литературная

газета

№

36

(599)

Второе рождение АЛБФРЕД КУРЕЛЛА кния строительства социализыз в Со­ветском Союзе и от общего признания коммунизма далек еще путь к пони­манию и приятию аптифашистской политики в собственной стране. Не одиц германский интеллигент на этом этапе сбился с верной дороги. вес обеднняет? - продолжал ресы, стоящие над нациями, могут предотвратить конфликт, только инте­ресы, общие всем народам, интере­сы, которые их об единяют, вместо того, чтобы противопоставлять их друг другу. Социальная борьба -- од­на для всех стран… Все пароды име­ют тот же общий глубокий интерес и начинают его осознавать». Нет, Андре Жид был на правиль­ном пути. Он видел проблему как проблему классовую; больше: он ви­дел ее как проблему империализма: «Мы знаем, товарищи, что един­ственным средством борьбы против войны является борьба с империзлиз мом каждого человека, каждого на­рода в своей собственной стране». Зал пришел в движение при этих словах. Никто не ожидал услышать эту формулу, выраженную с такой ясностью, от писателя, причисляемо­го буржуазией к самым избранным своим умам. Ведь Жид выразил ло­зунг коммунистов о берьбе против империалистов в собственной стране как средстве защиты от империализ­ма соседней страны. Зал еще силь­нее реагировал на следующие за этим фразы: Жид напоминал об оксфорд­ских студентах, незадолго до этого принявших резолюции против войны. «Может быть, большая часть этих студентов живет еще иллюзиями, ко­торые, признаюсь, долгое время раз­делял и я, а именно, что достаточно просто стоять в стороне от событий, что активное сопротивление грозит быть тотчас же сломленным. Для каждой формы сопротивления тре­буется величайшаяоб единенность, тесное об единение между всеми ва­ми и об единение всего рабочего клас­са через все границы». И все яснее, все тверже говорил Андрэ Жид. Характеризуя и осуждан фашистскую диктатуру, с великой на­деждой и любовью говорило Совет­ском



В Германии фашизм пришел власти. Весь мир знал, что вождь гер­манского пролетариата Эрнст Тель­ман брошен в тюрьму. Посвященным было известно об аресте т. Димитро­ва. Первые группы эмигрантов при­были в Париж, их рассказы о звер­ствах коричневых бестий, о массовых арестах, пытках, убнйствах ужасати.Что В этой обстановне «Соко револю­ционных писателей и художников Францин» решил организовать ми­тинг протеста парижской интеллиген­ции против фашизма. На плакатах и пригласительных карточках значи­лось: Андрэ Жид будет вести собра­ние и выступит с докладом. Придет ли Андрэ Жид? Будет ли он говорить? Опубликованные незадолго до того страницы из дневника Жида, в ко­торых с большой ясностью выража­лось его признание коммунистиче­ской доктрины, были еще у всех на языке. Великий индивидуалист и великий писатель, мысли которого, преломляющиеся через тонко отшли­фованную призму его утонченного духа, казалось, могли быть доступны только для рафинированного интел­лигента, примкнул к делу коллекти­визма (как любят говорить во Фран­ции) и перешел на сторону трудя­щихся масс. Сегодня он должен выступить пе­ред массами. Но выступит ли он?

умов современной Франции к социа­лизму и коммунизму), чем у Бар­бюса, чем у Ромэн Роллана. Может быть, это произошло оттого, что Жид пытался в глубилах распадающегося буржуазного издивидуума (а не вне его) найти хотя бы маленькую иск­ру, которую можно было равдуть, ознов поденнкой в доведенном до крайности инди­видуалиамо искал Андрә Жид связь с общим, бывшим для него тогда чем-то абстрактным лметафизиче-



