дитературная

газета

№

32

(595) или производят

За

рубеном РОМАН СЕЛИНА но,



Hн и и

НОВЫЙ

Днепра жуазной литературой «социального мира», якобы царящего на еврейской улице, автор на каждом шагу обнару­живает пропасть, лежащую между двумя противоположными лагерями местечка-пресыщенными тунеядца­ми с одной стороны и обездоленными голодающими тружениками, с другой. В соответствии с этой задачей писа­тель пользуется овоеобразным худо­жественным приемом: события и дей­ствие развертываются в двух парал­лельных контрастирующих плоско-



«Смерть в кредит» - так называ­ется новый роман французского пи­сателя Луи Фердинанда Селина, ав­тора «Путешествия на край ночи». В прологе показан Селин - врач клиники предместья, затем разверты­ваются его воспоминания детства и юношества вплоть до начала импери­алистической войны, когда автора за­вербовали в солдаты, Критик Рене Лалу в «Нувель ли­терер» дает об этой книге следующий отзыв: «Шумный успех первого ро­мана Селина, реклама, предшество­вавшая появлению нового произведе­ния, внушали мысль о том, что это будет «гвоздь сезона». Когда я по­лучил книгу Селина, я радовался то­му, что я один из первых смогу дать ей должное. Я обманулся в сво­их ожиданиях. Книга производит ис­кусственное впечатление, главным об­разом благодаря нарочито примитив­ному языку и злоупотреблению не­пристойностями (издатели удалили их, благодаря чему книга изобилует бе­лыми пятнами). В процессе чтения становится очевидным, что непристой­ности эти не связаны органически с повествованием и отсутствие их не­от-«Смерть

существенно, лые - пятна

так

иначе,

бе-

назойливое,

В предисловии к русскому изданию первого тома «У Днепра» автор ро­мана Д. Бергельсон пишет: «Я по­ставил себе задачу дать широкое со­циальное полотно», и на этом фоне нарисовать «неприкрашенную карти­ну дореволюционной жизни широких еврейеких масс», с ее социальными конфликтами, политической борьбой и общественными движениями в про­тивовес буржуазной еврейской лите­ратуре, рисовавшей еврейскую жизнь той эпохи в ложном свете «социаль­

раздражающее впечатление. Только в нескольких главах мы узнаем силу, тешествии». Но пленившую нас в «Пу­эти главы только под-

черкивают общую монотонность кни­ги… Монотонность языка (скверносло­вие является здесь таким же штам­пом, как демических поэтов) монотонностью чувств. - Ковда ку­аен Фердинанда говорит ему: «Жизнь не всегда уж так гнусна», тот созна­ется: «в известном смысле это вер­но. В Вот это именно книги Селина. в и отталкивает от

ного мира, якобы дарящего на еврей­стях. Отеюда и манера Бергельсона, не ской улице». Плацдармом действия первого тома Бергельсон избрал небольшое местеч­ко на правобережной Украине. В при­митивном патриархально-экономиче­ском укладе местечка начала 90-х го­дов прошлого столетия лишь намеча­лись сложные формы социальных ваа­имоотношений. Крупный торговец Ми­хоэл Левин­центральная фигура ро­мана. Один из его компаньонов, ле­сопромышленник Брустенецкий, дает меткую характеристику экономичес­кой зависимости местечкового купца от помещичьего хозяйства: «Наше­му брату, купцу… за помещива надо крепче держаться… у дедов и от­цов наших учиться… делай как они делали… лесом торгуй… Деньги под закладную? Нто жи это неплохо… Хорошо урожай на корню скупить, терпящая лишних описаний: краткие меткие характеристики, за которыми непосредственно следует действие. Дом Михоэла Левина - средоточие местечкового богатства - изображен в двух плоскостях. Параллельно с внутренними «покоями» дома, с мно­гочисленным левинским семейством, дана «кухня», с ее обитателями. Каж­дое событие, совершающееся во вну­тренних покоях дома, получает сей­час же соответствующую оценку на «кухне». Но обитатели «кухни» не являются крайним полюсом местечка. Они живут довольно сытно по срав­нению с нищетой, ютящейся в кривых окраинных улицах местечка, Поэтому Бергельсон противопоставил дому Левина жизнь местечковой бедноты. Но так как окраинная нищета не приходит в непосредственное сопри-

кредит»

возводит в за­кон частный случай, умонастроение индивидуума, который везде и во всем видит только гнусное. Такую позицию можно отстаивать на протя­жении 700 страниц лишь путем ис­кусственных вывертов. На сером фоне книги выделяются только несколько драматических эпизодов и живопис­ных сцен, все остальное, - длинное, мучительное путешествие на край ли­тературы».

