литературная

газета

№

36

(599)

защиту НА ТОРЖЕСТВЕННОМ МИТИНГЕ В ЦЕНТРАЛЬНОМ ПАРКЕ КУЛЬТУРЫ И ОТДЫХА им. ГОРЬКОГО дляДвадцатитысячная аудитория вста­ла, как один человек. Глубокая ти­шина наступила в Зеленом театре ЦПКнО на митинте, посвященном го­довщине мирового Конгресса в защи­ту культуры. Трехминутным молча­нием, по предложению т. Мих. Коль­цова, почтила аудитория память ушедшего от нас Алексея Максимо­вича Горького. Сначала еле слышно, потом сильнее и сильнее звучит траурная мелодия. Опять, как на Красной пто­щади в день похорон, горечь утраты становится до боли осязаемой. Скорбная тишина прерывается ре­чью секретаря международной ассо­циации защиты культуры тов. Мих. Кольцова, первые слова которого были о друге трудящихся всего мира. Мих. Кольцов рассказывает о ро­максима Горького в ортанизации ирового Контресса защиты культуры в Париже. Горький неустанно бил в набат, со­бирая для борьбы с фашизмом все лучшее, все наиболее честное среди западной интеллигенции. Болезнь по­мешала ему лично присутствовать на конгрессе. Но, болея, Алексей Макси­- К великому сожалению, я не знаю русского языка, - говорит пи­ин-не притотовил речи, ибо дея-ы утомительно и ску чно ее слушать на незнакомом языке. Я не знаю русского языка, но знаю очеь глубоко слово «товарищи». мович нашел силы написать пламен­ную статью «О культурах», в которой подвел итоги недельной работы кон­гресса и наметил программу дальней­деятельности по консолидации зарубежной интеллигенцин. - За истекший год, - говорит тов. Кольцов, - ассоциация об единила распыленные силы в мощную орга­низацию. Нам ясны наши цели, особенно те­перь, когда юпубликована сталинская Понституция. С каждым днем растут наши ряды, лучшие мастера культу­ры идут к нам. Первое слово на парижском конгрес­се, заканчивает своювступительную речь т. Польцов,- подучил один из лучших писателей мира, большой друг Советского Союза, Андрэ Жид. счастлив ровно через год предо­ставить на этом митинге московских рабочих и писателей первое слово дрэ Жиду. Громом рукоплесканий встречает ау­дитория дорогого гостя страны, Я должен был присутствовать на конференции писателей защитни­ков культуры, созываемой в Лондо­не. Тревожное известие,о болезни Максима Горкого заставило меня из­менить путь и поспешить в Москву. Велика моя скорбь, что я не успел лично узнать Максима Горького, и велика радость, что я нахожусь сре­ди вас, хотя эта радость и омрачена смертью Горького. Я хочу напомнить вам слова Ан­дрэ Мальро: «Культура -- это не на­следство. Культура - это не подчи­нение. Культура - это завоевание». И когда я нахожусь среди вас, я чув­ствую себя спокойным закультуру, - заключает Андрэ Жид под восторжен. ную овацию двадцатитысячной массы участников митинга. Затем выступают тт. Э. Вайнерт, И. Бехер, Луи Арагон, А. Корнейчук, И. Микитенко. Они говорят о Горьком, о глубокой утрате, которую понесла Советская страна, советская и мировая литера­тура. Значение конгресса не только в том, говорят они, что он об единил всю честно мыслящую западную ин­теллигенцию на борьбу с фашистоким изуверством, но и в том, что он воо­чию показал участникам конгресса истинную родину счастливого челове­чества - Советский Союз. Секретарь ССП СССР т. В. Став­ский призывает писателей отдать все силы делу коммунизма, брать у Горь­кого пример служения человечеству. Особо останавливается он на про­екте сталинской Конституции. - Этог проект, -- говорит т. Став­ский, - кодекс завоеваний револю­ции, завоеваний, доститнутых рабочим классом, трудящимися всех народов СССР под руководством партии Ле­нина­Сталина, под руководством ве­ликого и родного Сталина, вождя, друта, товарища, творца Конституции. Маркс говорил: вы хотите знать пролетарскую диктатуру - изучайте Парижскую Коммуну. Нашим братьям и соратникам за рубежом мы говорим: - Вы хотите знать социалистиче­ское государство - изучайте Консти­туцию СССР. - Вы хотите знать, что такое про­летарская диктатура - изучайте Кон­ституцию СССР. - Вы хотите знать о путях циви­лизации и культуры, об их небыва­лом в истории человечества развитии и лучезарных перспективах - изу­чайте Конституцию СССР. Год назад Парижский Конгресс по­ложил начало организованной борь­бе лучших представителей мировой интеллигенции, борьбе за культуру и цивилизацию. С глубоким волнением и удов­летворением мы следим за герои­ческой революционной деятельно­стью наших зарубежных друзей, мы приветствуем их и их представителей у нас - Андрэ Жида и Луи Арагона, мы приветствуем лондонский пленум и говорим: - Сердцем мы с вами! На трибуне последний оратор … B. Киршон. Он вооминает слова Ан­дрэ Жида после его речи перед ра­бочими Парижа: «Это первая моя речь перед рабо­чими, но не последняя», - сказал тогда писатель. И мы убедились в этом, - замечает Киршон. Вчера на Красной площади Андрэ Жид вторич­но выступил перед рабочими. Это симптоматично. Лучшие умы челове­чества сближаются с рабочим классом. Лучшие умы человечества идут к нам, ибо они начинают понимать, что в наши дни никакой иной культуры, кроме социалистической, не может быть. По предложению президиума соб­рание послало приветственную теле­грамму вождю народов товарищу Ста­лину. Митинг закончился выступлениями участников всесоюзного смотра худо­жественной самодеятельности трудо­вых коммун и трудовых колоний НКВД. H. АНОВ