Ульсу 1200 нще,

ароды или енной

Андрэ Жид не сделал этото вы­вода. Уже давно дополнил он свое воззрение о роли особенного, индиви­дуального - другой мыслью (на это его натолкнули поездка по Африке, где он увидел ужасные страдания аф­риканских народов под колониальным гнегом, и изучение мышления при­митивных народов по трудам извест­ного французскогоученого Леви Брюль). Еще в 1928 году он писал в одном письме: «Я помню, что я довольно-таки на­гло писал (это было давно): «Бог создал по своему образучеловека, а не людей», но я принужден сегодня признать, что человек, как индиви­луум, совдавался длительно и тер­пеливо людьми». Таким путем шел он к людям к об. щественному человеку, к коллективу. Нас больше всето восхищает в Жи­де та откровенность, с которой он по­казывает всему миру не только раз­витие своих мыслей, но и то, как почему, преодолевая свои прежние ошибки или половинчатость, шагает он к высшей правде. В речи, произнесенной Жидом на открытии парижского Конгресса пи­сателей в защиту культуры, годов­щину которого мы праздновали на­днях, он еще больше углубил свои мысли о взаимоотношении дуума и общества: «Я утверждаю, что я остался под­индивидуалистом при пол­ном признании коммунизма и даже при помощи коммунизма. Мой прин­Союаелинным цип: каждое живое существо лучше всего служит общему тем, что мак­симально развивает в себе свое осо­бенное, - ныне дополняется новым принципом: лишь в коммунистиче­оском обществе может каждый инди­видуум, могут особенности каждого индивидуума расцвести со всей пол­нотой». вот Андрэ Жид впервые приехал в страну, которая уже много лет ин­тересовала его так сильно, что этот интерес, как отмечает он в 1932 году в своем дневнике: «… отвлек мой ум от литературных проблем». Он увидит своими глазами живую реальность того мира, в котором изда­лека, с интуицией великого писателя и прозорливостью большого мыслите­ли он усмотрел осуществление самых смелых мечтаний великих гуманистов всех времен. В течение целой жизни, напол. ненной интенсивной духовной и ху­дожественной деятельностью, Андрэ Жида занимали глубочайшие мысли великих людей человечества.Он анает, что есть человек и чем он может стать в новом обществе. Люди Советской страны горячо при­ветствуют и дружески встречают ве­ликого французского писателя, гор­дые сознанием уже достигнутого и великих перспектив нового человече­ства.

ьб

ному зердца B

eto опрa-

Андрэ

Жид.

Портрет

Ни разу за всю жизнь не выступал он публично на таком собрании.

Альберта

Лоуренса

Андрэ Жид в молодости Поклон Аррагона.Небольшая C Андрэ Жидом я познакомился в прошлом году в Париже у Он очень похож на свое творчество:Андрә могучие орбиты с ортиными, зажже­нос, резкая линия рта.