РЕПЕРТУАР АМЕРИКАНСКИХ ЛЕВЫХ ТЕАТРОВ В сезоне текущего года в нью­норкских левых театрах шли следую­щие пьесы: «Горький поток», пьеса фашистской Италии - Виктора Вельфеона; живая газета - «Три «А» Рузвельта погребены» - едкая социальная сатира; «Власть прессы» - Ричарда Ромэна; «Дело Клойда 9. Пнскатором из романа Драйзера «Американская трагедия»; «Любовь и безработица» пьеса английского писателя Гринвуда и одноактная пьеса «Рядовой Хикс» Альберта Мальца. Герой этой пьесы -- молодой олдат национальной гвардии -- от­казывается стрелять в безоружных бующих рабочих. Мальц получил ату пьесу премию на конкурсе, ранизованном Лигой нового театра Американской Лигой против вой­ны и фашизма. В данный момент готовится к по­становке в числе других пьес драма Майкл Голда и М. Блэнкфорта «Джон Броун». Героя драмы аболи­циониста казнят за его попытку освободить негра-раба. Следует отметить, что американ-

искусств открывается выставка

работ одного из крупнейших художников

7 июня в Музее изобразительных показано свыше 200 работ боты последних лет, специально

Марти роса Сарьяна. На выставке будет (масло, акварель, цветной карандаш, гуашь) советского периода, в том числе ра­пр ивезенные для выставки из Армении. На фото: Мартирос зинограда в долине Арарата». 1935 г. Масло.

если помещику деньги дозареза ну­косновение с «домом», автор для свя­жны… дешево тогда урожай уступит… зи ввел колоритную фигуру мальчика Бывает, и мельница неплоха… ше арендованная, чем Луч­собственная». Пенекамлэдшего отпрыска «дома», презираемого семьей и льнущего к Пенек играет роль агентуры жите­торым Михоэл Левин находится в