АЛЕНСЕИ

культуры Луи Арагон произносит речь на митинге в Парке культуры и отды­годовщине Международного конгресса защиты культуры. ха им. Максима Горького, посвящен ном

МАНСИМОВИЧ В 1905 г. я, по трального Комитета в качестве его шую

ГОРЬНИИ



Великий друг Советского Востока ЛАХУТИ

МОИ ВСТРЕЧИ С ГОРЬКИМ В. БОНЧ-БРУЕВИЧ  поручению Цен­нашей партии, агента, совершал боль­Утром я уехал от Алексея Макси­мовича. В кармане у меня было письмо к Пятницкому. После революции 1905 года я до­вольно часто встречался с Алексеем Максимовичем у него на квартире, на Знаменской улице, в Петербурге, а затем в Финляндии, куда он пере­ехал, когда ему и его жене, Марое, Федоровне Андреевой, стал угрожать процесс, а может быть и арест за издание газеты «Новая жизнь», в ко­торой такое деятельное участие при­нимал Владимир Ильич Ленин. Ког­да Алексея Максимовича все более и более стали подозревать во всевоз­можных конопиративных делах, он, по совету своих политических друзей, чувствуя к тому же большое недомо­гание, покинул Россию и уехал границу, на остров Капри. В этот период пребывания моего в России, когда мне пришлось органи­зовать легальное издательство «Жизнь и знание» я издавал много сочине­ний Алексея Максимовича отдельны­ми томами. Правительство реакции, несмотря на якобы конституционные учреждения, - все эти государствен­ные думы и государственные советы, - душило изо всех сил свободную печать и Горького в частности и в особенности. Бывали случаи, когда три четверти книги цензурой уничто­жались. Так было с повестью «Жизнь ненужного человека». Книги Алексея Максимовича рас рас­ходились с изумительной быстротой. Так, например, несколько изданий книги «Детство» разошлось в тече­ние года. Следующий этап моих связей с Алексеем Максимовичем относится к последнему году перед Февральской революцией, когда Алексей Макси­мович вернулся в Россию и стал цен­тром общественного внимания в Пе­тербурге, издавая журнал «Летопись». Помимо этой литературной деятель­ности Алексей Максимович приковы­вал к себе внимание различных об­щественных деятелей и организаций смело поднятой борьбой против того отчаянного юдофобства, которое ох­ватило известные слои населения Пе­тербурга и России под влиянием чер­носотенной агитации правительства и шовинистической пропаганды боль­шинства газет, которые всеми силами хотели об яснить «происками евреев» неудачи на фронте. Не было ни одного проявления в то время, чтоблчто, сей Максимович не принял в нех тивное участие, и когда грянула Февтели ральская революция, его квартира оказалась местом средоточия многих и многих политических деятелей. В дни 35 июля 1917 г. юнкера тщательно искали Алексея Максимо­вича на даче в деревне Нейвола, где он проживал близ станции Муста­мяки Финляндской железной доро­ги, но Алсексей Максимович в то вре­мя выехил оттуда, и эти подлые по­иски кончились только осмотром