НОВЫЕ СТРАНИЦЫ рзвинделу, песни язн­«Убедитесь и убедите ваших дру­зей, что я только в одиночестве на что-то годен и что я могу служить которое мне так же дорого, как и вам, лучше и с большей пользой издалека», - висал он когда-то Бар­бюсу, предложившему ему принять участие в одном митинге протеста. Но Андре Жид пришел. Когда я (я должен был говорить от имени не­мецких эмигрантов) через кулисы вы­шел на трибуну, президнум только что занял места перед переполнен­ным залом. Я тотчас же увидел ным залом. Я тотчас же увидел Жи­да. дующем: культура не переходит по наследству; она завоевывается и все­гда заключает в себе усилие. Разумеется также, что извин звинимо по­чти ребяческое самолюбование тех, кто до сих пор никогда не имел воз­можности увидеть свое настоящее лицо, и что первой заботой человека, ио, и что первой заботой человека, отправной точкой культуры должно стать самосознание. «Быть в силах увидать себя» заставлял я восклик­нуть моего Нарциса в самом начале литературного пути. деся езтра­хоть ло бы нны, остав данд В течение почти всей овоей лите­урной деятельности А. Жид ведет невник, отдельные страницы которо­рано или поздно он публикует ин в собрании своих сочинений пли журнале «Нуве «Нувель ревю фрацсез». Записи 1929 1933 гг. были уже пе­реведены на русский язык. Публику­ные нами записи 1935 года, еще не­Поэты, твор­ающей ввестные советскому читателю, вы­браны из числа тех, которые напеча­таны в упомянутом журнале 1 дека­бря 1935 г. и 1 января 1936 г. 8 МАРТА 1935 г. Тко, тягостно ощущаю я вою принадлежность к худшим лю­оттого что никогда не зараба­твал свой хлеб, оттого что нвкогла и трудился по нужде. Но я всегда любил работу, и, ытьемое остается цельным, несмо. па на указанное обстоятельство, Игакне об этой стороне хочется мне еззать. Но придет время, когда по­робное обстоятельство будет считать­с недостатком. Есть нечто такое, чоне может возместить даже самое болатое воображение, есть какой-то нмубокой осведомленности кото­н впоследствии не будет заме­шаься ничем. Наступает время, ко­иабуржуа станет чувствовать себя зебы посте мотт возмь роки Необ. ябли сугу о на жожи какой­патьм стиче е простого трудящегося человека. Дннекоторых время это уже наста­был под пред AH икаа ми стра 2 АВГУСТА Вчера был национальный праздник. В просторной столовой отеля, перед етм, спрятанный где-то оркестр иг­тнациональный гимн; все встают, нпевают хором важно и усердно; у выступают слезы на глазах, как всяком единодушном согласии. н себя считаю смешноватым, но дедать ничего не могу: это выше их сил. И я охотно приемлю это ойнше моих сил», если оно исходит самых глубин моего существа. Я же думаю, что чем своеобразнее чловек, тем более страстно для него туцае вслаждение вдруг раствориться в иасе, отказаться от своей индиви­й яс­дуальности. Наслаждение глубокое и, внечно, возможное лишь в том слу­ое в члся первоначально. Ведь радость в самоотвержении. Вот почему прия­те коммунизма вовсе не отрицает индивидуализации, наоборот, настан­вает на ней, здоровое коммунистиче­ское общество, думаю, требует силь­ны личностей, благоприятствует тиро­зовать чный и отв 3 АВГУСТА не пюбят чувствительные сер­это красный цвет. Их приво­нтв ужас кровопролитие и выстре­и несколько человек нашли сорую кончину в стычке, это возму­дает их, и какую шумиху тотчас поднимают газеты. Чувствитель­сердца скорее потерият чтобы от глода тысячи людей, но и е слишком близко реувеличивают»воного олих газета об этом не сообщастрыться сд ps g удь 10 4 АВГУСТА Пвое условие счастья состоит в Разооть от работы. Настоснал ра кода им предшествует радост ная работа. ягостная работа можетэти аться радостью, ссли трно щийся знает, что он вкусит от пло­да своих трудов. Проклятие начина­навместе с эксплоатацией работы стороны таинственного другого че шека, который знает трудящегося только со стороны его «полезного действия». ы не видал, что иные нахо­удовольствие в более тяжелых и рискованных видах спорта, чем амые суровые и опасные работы? Проклятие не в труде, в том, что труд стирается, поглощается прибылью того, кто не участвует в за­трате уоилий. Едва только работа становится задачей, от которой рабо­ний старается освободиться, как мо­ено скорей, от которой он желает от Наться, то всякая радость у него асчезает. Радость присуща усилию, иь если оно ведет к совершенству, и без соревнования с другими. Радость хол чивается одним только прину­ждением. НЕОТПРАВЛЕННОЕ ПИСЬМО Дорогой Тьери Монье, как мне со­ваться с вами по всем пунктам последней статьи от 25 июля. окольких фразах своей речи на Конгрих фразах своей речи на сурово, чем вы, осуждал фор­мулу «Литература - всего лишь зер­вало». Это мне кажется особенно ва­Мальро, когда он настаивает на сле-

