Вдруг удилище, к которому присло­нялась щека Воробушка, пошатнулось
вниз, хлыст зашлепал по воде. Перед
широко раскрывшимися глазами ры­бака заплясал обезумевший поплавок.
Сердце Воробушка екнуло.

— Зда-ра-ве-енная.

Он осторожно вытянул из земли
острие удилища, готовясь подсечь.
Поплавок на мгновение замер, потом,
медленно покачиваясь, пополз в CTO­рону к нависшей над водой ракитке.

— Водит. Как бы не бросил, — за­дохнулся тревогой Воробушек.

Кусты на той стороне затре­щали сильнее, раздвинулись и
среди зелени изжелто-белым
пятном мелькнуло лицо казака
в черной фуражке с голубым
околышем. Заприметив красно­армейца, казак отшатнулся,
быстро скинул с плеча коро­тенькую кавалерийку, встал на Г
одно колено и прицелился.

— Гей! Сдавайся,— крикнул t
казак охрипшим от волнения т
голосом. =

Воробушек даже не повернул a
головы. Он перехватил уди­лище левой рукой, правой
яростно затряс в воздухе в
сторону кричавшего и заши­пел сердитым гусаком;

— Пйииие.
	— Чего это он’г—удивился казак, и
его длинное рябое лицо покраснелс
от напряжения. Не опуская винтовки,
он обрыскал недоуменными глазами
реку и устремил их на ползущий по­плавок:

— Эге, рыбина. Мабудь, короп? По­бачим, все равно червонному моска­лю не сорваться с мушки... Бач, бач,
aK yay воротит. Дюже громаднею­щий!-—И глаза донца заблестели азарт­ным ожиданием.

Шоколадный конус поплавка, не
дойдя до ракитки, застыл на поверх­ности и вдруг стремительно ‘помчался
в золотисто-лиловую глубину. Воро­бушек вскочил, рванул удилище вверх
и чуть не шлепнулся с кручи от от­ветного рывка огромной засекшейся
рыбы. Побледнев и слегка растеряв­шись, он решил взять на силу.

Перехватил удилище обеими рука­ми и потянул к себе.

— Не тяни, чертяка!— завопил с
тсго берега казак. — Волосню  пор­вешь, бодай теби повылазило. Пода­вай, подавай ему трошки. Нехай хо­дит. Не слабь, не слабь, бисово от­родье, щоб тоби.
	Донец вскочил с места и замахал
руками, совершенно забывая про ка­валерийку, которая, звякнув, сосколь­знула на землю.
	—. В натяжку, в натяжку пущаи, да
подтягивай трошки! Подсадкой, под­садкой его, стервеца...

— Где ее взять... подсадку-то? Не
дома, чай... Война... — задыхающимися
стонами лонеслось с того берега.
	А сазан рвал и метал. OH TO стре­мительно нырял в глубину, унося за
собой всю лесу и конец удилища, то
ржавой искристо-серой глыбой вы­плескивался на поверхность и вБзды­мал бугристо-пенные волны. Тело Во­робушка моталось туда и сюда, тщет­но подлаживаясь под эти бурные по­рывы.

— Упустит дьявол, лопни очи, упу­стит!-—Казак в исступлении хлопал се­бя по ляжкам, бегая по своему Oe­регу. Он то яростно плевался и гро­зил Воробушку кулаками, то одобри­тельно тряс большой головой, с ко­торой уже давно слетела форменная
фуражка.

— Стой! не тяни! Не пущай! Ах ты,
ворона! Не лапай волосню, нехай на
удилище елозит!..

Не отводя глаз от борьбы, казак
хлюпнулся прямо в тину, порывисто
стянул сапоги, зашвырнул на куст
штаны с лампасами и суконную курт­ку. Затем, отбежав метров семьдесят
	Воробушек перехватил удилище левой рукой.
	в сторону, чтобы. как-нибудь не по­мешать рыбаку, с разбегу бросился
в реку, вперед головой. Вода забур­лила под мощными взмахами рук, от
бухающих ног полетели пенные кас­кады, и черед две-три минуты донец,
отшвырнув щуплого Воробушка, сам
бережно подводил к берегу уходив­шего сазана.
	Закуканив пойманную рыбу гашни­ком от нижних штанов и снова заки­нув удочку, казак, как мокрая ло­шадь, встряхнулся всем телом, присел
на корточки рядом с нахохлившимся
	Воробушком и —покровительственно
хлопнул его по плечу.