квартиры и богатейшей библиотеки Алексея Максимовича, которая по­мещалась в доме гражданки Ланг, имевшей там пансион , для приез­жающих. Наступил год голода. Положение в Петрограде было отчаянное. Положе­ученых, литераторов, художни­ков было скверное; и Алексей Мак­симович делает огромное дело нашей культуры. Он использует все свои личные связи и средства для помощи ученым, приглашая к той же деятельноссивсех своих друзей. Он является инициатором общества по­мощи литераторам и ученым, кото­организуя столовую, клуб, жили­ща и пр. и т. п., дает большую под­могу этому кругу лиц. Когда академик Павлов написал мне его известное письмо о положе­нии ученых и когда с содержанием письма ознакомился Владимир Ильич, он решил немедленно приступить к организации общества помощи лите­раторам и ученым во главе с Горь­ким. Алексей Максимович, приехав занаетроврада в Москву должен был свидеться с Владимиром Ильичем в Кремле, в его кабинете. Владимир Ильич сидел за своим столом, тщательно проглядывая до­кументы, лежавшие у него на столе, e, когда Алексей Максимович вошел в кабинет Владимира Ильича. Владимир Ильич быстро встал, дружески пожал через стол руку Алексея Максимовича. Разговор тотчас же перешел на во­просы устройства быта литераторов и ученых. Алексей Максимович под­робно рассказал Владимиру Ильичу о тех условиях, в которых приходится работать выдающимся ученым и ли­тераторам, которые решительно не приспэсоблены к борьбе за кусок хлебз… Он перечислил десятки имен, фамилий людей, о которых надо по­забститься. Влидимир Ильич выслу­шивал все это с величайшим внима­нием и напряжением. Он сказал Алек­сею Максимовичу, что надо сделать решительно все, чтобы помочь этим специалистам, литераторам и уче­ным пережить лихолетье нашего вре­мени и что он надеется, что Алек­сеi Максимович со своими друзь­ями, став во главе этого дела, сумеет орванизовать все, как будет нужно. Ленин обещал Горькому свою по­стоянную помощь и поддержку. И тут же Владимир Ильич сделал мне ра­Владимир Ильич говорило том общественногооворитом, победив белогвардейцев и тервентов, мы добьемся того, что науки, культуры, искусства, ли­тературы будут обеспечены у нас так, как нигде в свете. Именно к нам будут ехать все ученые, чтобы де­лать всевозможные исследования, со­здавать лучшие лаборатории. споряжение сообщить об этом т. Ба­даеву и всем другим петроградским встямпо Москве Цурюпе, Брюханову и др., работавшим в то время в Наркомпроде. Беседа между Владимиром Ильи­чем и Алексеем Максимовичем затя­нулась. Алексей Максимович ушел из кабинета Владимира Ильича удов­летворенным, подным энертии и сил, Действительно, в скором времени за­кипела работа, и мы знаем огром­ную работу, проделанную в дальней­шем ЦЕКУБУ. В самые тяжелые годы нашей ре­волюции Владимир Ильич Ленин и Алексей Максимович Горький думали о будущем и берегли для него нашу интеллигенцию.