ВЫСТАВКА АНДРЭ ЖИДА B УНИВЕРСИТЕТЕ выставка творчества Жида, которую каждый мо­жет видеть на химическом факуль­тете Московского государственного универоитета (Моховая, 11),-резуль« тат инициативы комсомольской ор­танизации факультета, задумавшей показать творчество лучших мастеров культуры. Выставка эта - первый опыт студентов-химиков МГУ. За ней последуют выставки Ромән Роллана, Л. Фейхтвангера, М. Горького, Лео­нардо да Винчи, А. С. Пушкина и других. Выставка Андрэ Жидаразмещена Выставна Андрэ Жида размещена ными отрывками из разных произве­дений, представленными в хроноло­гическом порядке, показана творче­ская эволюция писателя, который пу­тем мучительных и сложных поисков пришел к великой правде рабочего класса. Выставка открывается автобиогра­фическим рассказом Андрэ Жида. На первом щите - ранний Жид-симво­лист. Отдельный щит посвящен книге «Палюд» («Болото»). В выдержках показан своеобразный бунт против символистов и натуралистов, которых «нормальный человек не интере­сует». В выставленных отрывках из «Фи­локтета» и из критических работ об мысль о том, искусстве подчеркнута что «иссякла почва, на которой мо­жет развиваться и цвести искусство». Здесь же отрывки из «Подземелья Ватикана». отрывках из «Путешествия по Конго» устроители выставки фикси­руют внимание зрителя не только на замечательных картинах природы, но и на том, как в Либревиле, «этой чарующей стране, где пам дарит при. рода деревья редкие и сочные плоды, умирают с голоду». Путевые заметки об ективно превращаются в обличи­тельный памфлет против колониза­торской политики французского им­сильнее начинают звучать в творче­стве Андрэ Жида. Рядом с «Путеше­ствием по Конго» помещены «Фаль­шивомонетчики». Эти две книги по­казывают, что разлад Андрэ Жида с буржуазным обществом - явление не случайное. Роман «Фальшивомо­нетчики» - обвинительный приго­вор обществу, где молодежь «дышит отравленным воздухом под удушаю­щим покровом морали и религии», где люди жлвут «в атмосфере вылу­манных чувств», «где каждый плуту. ет, и честный человек производит впечатление шарлатана». С большой горечью А. Жид восклицает: «Тепе­решине дети, увы, не имеют больше идеалов». советская молодежь имеет идеалы, товарищ Жид! «Афро-Наша Наконец - последний щит, охва­тывающий период с 1929 по 1936 год. Он озаглавлен: «Андрә Жид прихо­дит к коммуниаму». Вот строши, в которых смело и ре­шительно рвет Жид с буржуазным обществом: «Я дошел до того, что от всего сердца желаю разгрома капита лизма вместе со всеми злоупотребле­ниями, ложью и гнусностями, прию тившимися под его покровом». В центре шита помещр­ная речь А. Жида на Контрессе за­щиты культуры. Заканчивается щит выдержками из последней книги труду.(«Новая 65-летнего писателя, «Будьте бдительны даже после по­беды, не останавливайтесь на достит. нутом… Борьба будет всегда уделом сегодняшнего дня, борьба между кос­ностью и полетом, между призывами к лени и требованиями рьяности». пища», 1935 г.). На выставке помещены также вы­сказывания об Андрэ Жиде Анри Барбюса, Луи Арагона, Пьера брбара и других писатетси приезлу великого друга СССР в новую столицу мира университетская многотиражка За продетарские ка­дры» выпустила специальный номер, посвященный писателю. От имени студенчества МГУ горя­чий привет нашему другу, соратнику, товарищу, вступившему на землю страны социализма. Б. ЭЛЬКИНД студент химического факульте­та МГУ Ветреча Андрэ Жида С МОСкОВСКИМ студенчеством в помещении Педагогиче­ского института им. Бубнова, в 18 ча­сов, состоится встреча Андрэ Жида со студентами литературных, фило­софских и исторических факультетов московоких вузов. В протрамме встречи: выступление Андрә Жида, приветствия и выстун-

иТакое лицо отметишь в тысячной толпе. Раз увидав - его запомнишь на вою жизнь. Помотает этомсу еще контраст между блестящим отолен­ным черепом и черными мощными бровями.