— Табак есть? Ну-кась, давай
СЮЛЫ...
	И, следя глазами за струйкой ма­хорки, которую Воробушек натачи­вал ему на растопыренную бумажку,

добавил, скаля улыбкой крупные жел
тые зубы:
	— Не скупись, не скупись, хлопче.
Кабы тебя давеча пристрелил — все
бы мое было.
	— Нам чаво жалеть, —неохотно ото­звался Воробушек. У нас табачок не
вашему чета. Вы на денежки купляе­те, а мы в пайке получаем. Значит,
живи, не тужи, покуривай на здо­ровье.

— А надо бы пристрелить, — про­должал донец, осторожно зализывая
краешек «прямой» цыгарки. —Я бы
этаких рыбалок, как ты, всех зараз
переколошматил. Нешто можно коропа
на мах брать? Короп рыба из всех ры­бей умнеющая. Ты потянул, а он рва­нул. Либо удилище вдребезги, либо
леса пополам. И ослобонить никак
нельзя, потому у него на хребте пер­вая стрелка пилкой. Ты ослабил лесу
трошки, а он перевернулся хвостом
наперед, поймал волосню на пилку —
жиг!— и готово... У нас на Дону...

Казак прикурил и небрежно отбро­сил коробок со спичками на траву.

— У нас на Дону этих коропцов
туча-тучей. Иной раз подойдешь утром
	к Дону, воды не бачишь — сплошной
коропец... Да этот что, — мотнул он в
сторону куста, за который был зача­лен сазан, — мелюзга, полпуда (он счи­тал вес по-старинке...) не потянет... A
мой батько в третьем, лете на четыре
пуда коропа подцепил

Казак пустил между усов густую
струю дыма, победоносно улыбнулся,
Но в то же время подумал:

«Эх, перемахнул трошки... И’ всего
коропец пуд с тремя фунтами вытянул».

Воробушек щипнул белесую ‘бород­ку, и в его круглых глазах запры­гал лукавый огонек.
	— Может, и правду, коли не
врешь... Только у вас короп,
хоть и крупен, да дикой, ни­какой науки не смыслит... А у
нас ученый, хитрей любого
попа, право. Живет, скажем, в
пруде каком и кажинный день
пищу получает. Тыловой паек.
Как завхоз прозвонит в коло­кольчик, так сейчас все сазаны
к берегу, рыла уставят и ждут
корму. Во-как! — торжествуя
закончил Воробушек и подмиг­HY разинувшему рот каза­ку.— Да на вашего донского
сазана и глядеть тошно — мут­ный какой-то, словно оловяшка.
А у нас в пруду, в Калуцкой
губернии — чистый, что твое

серебро... Так и прозывается: карп зер­кальный... Нарошно такого развели,
потому и для вкуса и для фасона очень.
деликатный.
	— Брехня!— буркнул казак.
Воробушек обиженно отверчулся и
	начал осторожно черпать махорку
концом «козьей ножки». Чиркнул
спичку и, пережидая пока перегорит
	сера, наставительно заговорил:
	— Пам, милай, брехать не пола­гается. Потому, мы за власть трудя­щихся, а не какие белогвардейские
банды. А коли слову не веришь, поез­жай в нашу Калуцку губерню, в
Тарусский уезд, в совхоз «Красное
Знамя». ;

— Чего я там позабыл, насмешливо,
прищурился казак. —Серебряных ко­ропцов да золотые галушки, что ли?
Бачили мы ваше золото — бумагой
	пахнет...
— Видали и мы ваше, — задорно
отозвался Воробушек: — Тоже фар­мазонное: на погонах да сашках офи­церских... У вас тут господ да панов,
что у нас грибов поганых. Куда ни
плюнь — неприменно в благородие
попадешь... Ты сам-то давно ли есау­ловой плетки пробовал? Поддедю­ливают таких дураков, как ты: «Воюй,
дядя, за нас, а мы — тебе опосля в
шапку накладем да еще и в спину при­бавим». То ли дело у нас...

— У вас, у вас — передразнил ка­зак и даже выставил из-под черных
усов кончик языка. — Знаем, слыхали...
С голоду дохнете!»

Воробушек засмеялся и, разжав ла­донь, поднес ее к носу казака:

—- Видал?

‚ — Ну! — слегка отодвинулся тот.

— Нет, ты разуй глаза, гляди, что
на ей есть.

— Да я-ж бачу, что ничего нет.

— То-то бачу,— передразнил Bopo­бушек и заковырял ногтем грязно­желтые бугры под пальцами: — Ба­чить-то бачишь, а мозоля не добачил.
Хрестьянские... Пахотные... Даром, что