нелегальную поездку по Рос­сии с агитацией за 3-й с езд. При от езде из Женевы Владимир Ильич сказал мне: Есть предложенне от Горького организовать за границей издание его произведений, а также и друтих писателей, входящих в вруппу сзна­ние», с тем, чтобы доход от этих из­даний поступал в кассу нашей пар­тии. Будете в Петербурге поста­райтесь повидаться с Алексеем Мак­симовичем и переговорить на этот счет с ним. B Петербурге Горького не было. Мне сказали, что он уехал в Крым, и я решил во время моей поездки на ют обязательно заехать к Алексею Максимовичу. Узнав адрес Горького, я поехал в Крым. Горький жил в Ялте. Приехав туда, я отправился искать дом Алек­сея Максимовича. Первый же встреч­ный, которому я назвал имя Горького, сказал мне: - Алексей Максимович? Да вот там, на горе, Называя то его имя, то его фами­лию, я быстро дошел до той улицы, где жил Горький. Когда я пришел туда, на меня подозрительно посмот­рели, и я понял, что Алексея Макси­мовича сторожат, что к Алексею Ма­ксимовичу заходят люди с целью его проследить. Мне нужно было сразу же дать Алексею Максимовичу возмож ность ориентироваться, кто к нему пришел. Меня провели в комнату, где сиде­ли стройная, красивая женщина, не­много испуганно сметревшая на меня, и Алексей Максимович. подошел к Горькому и, сказав ему, что приехал из Петербурга, до­бавил, что приехал по одному делу и хотел бы переговорить с ним. - Вот и чудесно, воскликнул Алексей Максимович, … прошу, са­дитесь и расскажите-ка, батенька, нам, что у вас за дело такое? Я ответил, что приехал из за гра­ницы, что у меня имеется поручение от партии переговорить с ним по по­воду издиния за границей его произ­ведений и произведений некоторых других революционных писателей, а теперь приехал в Ялту специально чтобы переговорить с ним лично. Алексей Максимович сразу оживился и стал рассказывать о том плане, который у него имеется по это­му поводу, и тут же добавил, что все детали этого плана, им разработан­ные, находятся у Константина Пет­ровича Пятницкого, который заведы­вал в то время издательством «Зна­ние». Спускалась южная, ялтинская ночь. Мы пошли на балкон, пили чай, и так было прекрасно, задушевно, уют­но и так не хотелось уходить спать, что только под настойчивым влия­нием Марии Федоровны, которая неж­но заботилась о здоровье Алексея Максимовича, в то время несколько хворавшего, мы разошлись.

