разоросанные по земле, сгорали быстро, оставляя после себя тлеющие нити. Афросинья смотрела на яркие угольки, то вспыхивающие, то потухающие. Из-за выступов, от стен, ползли к умирающему костру осмелевшие тени. Никита схватил охапку сучьев и бросил их в огонь... Вспыхнуло пламя. с — А награбленное-то золото, может, здесь где-нибудь coxpaHeHo,— сказал Никита. В голосе его послышапась досада: — Кабы знать, где оно. Живо бы мы его прибрали. — А что ты стал бы делать с такой уймой денег? — Гм! — задумался Никита. — Первона-перво пришел бы к твоему отцу, Пантелеймону Степановичу, поклонился бы ему в ноги и положил перед ним мешок с золотом. Так, мол, и так, Пантелеймон Степанович, отдай за меня в жены дочь вашу, Афросинью Пантелеймоновну, Фрося зарделась. 2 6 6¢ Ky 7. Иллюстр. С. ВОЛУЦКОГО Рассказ из сибирской старины Н. МОГУЧЕГО. T ОГДА еще не было сибирской железной дороги. Стальная лента «великого пути» не прорезывала глухих таежных дебрей, не перекидывалась с берега на берег над водами сибирских рек; протяжный рев парэвоза, эхом дробясь в тайге, не пугал зверя и птицу. — Господи! Вот стужа-то! —бормотала Афросинья, инстинктивно приувигаясь к Никите. — Брось, причитать,— сердито буркнул тот. — Слезами да причитаниями делу не пособишь! И тотчас же в голосе его появились мягкие нотки. — Баба ты у меня хоть куда. Одна до Томска по тракту отмахаешь, если надо. Вот давеча, когда мы в тайге плутали, дело было, язви его, дрянь. А отсюдадо Забытого Кута таежными тропами прямая дорога, исхоженная, сызмальства изученная, — Так-то так, — говорила нерешительно Афросинья, — да только в.такую пургу до Кута нам не добраться. — Не без того, что заночевать в «Монахе» придется,— решительно сказал Никита. Где-то вблизи родилось разноголосое завывание, заставившее Никиту схватиться за ружье. — Афроська, Афроська, — зашептал он беспокойно. —Иди за мною. Тут сейчас где-то расщелина. В самой что ги на есть чертовой дыре не будет хуже, чем здесь. Слышь,— как волчья стая воет! Ишь, черти полосатые! — выругался Никита, протискиваясь в узкий проход, такой узкий, что в нем едва можно было пробраться одному человеку. Здесь было тише, ветер не рвал так яростно, сделалось теплее. Слабый свет костра тонул в притаившемся по углам мраке. Здесь было нечто вроде маленькой, неправильной формы, пещеры. Обогревшиеся Никита и Фрося сидели у огня на камнях. Никита говорил: — Видно; здесь часто ночуют люди. Место опасное, дай бог скорее унести отсюда ноги. Говорят, что давно здесь поселился человек. Кто он и откуда, никто He знал. Монахом называли. Только стали примечать, что и по тракту. и вообще в округе участились грабежи да убийства... Никита умолк. Сухие прутья валежника, — Уж будто так и сказал бы? Ну, а если бы он не отдал за тебя? — Не отдал? Ежели бы положил перед ним мешок с золотом? С великим удовольствием отдал бы. Ну, а вот теперь, известное дело... Ты, говорит, бедняк, а моя дочь — первого богача в деревне дочь. И, вдруг оживившись, Никита проговорил отрывисто: — Слышишь, Фроська? Или моя будешь, или ничья. На все пойду, а моя И, глядя на полное, покрытое румянцем лицо девушки, на ея ядреные, точно налитые щеки и губы, над которыми пробивался льняной пушок, Никита позабыл и «монаха», и тайгу, и пургу, вой которой наполнял их убежище. С любовью глядя в ее живые, лукавые глаза, он прильнул разгоряченными губами к ее намерз-. шей холодной щеке. И вдруг послышался насмешливый,, визгливый голос’ люди доб: — Совет и любовь вам, рые! Афросинья толкалась тут же. 110 обеим сторонам тракта лежала низменная тайга. Ни оврага, ни возвышенности — одна сплошная равнина, густо поросшая «таежником». На много десятков, а то и сотен километров, тянулась эта лесистая равнина. — Местность у нас, как ладонь, гладка, — говорили жители Забытого Кута, селения, затерявшегося среди тайги, километрах в десяти от главного тракта. Только вот один «Монах» стоит, как бельмо на глазу. Лействительно, километрах в пяти за Забытым Кутом и километрах в пятнадцати от тракта начинала редеть таежная гуща. И вдруг—совсем обрывалась растительность, образуя поляну, приблизительно в квадратный километр, посреди которой возвышалась прямая, отвесная скала. Какая сила выдвинула этот колосс на поверхность таежной низины? Какие неведомые великаны, нагромождая глыбу на глыбу, воздвигли этот каменный массив? На самой вершине массива нависала над поляной причулливой формы остроконечная скала поменьше. Когла солнце опускалось за чащу, и ночной мрак, поднимаясь с тайги, полз по каменному обрыву, тогда казалось, что там, вверху — не камень, а челевек, укрытый черным монашеским капЮшШОНом. — Монах стережет свои сокровища, — говорили в окрестности. Вечерело. Усилившийся ветер мел частыми хлопьями снега. — А пурга-то все крутит, язви ее! — сказал Никита. — Темень-то, вишь как быстро надвигается. Снег глаза слепиг. В скверную историю мы с тобой, Аф:- роська, впутались. В пургу да темень нечего и думать добраться до Забытого Кута. Они стояли у самой подошвы «Монаха», как раз под нависшей скалой. Здесь было сравнительное затишье, снег не так слепил глаза и не резал лицо. Но все-же Никита и его спутница ежились и вздрагивали от холодного ветра, забиравшегося под доху.