слушать нужно, да про себя думать.
Понимаешь?

— Понимаю, — растерянно прогово­рил Никита, которому от этого непо­нятного вступления незнакомца сде­лалось как-то не по себе.

— Монаховы сокровища велики, не
на одного тебя хватит. Их в тайге
много. С приисков бегут старатели
или уволившиеся рабочие, а при них
всегда — золото  припрятанное. Так
вот, ты в стороне дороги схоронишь­ся, да— трах! Тайга-матушка не вы­даст. Запорошит труп снегом, точно
и не было ничего. А по весне, как от­таивать снега начнут, то тут, то там
эти подснежники, хе, хе, хе, выгляды­вать начнут. А сам ты — далеко, ищи
в поле ветра.

— Ишь, что выдумал, — сердито
сказал Никита. Ему начинало каза­ться, что незнакомец насмехается над
НИМ.

— А то, мил человек, — продолжал
незнакомец, искоса поглядывая на
Никиту, — и без всякого душегубства
можно. Идет по тракту караван чаев
или шелка. Возчики зазеваются, а ты,
как тень, с подручными на задние-то
сани вскочишь. Знай, режь веревки,

Незнакомец замолчал. Молчали и
Никита с Афросиньей. Костер потух:
нехватало сухого валежника.

В темноте сидели они под утихаю­щие отзвуки пурги. А когда забрезжил
рассвет и вышли они из своего убе­жища, вокруг лежала ровная, ослепи­тельной белизны пелена.

На прощанье незнакомец отвел Ни­киту в сторону и сказал ему тихо:

— Запомни, парень, что я тебе ска­зал. Не видать тебе без денег девки.
Уж это так. Так вот, когда нужна
тебе будет моя помощь, ты найдешь
меня...
	Наклонившись к уху Никиты, незна­комец что-то долго шептал ему. По­том, увязая по пояс в снегу, пошел
вокруг «Монаха».

Никита и Афросинья привязали к
ногам оставленные у скалы лыжи и
быстро заскользили по лесной про­галине.
	Афросинья бежала бодро и весело.
Никита угрюмо молчал.
			«Старый волкодав» самодовольно
улыбнулся.

— Что же, я не прочь, ежели под­ходящий жених будет.

— Такой есть.

— Hy?— хладнокровно протянул хо-.
зяин.

— Если говорю, значит есть. Та­кой, что не только за приданым не
погонится, а сам тебе еще хорошо за­платит.

Скупщик ухмыльнулся. Он не спеша
порылся в карманах и вынул пачку
радужных билетов.

— По рукам, что ли?
		На утро Фрося задворками добра­лась до избы Никиты.

— Никита, Никита, беда! — рыдала
она, давая волю женскому отчая­нию. — Отец отдает меня скупшику
Антону в город.

Никита молчал.

Наконец, он глухо спросил:

— Когда едут?

— Сегодня вечером. Через две не­дели за мною будут обратно.
	*

Сумерки падали быстро. Воздух
застыл в морозном покое. Убаюки­ваемыйи мерным бегом лошадей, Антон
мечтал, вспоминая о «выгодной» сдел­ке. Он не удержался, чтобы не заго­ворить с товарищем.

— Спиртная душа не выдержала —
радужный билет увидала. Как будто
и дочь продавать жаль, да и от де
нег как отказаться!

— Оно и понятно, возразил Рябой.
А тебе вот я, Антон Капитоныч, уди­вляюсь. Если ты на девок зря такие
деньги бросать будешь, до добра это
не доведет. Что у нас, своих девок, что
ли, нет?

Вдруг он резко толкнул в бок со­седа.
	— Взгляни-ка, Антон Капитоныч,
что это там на снегу чернеет? Точно
к тем деревьям человек бежит:

Савиных долго и пристально всма­тривался.
	‚— Не видать что-то.

— Полевее гляди. Видишь, на при­горок подымается.

— И впрямь человек, — согласился
Савиных. — Дай-ка ружье, все без
опаснее будет.

Взмахнув кнутом, Рябой протяжно
свистнул. Лошади рванулись и бы­стро побежали по дороге. Лишь скри­пели полозья, да ударял в лицо
встречный морозный ветер.