T

Слишком свежа еще боль огромной бпраты, слишком мало свыклись мы мыслью об уходе от нас Горького, чтобы писать сколько-нибудь связные воспоминания о нем. Несколько раз­розненных картин воплывают в по­опрясенной памяти и снова все засло­няется всепоглощающей мыслью: кего нет больше с нами». Возникают перед глазами детски­застенчивая улыбка и невольные сле. вы волнения Горького-юбиляра B Большом театре. В тот день я впер­вые увидел его. Что привлекало меня в Горьком? Прежде всего его революционная жизнь, полная тревог, борьбы и труда, олос борца, звучавший в его произ­нойчеениях, его правдивые, выстрадан­ные, чуждые бесстрастного наблюда­тельства строки. Случалось ли кому-нибудь обронить при Горьком плодотворную, нужную мысль,-он тотчас же ухватывался занее и не успокаивался, пока не побуждал человека, высказавшего собс влен осд бе что ву мысль, добиться ее осуществле­ния. Однажды, возвратившись из Средней Азии, я рассказал ему пора­ший меня эпизод из колхозного строительства в Таджикистане. Горь­енякоживился. «Вы непременно долж­написать поэму об этом»,за­язил он, и с тех пор, встречая меня на собраниях, неизменно спрашивал: «Что же, начали вы свою поэму?» В (срезультате действительно появилась моя поэма под названием «Корона и сараганамя». тв орый дост отив ме астуш а Прекрасен был Горький в своем не­сослабном интересе и внимании к ро­оукультуры народов Советского Со­тоа. При каждой встрече он неизмен­но возвращался к этой теме, подолгу расспрашивал меня о литературе со­веткого Востока. Меня поразили бо­татство и разносторонность его па­мяти, когда он процитировал, однаж­ды, в разговоре четверостишие Омар Хайяма, классического иранского по­ета. Пожалун, никогда я не видел Горького таким помолодевшим, сияю­щим, как на вечере таджикской деле­гации, устроенном после 1-го Все­сюзного с езда советских писателей. Горький намеревался пробыть на бвачи и того ему не позмиуттого, врчи и того ему не позволяли, но дя таджиков он сделал исключение, отказавшись от всех друтих пригла­лашений). Таджикские стихи, песни, вляска, музыка так увлекли его, что он забыл о своем намерении и про­был до конца вечера, на прощание обратившись к присутствующим с чпорячей и взволнованной речью. нрн ана т тру иМи дана ш Это был второй по счету праздник, вторый Горький доставил Таджики­стану. Первый относился еще к тем вдам, когда Горький жил в Итал Италии. Тогда, в ответ на полученный им но­нертаджикской газеты, он написал адоотное письмо, приветствуя моло­дую республику. Получение этото псьма стало поистине всенародным праздником. Горький любил советский Восток. Как радостно встречал бы он вместе снами новых самостоятельных чле­нов Советского Союза-новые союзные республики: Грузию, Армению, Азер­байджан, Казахстан и Киргизию! С каким восторгом приветствовал бы он этоновое проявление мудрости ком­мунистической партии, сталинского тения, которому он так часто возда­вал дань в своих пламенных обра­M щениях к миру. 19. VI-36 г. Ессентуки Скорбь на траурном митинге ПИСАТЕЛЕЙ В ХАРЬКОВЕ Зал дома областного правления СоПУ переполнен. Глубокая скорбь   дарит в нем. В центре … большой портрет Алексея Максимовича. - Гигантская фигура Горького, … говорит открывающий траурный ми­тин Д. Галушко, - стоящая на ру­беже двух культур, может быть пол­востью оценена лишь после того, как утихнет первая, щемящая боль. Оснротело все передовое человече­ство. Особенно тяжела боль утраты в пи­ательской среде: ушел подлинный сбиратель великой советской лите­узтуры, ушел в то время, когда на сзрижалях сталинской Конституции Атертаны незабываемые слова о педветающем счастьи человека, то­гоЧеловека с большой буквы во имя аоторого творил, жил и боролся ве­анкий Горький. Писатели индустриально-колховной дарьковщины клянутся отдать все силы и способности, таланты и знания делу Ленина-Сталина, делу, которому посвятил свою жизнь Алек­сей Максимович. Старые писатели вспоминают. как с изучения произведений Горькего сни начинали свою литературную де­ательность. Молодежь товорит об ис­влючительном внимании великого пи­сателя к начинающим литераторам, об его чуткости, отеческой заботли­вости. B. Сосюра читает новое стихотво­фение - «Буревестнику». Отромное горе, но нет смятения. Пубокая печаль, но не расте янность в радах писателей. Ибо анает вся трана, все культурное человечество, о под руководством великого Ста­лина советская литература будет Брепнуть и расцветать. Собравшиеся на траурный митинг цисатели решили обратиться к мест­ным организациям с просьбой увеко­вечить память А. М. Горького поста­новкой памятника в Харькове. Решено также возбудить ходатай­ство о присвоении его имени олной центральных площадей города, вусу, лучшей средней школе. Именем Горького будет назван и Дом писа­телей. В одном из вузов учреждается етипендия им. Горького. Перед центральными органами ре­шено возбудить -ходатайство об ака­демическом издании сочинений A. М. Горького на украиноком язы­&e. В прежнем Доме литературы, гле когда-то выступал Алексей Максимо­йнч, будет прибита мемориальная A. КРОЛЬ