Этот образ так резко запечатлелся в моем сознании, что сегодня я не мог бы вопомнить ни одного из других членов президиума и вижу только крстоковего рой есть что-то монашеское и вме­сте с тем что-то напоминающее порт­ретные бюсты греческих философов. Высокий лоб, рот, со слегка отогну­тыми вниз уголками губ, и глаза, с их непостижимым выражением: ме­ланхолическая доброта и прони­цательная ирония, всегда вниматель­ный и одновременно как бы не от мира сего взор. е И вот он заговорил первым. Он чи­тал с листа свою речь, как это де­лает большинство французских ора­торов. Первые слова прозвучали, как эхо наших опасений. не оратор и ств себя а нельзя меньше подготовленным к тому, чтобы председательствовать на чем бы то ни было. Я желал бы, чтобы мне разрешили после несколь­ких слов покинуть трибуну и сме­шаться с толпой присутствующих».Эта Но ил не сощел прибни од прододяповоритоворпоков, «Нас собрала здесь большая, для всех нас общая тревога, причиной ко­торой являются недавние тратиче­ские события в Германии». Никогда доселе не высказывался Жид публично по вопросам актуаль­ной политики. Как истолкует он фа­шизм? Как предложит с ним бороть­ся? Я думаю, что не я один ставил себе этот вопрое в начале его речи. И не я один - я должен в этом признаться - опасался. За нами был горький опыт Германии; от призна­

Движения его не медлительны, но и не торопливы. Кажется, будто все, что делает этот человек, нужно де­лать именно так, как он это сделал. индиви-ат делал рыжевато-коричневой материи чувст­вовал себя так удобно, что мне труд­по сейчас представить Андрә Жида в чем-либо другом. Жизнь всех этих мелочей говорила о нем, как о чело­веке огромной убедительности. Я вспомнил его книгу о Конго. Кон­го для французского народа то же, что для нас Арктика - и Андрэ Жид подарил Конто Франции, еще раз доказав, что все, открытое ве­ликими путешественниками, только гениальная гипотеза - лишь маз ве­ликого художника делает открытие ре­альным, обитаемым. Как человечество не знало Танти до Гогена, так не зна­ло оно Конго до Андрэ Жида. Об этом я хотел сказать ему с са­мого начала, но в моем французском лексиконе нехватило слов лексиконе нехватило слов. Тогда сказал, что после «Фауста» Гете - его «Прометей» - самая замечатель­ная философическая поэма мировойВ литературы. Единственный недоста­ток ее тот, что она налисана провой. Это снижает ее величие. Образы та­ких грандиоэных обобщений требуют, по-моему, поэтической речи. Андр Андрэ Жид поглядел на меня вни­мательно и ответил, что современная фрапцузская проза витала в себя ос­В отношении нашето гостя это бес­спорно. И. СЕЛЬВИНСКИЙ

сейчасОсобенно я одобряю ваше утвер­идет речь, чтобы синзнтьотом до уровня народа, а, конечно, о том, чтобы народ подиять до нес. Расхо­жусь я с вами в тот момент, когда разумеется,бто очитаете народ менее вы как будто считаете народ менее способным подняться до культуры, чем -- окажем для простоты - бур­жуазия. Наоборот, я считаю его бо­лее способным, чем она, как раз по­тому, что усилие - для него дело более привычное, чем для нее. Бур­жуазия ленива, рыхла и падка на удовольствия (под буржуазией я ра­зумею рантье); народ деятелен и ре­шителен. Народ шителен. Народ СССР дает нам ве­ликолепный пример: он требует, что­бы ему давали не Жоржа Онэ, отрадуЯ нашей буржуазии,a Пушкина; и играет он не в белот, а в шахматы, Судя по тому, каков сейчас народ во Франции, порабощенный и сотбен­ный, мы не можем даже и предпо­ложить, каким он может стать. Пола­гаю, что ставить его ниже русского народа значит его оскорблять, и ду­маю, что мы, интеллигенты, не на буржуазию, а на него должны теперь возлагать надежды в деле «защиты и прославления» культуры. От лите­ратуры для народа, при ето тепереш. нем уровне, при его быте, я отка­зываюсь так же, как и вы. Что ему нужно, чего он уже требует, это не суррогаты, а самое лучшее; требует он и образования, которое помогло бы ему понять все. Нечего и доказывать, что он добьется этого мало-по-малу; но добьется большего, чем обычно думают… Перевод Н. ДМИТРИЕВА