 ГАНС ГЮНТЕР как в капиталистическом обществе  раз провинившийся остается обречен­ным на всю жизнь. ука-Книга о Куфальте … честное вы­ступление Г. Фаллады против вопию­министерстварвелнвостоаталисти­ческого мира. Роман, написанный еще до фашистской диктатуры, вышел из захвата власти Гит­печати после лером. Что было делать Фалладе? Фа­шизм и истина несовместимы По­пробуй представить т-ну Геббельсу хоть сколько-нибудь реалистическое изображение третьей империи! Об этом нельая было н думать. Ганс Фаллада должен был извиниться ва правду в своем романе и сделать так, чтобы фашисты не приняли ее овой счет: он написал предисло­вие, в котором заявлял, что печаль­ные порядки, описанные им в рома­не, принадлежат прошлому, и он ду­мает, что при национал-социализма все станет лучше. Эта канитуляция была началом конца. Фаллада стал отступать от правды жизни, «спасаясь» в тусклом мире личного и аполитичного, фанта­стическото или гротескного. Его ро­ман «У нас был ребеноҡ» - это соб­рание рассказов о каких-то невероят­ных происшествиях, мистических пе­реживаниях, извращенных вкусах. После этой книги появилась его «Сказка о городском писаре, кото­рый улетел в деревню». В мировой литературе достаточно примеров, когда самые острые со­циально-политические проблемы на­ходили аллегорическое отражение в сказках. Гофман, например, на кото­рого ссылается в своем предисловии Фаллада, при всей фантастичности своих сказок не забывал о конкрет­ных общественных проблемах. Самые гротескные его произведения -- ост­рая сатира на маленькие германские княжества, на отживший феодальный быт в Германии. Но послушаем сказ­ку Г. Фаллады, копирующего форму гофманских рассказов. Фаллада переносит свой рассказ в далекое прошлое, чуть ли не во вре­мена тридцатилетней войны. В неко­ем городе, у накоего скупого город­ского советника жил молодой писарь­по имени Гунтрам Шпат. В один пре­красный день он узнал, что у него есть дядя, богатый крестьянин, кото­рый, конечно, с радостью готов при­иять его к себе. Старший товарищ Гунтрама Бубо тотчас же с помощью колдовских чар превратил его в во­робья, и он улетел в деревню. Прилетев туда, Шпат снова пре­вратился в человека, дядя пр признал племянника, и Гунтрам еразу же влюбился в кузину Монику. На пути к супружескому счастью как будто не спри препятствийоо просто для такого утонченного рас­сказчика, как Фаллада. И он приду­мывает осложнения, выводит две бо­рющиеся между собой панмагогичен, а-рющиеся между собой таинственные силы - злую и добрую. Принцип зла воплощен в образе тородского со­ветника, у которого служил Гунтрам, по имени Азио, подчиненного «вер-А ховному повелителю всех черных вол­шебников». А старший писарь Бубо подвластен «светлым» силам и дол­жен непрестанно творить добро. Борьба между этими двумя мисти­ческими силами происходит из-за де­ла весьма житейского, злой Азно пы­тается противозаконно завладеть кре­стьянской усадьбой Шпата; добрый Бубо стремится воспрепятствовать этому. Во время этой длительной борьбы происходят самые невероят­ине веши, как в вошебной феерии: простые воробьи превращаются в лю­дей и, наоборот, люди превращаются в воробьев, в филинов, в кошек и в камни; а для того, чтобы человек, превращенный в камень, снова стал человеком, его должны оросить кренние девичьи слезы и т. д. В конце концов побеждает, конеч­но, «светлая» сила. Азио и его ком­паньоны тибнут, дядя Шпат снова водворяется в своей усадьбе, а его племянник Гунтрам при помощи глу­бокомысленного магического заклина­ния … спиф-паф-пуф» превраща­Этаетсян воробя в еловека на этот раз навсегда, ибо «зачем нужны ссори-человеку крылья, -- ведь у него есть любовь!» Моника, обезумевшая от ра­дости, что ее Гунтрам снова принял человеческий облик, сничего больше на сказала, только бросилась к нему в об ятия и вамерла в веземном бла­женстве». Вот и все. Ничего больше. И снова перелистываешь книгу и ищешь. Мо­жет быть, все-таки есть в этой сказ­ке какой-нибудь скрытый смысл, ка­кие-нибудь символические, аллегорв­ческие намеки? кажется, что такое место есть. Это там, где Фаллада повествует о В фашистской Германии фостались еще писатели, которые не участвуют в фабрикации всевозможного нацио­нал-социалистического вадора по занию и поручению пропаганды. Возможно, что варвар­ский поход против культуры поме­шал им покэриться предписанному Геббельсом «оптимизму». Что же де­лать дальше этим писателям, остав­шимся в гитлеровской Германии? Они бегут, но не за пределы Герма­нии, а за пределы действительности, в прошлое, в узко ограниченный круг личного и «неполитического». Этот путь можно проследить интворче-на талантливого Ганса Фаллады. Он и в первых своих книгах не был всесторонним художником, но творчество его было крепко связано с живой жизнью, темы его звучали по­литически остро. Роман Фаллады «Что же дальше?» имел сенсационный успех. Пожалуй, ни одна современная книга не биче­вала так остро ужасов капиталисти­ческой рационализации, эксплоата­цию мелких служащих и женщин. Претья книга Фаллады «Кто раз поет на жестяпои миски» (недавно история одного ваторжнцка, Вилли Куфальта, Отбыв срок наказания, он пытается найти постоянную работу, могла, хотя бы которая скудно, про­кормить его. Но все его попытки тщетны. Тогда Вилли опять стано­пление и попадает Так страшны были многообразные стра­дания и унижения, перенесенные Ку­Фальтом в дни «свободы», что и свое вторичное тюремное заключение он принял как «избавление». В этой книге есть слабые места. Фаллада совершенно изолирует жиз­ненный путь Вилли Куфальта от классовой борьбы, а капитализм пре­гращает во всемогущую силу, в неиз­бежную судьбу, которую надо «пере­носить», как бы страшна она ни бы­ла. Не случайно Вилли Куфальт вос­принимает свое вторичное тюремное заключение как единственно воз­можный «исход». И все же в романе есть острая со­циальная критика: автор описывает жестокость тюремного режима в ка­питалистических странах, разлагаю­щего уголовных заключенных и уни­жающего человеческое достоинство. Больше того. Фаллада показывает,  столкновении между двумя сыновья­ми, которые стремятся завладеть от-и цовской усадьбой. Они - близнецы, и лаже повивальная бабка не может сказать, кто из братьев родился пер­вый. Каждый из них так зарится на отповокое имущество, что готов убить другого. Наконец они решают предо­ставить свою судьбу «суду господне­му» и договариваются перепрыгнуть через широкий овраг в наделде, что один из них при этом разобьется на­смерть. Затем следует еще несколько жестоких и гротескных сцен, из бра­жающих братские споры наглед­стве. Каков их смысл? Не хочев ли Фаллала показать здесь всю бессмыс­ленность фашистского законодатель­ствао наследовании крестьянских усадеб? В другом месте этой сказки обра­щает на себя внимание «философия» воробья: «Общензвестно, что на зем­ле не существует более старинной, мужествен­ной, более умной породы, чем порода воробьев. От безгласной личинки до лошади, испражнениями которой мы шитаемся, от извивающегося червя до человека, выращивающего зерна, - все должно служить нам, так пред­начертал великий творец воробьиной породы». Может быть, это пародия на расовую теорию? Но этим нашим догадкам противо­иные мотивы «Сказке о пи­стоят в саре».