не

п

огра звы об ром ост ично стве амо

ЗАЩИТА КУЛЬТУРЫ­БОРЬБА ЗА СОЦИАЛИЗМ РЕЧЬ тов. ЛУИ АРАГОНА ше-еще более прекрасного, чем предыду Год назад писатели тридцати щая, так как ее можно назвать декла­рацией прав трудящегося. Что такое самые прекрасные сло­ва поэта, те слова, которые застав­ляют страдать, мечтать, петь, рядом с этими страницами, провозглашаю­щими право на труд и отдых? Эти слова не драгоценная утопия щедрого сердца, это плоть и кравь реального мира. Мы слышим их, эти слова, во всех речах, звучащих на вашей зем­ле, на земле, которой завидуют ваши соседи. Мы слышим эти слова в ша­гах отрядов вашей армии, мирно обе… регающей неприкосновенность этой земли. Мы слышим их в смене юно­шей вашей страны, в песнях женщин, в играх детей. Право на труд и пра­во на отдых. Я присоединяюсь к сло­вам А. Жида: судьба культуры для меня связана с судьбой СССР. Мы защитим ее. Мы защищаем ее, мы за щищаем великие завоевания восхо­дящего человечества, право на труд и право на отдых. Мы отлично знаем, кто враги прав, провозглашенных вашей Конституци­ей. Мы знаем, что эти права не при­знаны там, где эти враги у власти. Так как я здесь выступаю как ни­сказать: сатель­француз, я должен мы знаем, что как бы блестящи ни были последние победы трудящихся Франции, это только первые стычки с всегда вооруженными врагами. Вот почему в боях, подобных тем, через которые вы прошли, мы были бы плохими защитниками кульгуры, не предвидящими будущей грозы, ес­ли бы не считали своим долгом об е­динить наши силы, наши мысли, все наше вдохновение, наши мечты и наши песни для того, чтобы настал великий день, когда у нас, в стране Вийона, Дидро и Бодлера, в стране Бабефа, Бланки, Верлена, Жореса и боль-Тореза, в нашей Франции будут за­воеваны неоспоримые права на труд и отдых. И тогда прекрасные слова нашего языка, сокровища наших поэтов, на­ших писателей, наших мыслителей, тогда слова, которые в течение полго­го времени служили только утеше­нием в пасмурные дни, приобретут, наконец, свой великий, человеческий смысл. Они будут звучать, как зву­чат у вас Пушкин и Гоголь, Горький и Маяковский, и, как у вас, они ста­нут достоянием народа. Только тог­да, когда мы рассчитаемся по этому пакту, заключенному нами в Париже в прошлом июне, только тогда в силь­ной, свободной, счастливой Франции мы примем вас в Парижском Парке Культуры и Отдыха, как сегодня вы принимаете нас. сти стран собрались в Париже, что­бы крикнуть всему миру: куль­тура в опасности! И я не могу за­быть, что этот с езд был ответом на вопрос: «С кем вы, мастера культу­ры?» - вопрос, который был постав­лен Максимом Горьким. Ан-За прошедший год, насыщенный рашими великими работами и нашей борьбой, насыщенный кровавыми преступлениями в странах капита­лизма, за этот год ушли три больших человека из международного прези­диума писателей: Анри Барбюс, Валье Инклан, Горький. Если Валье Инклан не дожил до реванша Октября в Астурии, если Анри Барбюс мог только предчувство­вать победу, за которую он боролся с первого часа, то по крайней мере у васу наших товарищей, в стра­не нового счастья, Максим Горький дожил до удивительных дней, кото­рые начинаются с Конституции Ста­лина. О нашем великом друге, о нашем учителе говорят, что он боролся со смертью с энергией юноши. Он бо­ролся в течение 18 дней. Но глаза его успели еще увидеть Хартию но­вого дня. Пусть эта Конституция, закрепляющая трансформацию мира и рассеивающая сегодня нашу грусть, пусть она взойдет над сегодняшним вечером, пусть она освещает этот ве. чер, на котором мы прааднуем годов­щину парижского с езда защиты культуры. Разве не занимает эта Конститу­ция первое место в огромной сокро­вищнице человеческой культуры сре. ди великолепных произведений, со­зданных воображением Шекопира, Рембо, Гете, Пушкина и других ге­ниев? Это сияющая страница, напи­санная усилиями, трудом и ра­достью 160 миллионов людей, с шевистской гениальностью мудростью партии и ее вождя тов. Сталина. В прошлом году в это время перел лицом фашизма мы, писатели, подпи­сали пакт, вроде д-ра Фауста: мы бу­дем молоды ,мы будем живы вашей молодостью и вашейжизнью, как Горький, которого не тронуло время, если мы сумеем, как он, защищать культуру, владение всех тех, кто име­ет право называться человеком, по­тому что они работают и не эксплоа­тируют пот чужого труда. Мы покля­лись защищать культуру и, следо­вательно ,в первую очередь мы обя­зались защищать (некоторые, может быть, сами того не зная) сталинскую Конституцию, эту новую и, наконец, настоящую декларацию прав челове­ка, которая заслуживает названия ЛИТЕРАТУРА РЕВОЛЮЦИОННОЙ СПРАВЕДЛИВОСТИ РЕЧБ тов. И. БЕХЕРА