«В терманском терроризме я вижу возобновление и пробуждение печаль­ного, позорного прошлого, а в строи­тельстве советского общества -- без­граничное обещание будущего». Бурными овациями было встрече­но оконча по окончан чание этой омелой, первой публичной политической речи Андрэ Жида. Зал сам себя перерос: некото­рые из присутствующих наверноеИ пришли, чтобы пз уст великого писа­теля услышать блестящие формули­ровки, дающие право на колебания. Простые, ясные, неумолимо логиче­речь имела и другое воздей­ствие: не только в кругах противни­но и в некоторых дружественных кругах говорилось об «обращении» Андрэ Жида, по примеру «чудесно­ские слова Жида заставили их сде­лать шаг вперед. го обращения» многих французских писателей в католицизм. Теперь не могло быть сомнений в том, что здесь речь идет не об «обращении», не о таинственном откровении мистических догм, а об акте ясного познания, о последовательном завершении дол­гого развития. Это развитие продол­жалось у Андрэ Жида дольше, чем у многих из его великих французских современников: чем у Анатоля Фран­са (которого мы напрасно забываем, когда говорим о переходе великих

ПУТЬ АН Д  Можно оспаривать мысль Жида о незначительности французского рома­на, но, конечно, он правильно оцени­вает значительность французских мо­ралистов, к числу которых следует отнести и его самого. Он прежде всего жиз-моралист, то есть вольный фило­соф. В течение всей своей жизни он ведет литературный дневник, своего рода «Записки писателя». Здесь он регистрирует в молодости - события литературной жизни, а в последние годы прежде всего общественной и политической. В его дневниках за­печатлены самые острые его мысли, в них слово достигает разящей вы­разительности. И вот его дневники, заметки, наброски начала 1890-х го­дов о исключительной ясностью поз­воляют увидеть то литературное ок­ружение, в которое бы втанут моло­дой Жид, дают понять, чем резко выделялся он из среды своих дру­зей. Он начинает свою литературную деятельность, корда еще не отавучали нежнейшие мелодии Поля Верлэна, которого Жид навещал; когда Стефан Малларме, о «драгоценном» наследии которого шисал Ноид, строил свою кельюо тем, чтобы изолировать­ся от всех, и строил овой синтаксис, понятный лишь ему самому. Близ­кий друг Жида - Анри де Ренье, о котором он пишет: «моя любовь к нему огромна», «Ренье сегодня впомнових которые умсют он любит франузскй язык и о нем риде гочек луид касается с Полем Валери, о расхожде­нии с которым он так искренне рас­скажет впоследствии, в дневнике 1932 года. Что соединяло этих писателей, судьбы которых в репительный час оказались такими различными? На этот вопрос Жид ответит в более позднем предистовии к «Вемной пи­ще» такой формулой: «Желание бе­жать от литературы вылуманной затхлой, желание коснуться земли, поставить попросту на землю свою необутую ногу». Стоит ли напоми­нать о том, как часто это -искрепнее желание приволито лишь к огромной книжной культуре, накопл ние ко­торой само по себе, без вопроса о том, кто и как ею воспользуется, станови­дось целью приводито культу изысканного слова, понятного лишь немногим обитателям «Стеклянной башни». Уже в те годы, когда молодой Жид культивирует эстетство, он предвидит