но отстает от революционного театра, что об ясняется, главным образом, недостатком материальных средств. Революционное кино дает пока толь­ко случайные хроники и небольшие экспериментальные фильмы. Совет­ские фильмы имеют большой успех у американского зрителя. «После безвкусной, хотя и технически со­вершенной голливудовской продук­ции, они являются для него глотком свежего воздуха», - пишет «Новый театр», - орган Лиги нового Театра. КЛоДЕ МОНЭ Клод Монэ умер в 1926 г., 86 лет. Чрезвычайно высокую оценку твор­честву Клода Монэ дает Ромэн Рол­лан. В журнале «Регар» опублико­вано письмо Ромэн Роллана к Клоду Монэ. «Ваше искусство - это слава для нашего времени и нашей страны», пишет Ромэн Роллан (14 июня 1909стве гола). «Когда ничтожество современ­ной литературы и музыки вызывает во мне отвращение, я обращаюсь к живописи, и такие произведения, как ваши «Водяные лилии» примиряют меня с искусством нашей эпохи и заставляют признать, что она не ниже самых великих эпох мира». СССР

коммерческой и дружеской переписке, лей окраин при «доме». Мальчик сто­ит на страже интересов бедноты, он выведывает все тайны «дома» и пре­является лишь арендатором поме­щичьего сахарного завода и все

свое коммерческое благополучие стро­ит «на помещике» по примеру «отцов дупреждает своих друзей о надви­гающихся угрозах со стороны «до­ма». Этим и об ясняется та большая психологическая нагрузка, которую дедов». Единственным представителем

автор дал малолетнему своему герою. крупной буржуззни в романе высту­не-Необходимо остановиться на заме­пает миллионер Шавль, владелец

скольких сахарных заводов. Но и этот чательном образе Петрика, рабочего с помещичьего кирпичного завода. На вскользь появляющийся на местечко-

вом фоне крупный капиталист нахо­дится пока лишь в начале своей про­мышленной каръеры-«его богаство фоне социальной ненависти, питаемой обитателями окраин к богатому дому Левина, на еще только растет». Во весь рост зобщенности «единого» «националь­этот миллионер будет, повидимому, так же, как и фабричный пролета­риат, показан в следующих томах.рика Трудовые слои местечка представ-В ляют в книге ремесленники, «жи­вущие целую неделю впроголодь», и беднота, в домишках которой, не­делями не топят печи и неделями не варят обеда». Вот из этих кварталор нужды и нищеты вербовались кад­ры пролетаризующейся молодежи, уходившей в город на фабрики. Там эта молодежь втягивалась в водово­рот классовой борьбы. Представите­лями молодого пролетаризующегося поколения в первом томе выступают Борух, сын маляра, Иосел Гуральник и Нахке. В первом томе они еще по­казаны подростками. Но по всему хо­ду рассказа видно, что это будущие пролетарии и активные участники предстоящих революционных боев за рабочее дело. В поверхностной «тиши и глади» патриархального местечкового быта автор с исключительным мастерством обнажает его подпочвенную классо­вую сущность. В опровержение пре­словутого, созданного еврейской бур­Д. Р. Бергельсон. «У Днепра», ав­торизованный перевод с еврейского Б. Х. Черняка, редактор Г. Шенгелли. М. Гослитиздат, 1935, 426 стр. 7 p. 20.000 экз. ного» организма, - особый социаль­ный смысл приобретает дружба Пет­с еврейской беднотой. образе Петрика показаны пер­вые проблески классового самосозна­ния полубатрака-полурабочего, только что научившегося прамоте, чи­тающего книжки еще по складам. Поглядывая на жизнь евреев в ме­стечке, «он мысленно отмечал, что у евреев жизнь идет так же, как и у не евреев: одни живут убого, тру­дами рук своих, другие роскошеству­ют за счет чужих трудов, «да еще при­кидываются, что так оно и должно быть». Замечательный образ Петрика подкупает своей душевной простотой и глубокой сердечностью. Характер взаимоотношений Петри­ка с еврейской беднотой наносит сок­рушительный удар националистиче­кой побасенке, упорно распространя­емой буржуазной еврейской литера­турой о якобы «расовой» вражде всех «неевреев» ко всем евреям местечка. Язык Бергельсона трудно под­дается переводу; приходится мирить­ся с некоторыми вынужденными из­менениями, сокращениями и уклоне­ниями от оригинала, но, к сожале­нию, переводчик порою прибегает к таким изменениям даже в тех слу­чаях, когда можно было обойтисьбез A. ЮДИЦКИЙ. них. 