ФЛАГМАН СОВЕТСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ A. НОВИКОВ-ПРИБОЙ

В дни ликующей радости трудя­щихся по поводу опубликования ве­личайшего документа в истории че­ловечества - проекта новой Консти­туции СССР -- нас поразила великая скорбь. Умер классик русской лите­ратуры. Умер великий Максим. Осо­бенно осиротели советские писатели, лишившиеся в его лице флатмана со­ветской литературы. О смерти этого гениального чело­века и художника скорбят миллионы трудящихся нашей страны и всего мира. Мое сердце сжимается от невыра­зимой боли. Ведь Горький в моей жизни сыграл большую роль, ведь он был моим учителем. Сейчас, в момент всенародного тра­ура, мне приходит на память то да­лекое прошлое, когда впервые могу­чий талант М. Горького зажег меня смелой и дерзновенной мечтой об иной и лучшей жизни. Из глухого села Тамбовской губернии, из тьмы и леденящей жути рабства и беспомощ­ности крестьян, я в 1899 г. попал на военную службу матросом в Балтий­ский флот. Я омутно ощущал, что жить нужно как-то иначе и нужно что-то сделать, чтобы иэменить эту подлую жизнь всенародной подавлен­ности и бесправия. Был я тогда мо­лод, впечатлителен и настойчив. о я уже сознавал, что за лучшее буду­щее можно бороться только тотда, ко­гда ясно отдаешь себе отчет и когда хорошо разбираешься во всем окру­жающем.

Я усиленно занимался самообразо-го эмигранта я находился тогда в Лондоне. Оттуда в Италию я послал Горькому свой рассказ «По-темному». Не прошло и недели, как я получил от него письмо. Скорый ответ очень меня удивил и растрогал. Он сооб­щал мне, что рассказ ему понравился и обещал напечатать его в толстом журнале «Современник». Вскоре же я получил от него и второе письмо: М. Горький приглашал меня к себе на о. Капри - пожить и поучиться. Это взволновало меня еще больше. Такой предупредительности и чутко­сти в то суровое время ко мне, без­вестному молодому автору, я не ожи. дал. Мне давно хотелось с ним по­видаться, но как я ни стремился к нему, мне трудно было выехать из Лондона. Жил я тогда в большой нужде, работал в одной английской конторе. Поэтому сразу оторваться от службы мне было нельзя. Только в мае следующего года я смог наконец воспользоваться любез­ным приглашением Алексея Макси­мовича и прибыл к нему. Встретил он меня очень гостеприимно. Прожил я на Капри ровно год. Конечно, это время не пропало для меня даром. Этот год совместной жизни с М.Горь­ким на о. Капри навсегда запечатлен в моей памяти. Под непосредствен­ным руководством такого великого мастера слова, как Горький, я уси­ленно занимался литературной рабо­той. Литературная учеба вблизи М. Горького поставила меня, начи­нающего автора, на ноги. ванием. Это было тогда очень труд­но: ни опыта, ни руководства не было. Я с жадностью читал без раз­бора все, что попадалось под руку. Среди прочитанных в то время книг много было ненужного баласта. Но встречались также и такие книги, ко­торые обжигали сердце. До сих пор незабываемы минуты глубочайшего восторга: первый том рассказов М. Горького произвел на меня потря­сающее впечатление. От них повеяло свежим ветром нового восприятия жи­зни, веры в творческие силы простых людей. С того дня я всегда искал в журналах и сборниках имя так взволновавшего меня писателя. Алек. сей Максимович стал любимым моим автором. Найдя новое его произведе­ние, я каждый раз торопливо уходил в какое-нибудь укромное отделение корабля, куда не мог заглянуть глаз офицера, и, забыв все на свете, по­гружался в чтение. Необычайно велика была забота Алексея Максимовича о молодых ав­торах. Определенно можно сказать, что во всей истории русской литера­туры ни один писатель не уделял столько внимания новичкам, как Горький. Наравне со многими дру­гими и мне пришлось обратиться к его поддержке. На самых первых по­рах моей писательской работы он по­заботился обо мне по-отечески, обо­дрил, утешил и указал мне верный путь литературной работы. Это было в 1911 году. В качестве политическо-

