л в свою деревню целых полгода He заглядывал... Как же мы, милый, могим с голоду пропасть, коли у нас и земля, и фабрики, и руки свои, ну?... И потопаем, и полопаем без вашей указки... А вот ваши белоручки — беспременно с голоду сдохнут... — А пошто землю от хозяев отымаете? — насупился казак. — Нет, ты постой, погоди, ты вникни— привскочил с места Воробушек. — У кого землю берут? У тебя, али у меня, к примеру, не возьмут, а еще советской прибавят: паши и сей, дядя Евсей. Да тебя как кличут-то?— перебил сам себя Воробушек, очевидно, вспомнив при слове «Евсей» об имени собеседника. — Охримом,— нехотя отозвался казак. — А ты отколишний, будешь? Из под Ростова что ЛЬР — Не. Со Знаменского куреня. — Со Знаменского, — радостно переспросил Воробушек.— Так, так!.. Без малого земляки, значит, — прибавил он уверенно, хотя никогда прежде не слыхивал о Знаменском курене. — Hy? — обрадовался и казак. — Верное слово. От нас до вас 0олее тыщи верст никак не наберется. А что, Ефрем, как тебя там по отчеству — видно ты из богатеев, что за господ на рожон прешь. Охотой, что AH owes? — По мобилизации, —сплюнув в сторону, уныло отозвался казак. — Закуканили, стало быть? То-то, я по Ообличью’ вижу — свой человек, только в башке не шибко кругло... А антиресно бы мне, братишка, про всю твою жисть распроведать... Ты расскажи, а я послушаю... Все равно, не клюет — прибавил он с грустным вздохом и посмотрел на неподвижный поплавок, рядом с которым лениво покачивался сухой вербовый листик. Воробушек улегся на спину, подложил под затылок сложенные руки и, блаженно улыбаясь, устремил глаза в голубую высь: — Сказывай, небо. зачну подсвистывать толкани, я и очхнусь. небось не. засну. А вать HOCOM — ногой ‚блочное ну УМО с Этнографический очерк ВЛ. ТОБОЛЯКОВА Иллюстр. худ. = В. АЛЕКСАНДРОВСКОГО: рявые Лохмотья, совершенно лишенвые свежей пушистой шерсти. Летом Проньке приходилось покупать для чума киски (березовую кору) у лесных самоедов, пян-хасово, но и пян-хасово, выварив крепкие и неломкие киски в воде, требовали за каждую по одному оленю. Когда Проньке исполнилось двадцать лет, он смастерил себе пентер (бубен), обтянул его обод кожей ди: кого «священного» оленя и начал ша манить. Он шарлатанил, исполняя должность жреца и врача. Впрочем, он не столько лечил болезнь, сколько старался предсказать ее удачный или смертельный исход. Особых одежд, как и все самоедские шаманы, Пронька не носил, а только во время пляски кадевал «вершинцу» поверх малицы и, держа бубен в руке, ударял в него с монотонным припевом... Однако, приезжая на фактории, Пронька видед м чувствовал, что наступили иные времена. Там не торговали уже водкой, появились новые деньги, над убогими избами трепыхаРОНЬКА Ненянг — Прокопий Комаров (по-самоедски «ненянг» значит «комар»), родился где-то на одном из притоков ветвистого, как оленьи рога, Енисея. Отец его, имевший детей больше, чем оленей, пришел с Таза в поисках лучших земель на Енисей. В детстве Пронька служил у купца рыбопромышленника в Дудинке, а потом, после смерти отца, перекочевал в тундру с десятью оленями, доставшимися ему в наследство. (С десятком оленей Неняег был почти прикован к одному месту, не ‘смея выбирать себе лучших пастбищ в пределах рода, и должен был заняться презренным для самоедского «сердца промыслом — рыболовством. Если остяк — рыболов. по душе, то `самоед лишь в случае крайней нужды обращается к сетям. Чум Проньки ‘выглядел нищим и жалким. Проньке неоткуда было достать сотню оленьих шкур для нюг (покрышек чума), и потому его нюги, изношенные до последней степени, представляли собой почти одни ды— Стой!.. Да як же оно так? — попятился Ефрем — начальство... Присяга, опять же... — Плюнь... Мы те другую присягу дадим. Самую что ни на есть правильную, потому за рабоче-крестьянский народ. Понял? — Казак побагровел, причем его рябое лицо стало пестрым, и растерянно уставился на Воробушка. — Сказывай’ наш хорунжий, — заговорил ‘он заикаясь,— что у вас пленным белым на грудях крест вырезають... — Плюнь ты в рожу своему хорунжему. Да пусть я подлецом буду, коли тебя у нас кто-нибудь хоть мизинчиком тронет... У нас, братец, этого и в заводе нет. Потому свобода, и все равны. Я, к примеру, товарищ CreБпереди шел казак... панов, а командир — товарищ Свиридов... Значит, обращение и все проyee... Конешно, как есть военная дисциплина, и он мой начальник — то за какую провинность, скажем, мне начальник, «вертай» кричал, а я слыхал, да не сполнил... — Воробушек нервно передернул плечами, —большой нагар может быть... Но только все по умственной части. Про’ бессовнательность там и гибель революции до слезы пронять может... А чтобы по морде или по чему там другому, — ни-ни! Плыви, плыви, — подтолкнул он Ефрема к реке и, вытянув из глины удилище, начал торопливо наматывать на него лесу. Полчаса спустя краском Свиридов, не раз тревожно приглядывавшийся по. направлению к реке, заприметил под бугром две фигуры. Впереди шел рослый казак, и на его плече поблескивала кавалерийка, а сзади брел Воробушек. Удилище тонкой зыбкой чертой маячило на его плече, а в руке, тускло отсвечивая красной медью, трепыхался огромный сазан. Казак был польщен таким вниманием. Он уселся поудобнее, свесил ноги с обрыва, поплевал на ладонь, загасил об нее окурок и долго молчал, видимо собираясь с мыслями. Его большое, несуразное лицо приняло беспомощное выражение. Он пригорюнился и, глядя на воду, жалобно мигающими глазами, начал: — Уж не знаю, як и сказывать... Сиротинка я малая, ровно березка на юру, что туды и сюды хилится... Земли в нашем Знаменском курене не дюже богато... Вся за паном Володиевским, щоб ему... Ефрем говорил тягуче, бесцветным равнодушным голосом, слегка покачиваясь над обрывом и время от времени бросая комочки глины в реку. Воробушек лежал, не меняя позы и не отводя ласковых глаз от далекой синевы. Только когда казак кончил, он встал и хлопнул Ефоема по плечу. — Ну, айда к нашим. Я стану удочку сматывать, а ты за ружьем да одежкой сплавай — нечего доброму человеку за зря пропадать.