РЭЖИ Д А 

манной комповицией и достаточно об. Собрание сочинений Жида, которое   оптимизм,га рисованными характерами (например, «Узкие врата» или «Пасторальная симфония»). Быть может, эта закон­ченность как раз и мешает им стать наиболее характерными произведе… ниями для Жида, в течение всей ни непрестанно движущегося и нахо. дящего новые проблемы, которых ни­как не ждешь, судя по предыдуще­му этапу его пути. И, наоборот, са­мая значительная его беллетристиче­ская книга Фальшивмонечики» хаотична до крайно­сти: не столько роман, сколько днев­писателя, собирающегося писать роман о том, что вся мораль после­военной буржуазии есть не что иное, как фальшивая монета. является нем-то средним между романом и тем жанром, для которого в русском язы. ке не существует термина, но кото­рый и Жид признал однажды самым значительным фактом французской культуры. На вопрос анкеты, одной из тех которые так любит устраивать буржуазная пресса для привлечения читателей и которая на этот раз спрашивала: «Какие десять француз­ских романов вы считаете лучши­ми?», Жид ответил, что он не без труда нашел девять хороших рома­нов, а десятого найти не мог, ибо французские романисты явно усту­пают русским и английским; зато других областях литературы француз­оким писателям принадлежит пер-си венство, в частности они - выдаю­щиеся «моралисты». Чтобы не впасть в самую плачев­ную ошибку, необходимо иметь в ви­ду, что русское слово «моралист», хо­тя оно и французского происхожде­ния, значит совсем не то, что фран­цузское moraliste. Во Франции этим обозначаются писатели, кото­рых мы, пожалуй, назвали бы фило­софами, но философами особого рода: они не считают для себя обязатель­ными теорию познания или замысло­ватые дебри логических дедукций & ограничиваются разрозненными вы­оказываниями о человеке, его правах, страстях и противоречиях, регистри­руя отдельные факты, свидетелями которых пришлось им стать, К мора­листам в таком понимании слова все французокие энциклопедии причи­сляют из старых авторов Монтаня, Ларошфуко, Лабрюйера; из новых в значительной степени справедливо причислить Анатоля Франса. выходит в парижском издательстве «Нувель ревю франсез» с 1933 года и, кстати сказать, является образцом полиграфического искусства, впервые дает возможность окинуть единым валядом сложную эволюцию этого замечательного писателя. Вехи эволюции Жида мы знали и раньше. И все-таюи, пока мы огра­ничивались отдельными его книгами, путь его во многих пунктах оставал­а) неожиданный, новый вера в то, что только при коммуниз. только благодаря ему доступны но­вые, лучшие формы цивилизации. В же годы синтеза Жид превосход­переводит на французский язык прозу Пушкина. Мы энали раньше, что в грубых чер­тах эту вволюцию можно разбить на три этапа: кутьт земнототно мальомакскает позже самидпоыткаомпозицпонно в стеклянной башие»,оник гоискательство, культ Достоевского, пессимистические и жестокие опыты психологической лаборатории; ся неясным.

также и близкое свое бегство от не­го, Большая дружба соединяла его с Оскаром Уайльдом, влияние кото­рого прошло глубокой бороздой и по жизни и по писаниям Жида. Но уже в дневнике 1892 года мы читаем: «Уайльд, думаю я, принес мне толь­ко зло. С ним я разучился мыслить». В 1893 году, хотя без прямого упоми­нания об Уайльде, Жид идет дальше в этом же направлении: «Я потерял привычку к высокой мысли… я жкиву чрезмерно легко. Этого не доляно быть, Нужно, чтобы все в жизни бы­ло решено, нужна воля, неизменно напряженная, как мускул». И каки­ми антиуайльдовскими, враждебными всей группе символистов, друзей Жи. да, звучат признания дневников 1800-1801 годов: «Самое трудное, когда начинаешь писать, это оста­ваться искренним. Но что же такое искренность в искусстве? Это - тре­бование, чтобы слово не предшество­вало мысли»… «Не заботиться, кем будешь казаться. И не желать обна­ружить свою сущность с поспеш­ностью, вызванной честолюбием»… «Ничето не делать ради кокетства, ради самооблегчения, из-за подража­ния, из-за честолюбивого духа про­тиворечи… желаю в короткое время познать самые разнообразные жизни в каждой обвести тревогу… одинКнига «Земная пища», стилистиче­писать,на нем диев­печет-ат, однако, с пими сопри-олоопьием успокоеи­ности: «безмерная потребность по­грузиться в новое»,… «я ненавидел все очаги, все те местности, всякие семейственности, в которых человек полагает обрести покой»… «чувство жизненной, еще не достигнутой пол­ноты»… «в течение пятнадпали лет я копил в себе силы» «я желал бы играть на всех инструментахкак можно больше дружб хотел я завя­зать… иЭта потребность в впечатлениях, житейских и книжных, эта жажда тешествий и дружб не оставались безответными. Он равноправным уча. стником вступил в круг молодых пи­сателей, создававших новую школу. Их об единяли культура слова, гедо­низм, обязательность чистой класси­ческой формы. Но, следя за путем Жида на протяжении многих лет, от­четливо видишь, чем в молодые годы он отличался от своих спутников. Уже очень рано они находили свою