Вспыхнула молния в стороне от
дороги, у крупного ствола листвен­ницы. Что-то прожужжало около го­ловы Антона Савиных и резнуло по
уху, из которого тотчас же брызнула
кровь. Предательская пуля едва не
уложила скупщика на месте.

Антон Савиных упал на сидение
кошевы и через край ее послал не­сколько пуль наудачу в сторону ли­ственницы, откуда раздались выстрелы.
		Никита поднялся,
	Вскочил Никита. Щелкнул курок
его ружья.

— Кто здесь?

К огню двинулась низкая, призе.
мистая фигура, казалось, с головой
ушедшая в длинную, крашеную в чер­ный цвет барнаулку. Из-под папахи
зорко выглядывали два бойких, на­смешливых глаза.

Не обращая внимания на вопрос,
незнакомец сказал странно визгливым
голосом:

— Язви тя, — квартира со всеми
удобствами: огонь, баба и все прочее.

Тон прибывшего не понравился Ни­ките.
	— Для тебя у меня баба вот
здесь, — угрожающе указал он на ду­ло ружья. — Живо обвенчаю, без попа.
	— Ха, ха, ха! — засмеялся незнако­мец. — Молодчага парень! Нет, друг,
венчаться я не хочу, давно сам же­нат. А вот присесть, коли резрешите,
к огоньку, — спасибо скажу.

— Садись, — отвечал Никита, не вы­пуская ружья из рук.
		Незнакомец сел к огню. Это был
мужчина средних лет, с лицом, поби­тым оспой.

— Хе, хе, хе, паренек, — захихи­кал он, и проницательные глаза его
забегали быстро и -плутовато.—Пустя­ковины захотелось тебе, — мешок 30-
лота! Монахово добро соблазняет.
Эх, молодчага! Да ежели бы монахово
добро здесь было, давно бы камня на
камне тут не оставили. Все перерыли
бы, а уж сокровище отыскали. А мо­нахово сокровище не здесь зарыто,
миленькие, не здесь его искать на­добно. ,

— А ты знаешь, где оно? — живо
спросил незнакомца Никита.

— Какой ты прыткий? Не я один
зиаю, многие знают.

— А если знают, то, наверное, рас­тащили HX?

— Пользуются. Да только монахо­вы сокровища, точно в сказках:
одни берут, а другие на том месте
появляются.

— Чепуха! — разочарованно сказал
Никита

— Нет, паренек, не шучу. Понимаю
я твое дело. Без денег за тебя старый
волкодав дочку не отдаст. Не знаешь,
кто Y нас волкодавом называется?
Вот — ее отец. Так’его на приисках
давно уже прозвали. Ты прости, кра­савица, только из песни слов*не вы­кинешь. Так слушай, паренек. Только
		Скупщики пушнины, Антон Сави­ных и Алексей Рябой, проехали уже
несколько селений, когда решили, на­конец, посетить и Забытый Кут. Они
двинулись старой, хорошо знакомой
дорогой и на седьмой день после той
ночи, которую Никита и Афросинья
	провели в «Монахе», остановились
у избы отца Фроськи.
Афросинья, со свойственным жен­щинам любопытством, толкалась тут­же, около новых людей, слушая их
речи, иногда слегка краснея под при­стальным взглядом Савиных, давно уже
следившего за нею глазами.

— Слушай, хозяин, — прервал вдруг
скупщик торговый разговор— а кра­савица дочка-то у тебя.

— Да, дочка у меня — нечего бога
гневить.
	— Вот что, Пантелеймон Степано­вич. Прошлую еще зиму говорил я
тебе, что пора дочку замуж вы­давать. Тогда ты сказал, что пускай
еще годок девкой походит. Вот‘и про­шел год. И скажу я тебе, что теперь
в самый бы раз подыскать зятя.
	Кошева скупщиков пронеслась.
Смолкли выстрелы. Никита, — это был
он, — поднялся из сугроба, в который
упал, не отдавая себе ясного отчета,
для чего он это делает. Первое, что
пришло ему в голову, это — подальще