, действительню, именно в разра­сотке конкретной проблемы о реа­листической драме Лессинг ближе всего подходит к правильному по­ниманию реализма, к историческому,С диалектическому взгляду на литера­туру. Страницы «Гамбуррской дра­матургии», посвященные реализму Шекспира и античной драмы, про­блеме комического и трагического, развитию литературных форм и про­блеме «учебы у классиков», не по­теряли всего своего значения до на­ших дней и мимо них не может пройти тот, кто работает над пробле­мами марксистокой эстетики. от-Надо сказать, что издательства наши отнеслись к изданию эстетиче­ских трактатов Лессинта очень вни­мательно. В частности «Гамбургская драматуртия» хорошо переведена; ей предпослана интересная и содержа­тельная статья В. Гриба; коммента-В. рий к трактату, написанный В. Пу­ришевым, сделан серьезно и углуб­ленно.

еде­1

о б

ду

17

g

1