рОмЭН РОЛЛАН Десятилетие со дня смерти знаме­ннтого французского художника Кло­да Монэ отмечено в журнале «Ре­ар большой статьей Жоржа Бессон, емеспосвященной жизни и творчеству по пов ва водн архичо An­Тичес интелння  лаша Клода Монэ. Великий французский пейзажнст провел большуючасть своей жизни вдали от Парижа, в деревне, жестоко презирал парижский Институт искусств и крестик Почетного ле­пона, был врагом войны и социаль­ого неравенства. В 79 лет, почти лишившись зре­он все еще не сдавался и про­тогодолжал работать, борясь со слепо­той,до последних дней своей жизни. КНИГИ О

О

За последнее время во Франции СССР: Со­тов» - перевод книги известного американского журналиста Люи Фи­шера, «СССР - страна молодежи» толанто молодежи и «с искренним восторгом Гописавшим великое строительство».  НОВАЯ ПЬЕСА КИНГСЛИ тоэтСидней Кингсли - известный аме­многих из них судьба Мартина не­избежное будущее; дети богатых ро­дителей, проститутки, полисмены и др. В пьесе показана жизнь нью-йорк­ской улицы, где на одной стороне теснится беднота, а на другой живут ботачи, где преступность и пороки, порожденные паразитизмом, прикры­ваются благополучием, роскошью и законом. рванский драматург, автор пьесы «Люди в белых халатах», которая бы­награждена пулитцеровской пре­вмнйи поставлена в Советском союзе. Недавно Кингсли написал новую пьесу «Тупик», получившую восторженные овывы театральных критиков и жью-йорского зрителя. Действующие лица: сгангстер» убийца Мартин по прозвищу «Дам­сков личико»; дети улицы для



вая ем:

звоии м кна л шись алию эту кида участ ай, одов звоне вдо ного оветс ве

Когда терой книти Гуптрам, пре­вращенный в воробья, улетает из го­ссда, он видит в одном доме. на чер­даке портного, который сидит, скре­стив ноги, на столе и работает. «Ах, ты бедный, прикованный к одному месту человек!» - думает воробей: «Ты работаешь, пока глаза твои не помутнеют или совершенно не ослен­нут, только для того, чтобы были у тебя четыре тесных стены и голый стол! Ты постоянно тревожишься о пище и о тепле! Каким свободным чувствую себя я!…». Этот напев нам знаком. И фашист­ская «идеология» противопоставляет город деревне. Здесь - вырождаю­щаяся «асфальтовая цивилизация» перенаселенных каменных пустынь, там - истинная «свобода» сельской жизни. Но этот мотив у Фаллады только едва намечен. Правда, писа­тель на все лады превозносит жизнь, обильную еду богатого кресть­янина, на целых страницах воспева­ются хорошо поджаренные телячьи пожки, вареные свиные головы, ап­петитные, белые, у которых во рту красуется лимон, куски свиного сала толщиной в пять пальцев, колбасы человеческую руку, красно-коричневато-темноватые сви­ского вкуса этот гимн в честь дере­венокого изобилия недостаточно де­в нем не чувствуется «крови и земли», во всяком случае, в нем нет того тона, который ну­жен владыкам страны. вот Фаллада рассказывает, как воробей - Гунтрам нападает на из­вестного всему городу ростовщика­скрягу и начинает клевать его и му­чить так, что тот вопит: «Я сделаю все, что ты прикажешь, великий ча­родей. Я раздам мои деньги бедным и никогда не буду брать больше де­сяти процентов, только умоляю те­бя остать меня в покое!» Снова ищешь намека на современ­ность… Итак если не считать этих робких неясных намеков, Фаллада не решил­ся коснуться в своем произведении ни одной актуальной социальной про­блемы. И все же эта сказка дает представление о позиции Фаллады, об его ориентации в настоящее вре­мя. «Сказка о писаре, который уле­тел в деревню» это - правдивая по­весть о писателе, который укрылся от действительности. Автор этой сказки напоминает на­ездника на бегах, который ничего не видит, кроме заднего колеса впереди несущихся беговых дрожек. Вот уже три года, как Фаллада не может ото­реать взгляда от своего деревенского домика, от своей усадьбы, от садика. от колбас и тусей… Да, и любовь привлекает его внимание. Таков мирВ Ганса Фаллады. Он замкнулся в ной жизни, укрывшись от политиче­ских тревог между двумя Фронтами и без всякой ответственности. Так он и пишет. Он мог бы прибавить в сво­ей сказке еще несколько чудеоных фокусов и шутовских номеров или за­черкнуть несколько таких эпизо­дов, - кните это не повредило бы и не принесло никакой пользы. Сам откровенно прианался в предисловии, что «предоставил перу писать так, как оно хотело».

… и Номпания  Роман Ж. Р. Блока «… и Компа­ния» выпущенный Гослитиздатом, написан более двадцати лет назад. Тогда Блок не верил еще в возмож­ность уничтожения капиталистичес­кого строя. «Разве есть такая сила, которая сможет остановить грохочущие стан­ки, свистящие трансмиссии, а вместе с тем прервать бесконечный поток лота, питающего мир?»-растерянно спрашивал себя писатель. «Что зна­чит человек наряду с этой машиной сытуюНепреклонный, властный глава фирмы «Симлер и к-о» Ипполит в движении?». Симлер умер, огромное его тело, ед­ва втистнутое в тесный ящик гробя, только что предано земле, а станкиК уже грохочут… Весь роман пропитан едва сдер­живаемым ужасом перед этим же­лезным маршем машин. Металличес­кий лязт и грохот станков, переклич­смятый, растерянный раскрывает он рот и пытается крикнуть, позвать на помощь, но - тщетно. В этом и реве механизмов он едва ли услы­шит даже свой собственный Первое, что бросается в глаза при внимательном чтении романа, это реченная покорность человека, приз­авшего примат машины, которую он ненавилит нензвистью побежденного. Вот, например, судьба Жозефа Сим­лера, наиболее одаренного, человеч­ного и привлекательного представи­теля рода Симлеров. Он полюбил Элен Пленье - девушку из фран­цузской аристократической семьи. Но против брака восстала вся семья Сим­B. леров. Женитьба на дочери разорив­шегося фабриканта? Никогда. Блоку казалось, что только тому, кто отдаст себя служению машине и откажется от всего человеческого, идущего вразрез с механической во­лей века, удастся остаться на поверх­ности жизни. Другие - неудачники, Они будут сметены и раздавлены. В истории семьи Симлеров, для которой «фабрика, семья это только две сто­роны одного и тото же», Блок раскры­вает огромную жизненную цепкость, изворотливость и предприимчивость капиталистов конца XIX века. Покинувшие родной Бюшендорф.Рабочие маленький городок Эльзаса, окку­пированный прусскими войсками. Симлеры с незначительными средст­вами устремляются в текстильный  центр Франции, чтобы заново начать ещедело. Вандевре они приобретают ста­лич-рую, плохо оборудованную фабрику. Местные промышленные круги отка­зывают пришельцам в поддержке. К ним относятся пренебрежительно. Но, расталкивая неспособных, обгоняя ограниченных консерваторов, выры­Блок Жан-Ришар. «…и Компа­ния». Авторозованный перевод с французского Т. Сорокина, под ре­дакцией И. Эренбурга. М. Гослитиз­дат. 1935 г. 352 стр. Ц. 4 р. 75 к., п. 1 р. 25 к. Тир. 10 000,

