— “Однако, это русские? — сказал Киселев, не отрывая глаз от окна. Дверь заскрипела и неохотно открылась, впустив двух мужчин, одетых в оленьи малицы, заиндевевшие у лица. — Чай да сахар! — хрипло сказал один из вошедших, снимая через голову малицу. — Ивану Степаковичу почтение! — Ага, переписчик! Ну, что всех волков в тундре переписал?.. А это еще кто с тобой?.. — Ненянг Прокопий. — Пронька! Мы только о нем говорили! Вот легок на помине! — воскликнул в изумлении Киселев. Пронька был красивый брюнет, лет тридцати. Его лицо не носило отпе. чатков монгольской крови. Под малицей у него оказалась русская рубашка с тщательно вышитыми у воротника самоедскими узорами. Пронька за чаем держал себя совсем нё по-самоедски. Самоедин не умеет обращаться ни с ложкой, ни с вилкой, предпочитая всему свою грязгую пятерню. Пронька же мешал чай ложечкой, а жареную рыбу аккуратно цеплял вилкой с заржавленными зубчиками. — Слушай, Прокопий, — сказал Киселев, когда увидел, что Ненянг напился чаю и отодвинул чашку, перевернув ‹ ее донышком вверх. — Ты оазве не в тюрьме? (Солинтер приезжал и говорил, что ты за оленей в кутузке сидишь? — Он теперь со мной грехи замаливает,— смеясь ответил за Ненянга переписчик Кайдалов.— Досрочно выпустили. Нынче меня возит и как переводчик работает. Без него бы прозал я... Медаль ему потом схлопочем! — Скажешь ты! — проговорил на чистом русском языке Ненянг, вытирая концом рубахи рот. — Покорно благодарю. Посмотреть. надо, как там у меня чум ставят... Он поднялся и, слегка согнувшись в дверях, вышел из дома. Цекоторые щенки с легким визгом жались друг к другу, а другие отчаянно царапались лапками‘ по снегу и молча, сосредоточенно ползли в разные стороны, как раки. — Эти вот хороши будут! Не жмутся. У нас первая примета на собак... А те— на ягушки..——- махнул он рукой на тех, которые сбились в живую кучу и пишали, тыкаясь розовыми носами в снег. — Зайдем ко мне, — пригласил Пронька, указывая на курившийся чум. — Бабы пироги пекут. — Пироги? — удивился я, зная, что самоединки кроме лески (лепешки) не умеют ничего больше печь. В чуме у Проньки было бедно, но чисто. Одна из жен сметала лабком (крыло гуся) снег с оленьих шкур, а вторая жена — довольно миловидная, пекла пироги на раскаленных от костра углях. ; — У русских xopomo!—c легким вздохом сказал Пронька. —Русские и в баню ходят,“а самоед и не моется никогда!.. — Слушай! — сказал он за чаем. — Мне Киселев говорил, что ты на Таймыр поедешь. Возьми меня, псжалуйста, с собой. Я очень люблю новые земли посмотреть! — На Таймыр я еще не скоро поеду. А вот сейчас, хочешь, поедем со мной на реку Мулдуй (река Раздумья). Мне переводчик надобен. Кайдалов же пока здесь целый месяц будет переписывать окрестных самоедов... ‘Пронька тотчас же согласился и пошел с топором чинить нарты. стах, когда олени бежали, поставив свои хвосты вертикально, он никогда не терялся и всегда без ошибки вы: ходил на верную дорогу. — Звериное у тебя, ‘Прокопий, чутье!.. — чистосердечно восхищался я им. —Без компаса, без карты в мятель и ке пропадаешь! — Я на приметы смотрю! Приметами у него были снежные заструги. От преобладающих ветров они, как стрелка компаса, почти всегда в тундре расположены в одном и том же направлении. Пронька замечал угол, под которым он выезжал, и потом уже не менял этого угла. Кроме того, он наблюдал за кустиками, жалко торчащими из-под снега. С подветренной стороны на кустиках нависали ледяшки и, вроде заструг, помогали ему держать верный курс. Пронька был очень любознателен и часто расспрашивал меня, что такое звезды, облака, луна и северное’ сиякие? — Плохо, что я неграмотный! — неподдельно искренне, сожалея, говоDHA OH. Кстати сказать, самоедины, покловявшиеся прежде и камню, и дереву, и вообще чему вздумается, были совершенно безразличны к великолепкому зрелищу северного сияния... Однажды Пронька даже свез меня, на священное место: хай-биде-6. — Завтра при кочевке, — сказал он. хитро улыбаясь веселыми глазами, — отъедем в сторону. Будто капканы на песцов проверяем. Посмотришь хайбиде-в! Так мы и сделали. На краю холмистого материка стояли жердочки с насаженными, слово курицы на насесте, деревянными идолами-сядаями. Здесь же лежали груды оленьих черепов, лапы россомахи, череп медведя, обод шаманского бубна, а под лиственницей поблескивал приклад (дары) — серебряные мокеты, гимназические пуговицы и три золотых полуимпериала царской чеканки. Почти все оленьи кости и палки сядаев. были обмазаны кровью и жиром... Месяц я кочевал с Пронькой по тундре и имел возможность ближе присмотреться к нему. Для нас он был незамекимым проводником, переводчиком и отличным следопытом. Даже в очень тяжелых путаных ме Одна из жен Проньки, HE 3 A BY ABTE Ночь я переспал в избе, а утром нашел Проньку около чума. Невдалеке бродили его немногочисленные олени. Один из них задней ногой чесал морду, а двое, поднявшись почти вертикалько, комично дрались передними ногами. Пронька сидел на корточках и с улыбкой наблюдал за ползавшими по снегу щенками. — У богатого олени телятся—сказал он, заметив меня, — а у меня, бедняка, собаки. — Что ж ты с ними делаешь? — Смотрю, которая собака хорошая будет, а которую и растить не буду, а отдам бабам на шкурки ягушки обшивать. Апрельским вечером прошлого года мы покидали гостеприимную избу Киселева и Проньку Ненянга. Я подарил Проньке азбуку, случайно оказавшуюся у меня. Провожая нас, он стоял высокий и стройный -на туманном фоне тундры и долго махал вслед белеющей азбукой. Олени прибавили шагу, и мы потеряли из виду ПроньКУ: немедленно возобновить подписку, если вы подписались на журнал Подписная плата: 6 мес. (до конца зода)—75 коп., 3 мес.—40 коп. Адр лодая Гвардия“, либо сдавайте во все отделения Изд-ва, в отделе! печати и на почту, а также уполномоченным, снабженны; КОТОРЫЙ ВЫ ПОЛУЧИТЕ. ЕСЛИ ВЫ НЕ ВОЗОБНОВИТЕ ПОДПИСКУ на журнал „На суше и на море“ только на шесть месяцев. 40 коп. Адресуйте: Москва, Центр, Новая пл., 6, Изд-ву „Мо‚8 отделения центральных изд-в, в киоски Контреентства снабженным соответствующими )достоверениями. ТО СЛЕДУЮЩИЙ НОМЕР ОКАЖЕТСЯ ПОСЛЕДНИМ.