фессиональную оригинальность. Ра­но найденная и боязливо хранимая специализация давала им верный успех. Так, очень скоро отыскал свон темы и свой чувственный, прянный стиль однокашник Жида Пьер Люис, автор столь прославившейся диты» и «Песен Билитис», которые сейчас едва ли кто-нибудь прочтет без чувства приторности и оскомины, Так успокоился почти что сразу на чеканке прозрачных и меланхоли­чески-чувственных романов и стихов. которые нередко оказывались дам­друг Жидь скими безделушками, Анри де Ренье.

Равной им славы Жид не добился в ранние годы. Произошло это не по­тому, чтобы его книжная культура была ниже, чем у них; напротив, она была огромна; не потому, что менее музыкальна была его речь и менее выношено и отчеканено его слово, но из-за того чувства тревоги, от ко­торого его спутники предпочли от­делаться как можно скорее. Они ока­зались всего лишь ремесленниками. Искусство для них оставалось прият­ной и беспечной игрой. Неудовлетво­ренность этой беспечностью подни­мает Жида к писательскому Гедонистический период сменился у него психологическими безднами, нсповелями безжалостными к само­му себе, аналитикой и неудавшими­ся понсками бога. Таков был антите-К зис. Как он ии мучителен,нам опять-таки можно было писательски обосноваться.

«Земная пища», конечно, правиль­но считалась вершиной его юноше­ского творчества, но она слишком аб­страктна, риторична, бессюжетна - характерные черты романтической прозы, - чтобы сквозь нее можно бы­ло понять, что в ней говорит о самом авторе, а что только об его стремле­нии к благозвучной стилистике или еще об его желании спрятаться в ис­кусство, о том «герметизме», который писатели символической школы счи тали своей добродетелью своим долгом. Но вот теперь рядом с кЗем­ной пищей» печатаютсядовсловом Жида начала 1890-х годов, ето за­метки, отдельные статьи того време ни, и эти первые томы дают леный образ писателя в его молодые годы. Далеко не для всякого писателя необходим подобный авторский ком­ментарий. Наоборот, многие беллет­ристы только затруднили бы доступ к своим произведениям, если бы ста­ли их толковать. Но Жид, хотя он ли ихине стал профессио­нальным поэтом и, хотя создал ряд замечательных беллетристических произведений, в основном он не бел­летрист. У него есть законченные по­вести отчетливой фабулой, обду-

И вдруг - новый катаклизм, ко­торый приводит Жида к синтезу, Еще недавно Жид отмахивался от социаль­ных вопросов. Теперь появляются в его речи совсем новые для него тер­мины: «отныне я всем сердцем же­лаю гибели капитализма и всето, что укрылось под его сенью;… башня, в которой я укрылся - стеклянная пу-Когда потребовалось дать реши­тельный ответ, Жид выполнил обе­щание своих ранних дневников. Друзья его юности давно уже замер­ли в позе изящных язычников, остро­умных парадоксалистов, от единенныхСегодня, лириков, и старость сошла к ним в юные годы, Из этой группы только у ида нашлось чувство ответствен­ности, только у нето оказалась на­пряженная, как мускул, воля. В ств­рости он оказался более молодым, Б. ГРИФЦОВ

область и в ней обживались, быть чем в свои молодые годы. может, из боязни потерять свою про-