гулеНо вот на сцене появляется амерн­канский дядюшка… кузен Жозефа и голос.Вильгельма - мистер Бан, о кото­ром известно, что свое колоссальное об-состояние, нажитое «на спекуляции железнодорожными акциями, хлоп­ком и другими товарами», он «ни­чем не азпятнал» (!). Этот исключи­тельно добродушный, веселый и оба­ятельный архимиллионер посетил сво­их родственников, изучил их деятель­ность и предался печальным и весь­ма гуманным размышлениям. И Симлеры совершают прыжок, после которого начинается непрерыв­ный и бурный под ем их фирмы. вая заказы у других, Симлеры уже через несколько лет прорываются в первый ряд вандеврских фабрикан­тов. Когда же в 1876 году текстиль­ную промышленность охватывает же. стокий кризис, Симлеры, вернее вто­рое поколение Симлеров, смело идет на риск, решив коренным образом переоборудовать производство. зо-«Сейчас триста фабрик обсуждают, как им быть. Пятьдесят решатся прытнуть Из этих пятидесяти - десять перепрыгнут, и мы должны быть в числе этих десяти. Рынок до­станется первым». концу романа, т. е. в 1890 году, на фабрике Симлеров занято до трех тысяч рабочих, а годовой оборот ра­вен нескольким миллионам франков. Однако, несмотря на то, что жизне­способностттрудолюбие и цепкость вызывает в нем чувство омерзения и горечи. «Перед широко раскрытыми глазами мистера Бэна постепенно возникала печальная картина промышленности, ее хозяев, затерявшихся в пучине океана зависти, недоброжелательства, чувствующих растущее бессилие при каждой вновь подымающейся водне». Блоку того периода казалось, что порочность капитализма заложена не в его существе, но лишь в форме, ко­торую приняло его развитие во Фран­ции… А вот в Америке - совсем другое дело! И представитель амери­канского калитализма, мистер Бан, появляется среди Симлеров как мес­сия, провозвестник спасения и благо­дати. в романе играют роль ста­тистов. В ту пору Блок не верил в историческую роль пролетариата и потому видимо не нашелнужным задерживать свое внимание на тех, ктоприводил в движение станки симлеровской фабрики и перегонял свой пот, здоровье и силы в золото, текущее в карманы предприимчивых и цепких фабрикантов, Эпизоды, в которых показаны рабочие, бледны и неудачны, Социальное значение романа «… и Компания» в том, что он показывает промышленную буржуазию конпа XIX века, т. е. периода ее расцвета. Хороший перевод позволяет совет­скому читателю оценить большое ре­алистическое мастерство одного из виднейших писателей Франции. ВЛ. ДМИТРЕВСКИЙ.

НОВЫЕ КНИГИ

ПИСАТЕЛЕЙ Джозеф Фримэн закончил свою кпигу «Американское завещание»

АМЕРИКАНСКИХ Джон Дос Пассос прислал в СССР дія перевода рукопись нового ро­мана «Большие деньги» («Big Мо-