Гете сказал: «все, что человечество создало ценного в слове или деянии, происходит от усилий об единен­ных, а все одиночное, преходящее обречено на гибель». Этими словами великий немецкий классик выразил мысль, полную большой и во всех отношениях верной жизненной зна­чительности. Разве коммунизм не есть наилуч­шее об единение согласованных чело­веческих сил? И что способен породить капита­лизм, кроме несущего тибель раз еди­нения людей вплоть до того, что чело­век в конце концов оказывается про­тивопоставленным себе самому, оди­ноко и враждебно? Конгресс защиты культуры, собравшийся год тому на­зад в Париже, представлял собой по­пытку выявить лучшие литературные силы, извлечь их на свет из бесплод­ного одиночества и об единить их. Этого об единения удалось достичь блестящим образом. Конгресс писате­лей в зале Мютюалитэ стал историче­ским событием потому, что великие носители культуры прошлого, охра­нители культурного наследства со­брались вместе и об единились с ре­волюционными силами. Был заключен союз, который вновь возродил поня­тие мировой литературы, и литерату­ра вновь обрела чувство собственно­го достоинства и справедливости. Раз мы говорим об этом об едине­нии, то нельзя пройти мимо имени того, кто создал это об единение: Ан­ри Барбюса. Он об единил всех еди­ной волей - волей борьбы против войны и фашизма, волей, которая во время мировой войны дала себя по­чувствовать во всех окопах, приведя  к братанию.

Мы никогда не позабудем тот ве­чер, когда слово взял Андрэ Жид. Его речь заставила всех отчаявши­ся и нерешительных повернуться ли­цом в ту сторону, где человечество покончило с прошлым, где начинается эра бесклассового общества… В те дни, год тому назад, мы с нетерпени­ем ожидали приезда лучшего и вели­чайшего из писателей. Но болезнь Максима Горького в по­следнюю минуту помешана его поезд­ке. Над Конгрессом реяло имя Горь­кого, человека и писателя, олицетво­рявшего в себе все наиболее ценное, что есть в человеке. Максим Горький был не только ос­новоположником пролетарского гума­низма. В истории мировой литерату­ры он первый, кто воплотил этот гу­манизм в жизнь. Нам, немецким писателям, Максим Горький дал из своего богатейшего опыта собенно ценный пример: Мак­сим Горький научил нас, как можно сставаться среди народа, несмотря на разделяющие границы, как пережива­ния, знания и творческое воображение сметают все искусственные препятст­вия, и как слово писателя, даже на­ходящегося вне пределов своей стра­ны, может дойти и оказать свое дей­ствие на его народ. Дадим освобождающую мощь наше­му слову. Будем работать, чтобы нашб слово было достойно дел наших бра­тьев в Германии. Понесем наш призыв к передовым рядам армии, борющейся за освобоч ждение Эрнста Тельмама!

A. М. Горьний бесс дует с пионереми-авторами «Базы ку рносых» (1934 г.).