nеy») - третью часть трилогии, в «42 параллель» и (American Testament), где он рас­сматривает проблемы развития аме­Дос Пассос собирается приехать в октябре. риканской революционной культу­ры и, в частности, литературы. В ЗАЩИТУ ПОЭЗИИ ским почти обойдена в конкретном анализе, о ней сказано лишь несколь­во общих фраз. Этот факт тем более выразителен, что по поводу агита­дионных стихов Сельвинского, зани­мающих незначительное место и в работе самого Сельвинского, и в ак­тиве советской поэзии тем более, да­ется такая оценка: «Он создал ряд великолепных агиток и массовых пе­сен» (которые, заметим в скобках, никем не поются. - М. и Т.). Мы отмечаем все эти факты не для того, чтобы упрекнуть Селивановско­6го в недооценке Маяковского, - в нажонце концов право каждого критика относиться к Маяковскому так, как это диктуют ему его эстетические вкусы, Но пусть тогда хватит муже­ства говорить о своих вкусах прямо открыто. Нам же представлястся, что книга о советской поэзии не мо­сяетправильно ориентировать своего читателя, если поэзия Маяковского не станет стержнем этой книги, а не про­сто одной из рядовых глав ее. Но это уже вопрос об ином отношениик принципиальным проблемам вчераш­нето и сегодняшнего, а следователь­но и завтрашнего дня советской по­аени. Из бесконечного количества дипло­поатически-вежливых и комплимен­тарных формулировок, согласно кото­ым все поэты от Маяковского до Доронина оказываются «хорошими», можно выделить несколько примеча­пельных характеристик. Они в пер­вую очередь относятся к Сельвинско­Муи Багрицкому, а также и к дру­нам бывшим конструктивистам. Ко­нечно, критикуя теоретическую про­рамму конструктивизма, Селиванов­ский не забывает сказать все то вер­жое, но не новое, что говорилось уже по этому поводу не раз. Но вот итог Аавы о конструктивистах: «Все это положительное наследство онструктивизма в области повыше­выразительности поэтической и, ее компактности, ее художе­твенной меры не всегда в необходи­мой степени учитывается и разраба­яывается после распада конструкти­визма как школы» (стр. 231). НАЧАЛО СМ. НА 2 СТР.  Пристрастность этой оценки кон­структивизма тем более бросается в глаза, что, критикуя теоретические установки других поэтических тече­ний, отнюдь не содержавших в себе элементов буржуазной идеологии (на­личия этих элементов в конструкти­визме он признает), Селивановский оказывается беспощадным. Он без конца повторяет, что все достижения крупнейших поэтов ЛЕФА были за­воеваны ими вопреки лефовской платформе. Что ж, это справедливо. Но почему же тогда оказывается, что Вера Инбер «в конструктивизме… почерпнула для себя школу поэтиче­ской технологии, научившую ее пи­сать не эпигонские, а художественно самостоятельные сгихи»? (стр. 235). Нам представляется, (стр. 259) стала не выдумкой С вановского, а реальным содержаннем псэзии Сельвинского. Что касается Багрицкого, то, ни­сколько не собираясь умалять та­ланта и значения его для советской поэзии (в особенности таких его ве­щей, как «Дума про Опанаса» и «Смерть пионерки»), нам все же ка­жется правильным подчеркнуть сле­дующее: за последнее время стало обычным ставить за одни скобки Маяковского и Вагрицкого. Это вно­сит путаницу в подлинную историю поэзии. Место Багрицкого в ней го­раздо скромней места, занимаемого Маяковским. Дело не только в не­равновеликости талантов этих поэтов, но и в принципиальной разнице при­рсды их творчества. Поэтический мир Багрицкого был много более узок, чем мир Маяковского, вмещавший в себе и крупнейшие исторические повороты эпохи и интимнейшие пе­реживания личности. Поэзия Багриц­кого, искренне пришедшего к рево­была скована традиционными литературными представлениями. Ба­грицкий - завершитель традиций гусской классики, символизма и ак­меизма. Маяковский, опиравшийся на весь опыт предшествующей поэзии, в то же время новатор, открывший новую страницу поэтической истории. выраже-пюции,

далам ранна

энеш

Нeуж: бо я

равл

гора ерa ково атуры 0. и

тра ри

винский, ни Багрицкий ли судьбы развития советской поэ­зни на тех или иных ее этапах так, как определен был путь ее развития Маяковским. Если поэтическое новаторотво Мая­ковского было естественным нием общественной личности поэта, то новаторство Сельвинского и в част­ности его борьба за перенесение ме­тодов прозы в стих носила искус­ственный характер. Новаторство Маяковского было про­нзводным от потребности поэта най­ти наиболее живой язык, освобожден­ный от литературной шелухи, зультатом полсков речи «точной и нагой» в своей выразительности. Новаторство Сельвинского было в значительной мере производным от… кабинетных теорий Корнелия Зелин­ского. Сельвинский - талантливый поэт, и естественно, что ето поэзия перерастала рамки этой геллертер­ской поэтики, но вопреки древнему мнению т. Зелинского, писавшего когда-то, что «к новому пониманию революции можно притти, только пе­решагнув через Маяковского»,умного Сельвинскому еще предстоит путь к Маяковскому, а не «через него» для того, чтобы «страстная заннтересо­ванность социализмом не в его от­влеченной идее, а в живой плоти»

Ма цего 

твой

ре-Настоящая книга о советской поэ­зии должна еще быть написана. книга не должна быть скучной по­нестью о том, как возиикали, лись друг с другом и умирали мно­гочисленные литературные ровки. Эта будущая книга не долж­на внушать представления о том, что социалистический поэт это поэт какой-то «золотой середины». Образ подлинного социалистическо­го поэта вовсе не таков. И этот об­раз смелого, живого, взволнованного, нашего современника, пере­шагивающего через все условные ру­бежи времени и пространства, дол­жен вести за собой эту будушую книгу так, как он вел за собой всюВот, нашу советскую поззию.

10