Вот и конь со всадником. Я выстрелил. Харов, скрывавшийся в засаде на другой стороне дороги, бросился на барахтавшуюся по земле черную массу. Врагу нет спасения. Он был придавлен бъющимся в предсмертной агонии животным, и мы его в одну секунду обезоружили. Ночную тишину сразу разорвало. У поста и в секретах заухали выстрелы. Я стал лицом к лицу с неизвестным, наведя на него дуло нагана. Лица нельзя было рассмотреть. Но я. чувствовал в нем европейца, и европейца образованного. Шо знаку Харова я предложил арестованному отойти на несколько шагов от трупа лошади. Он молча повиновался. Тотчас же я услышал за собой странный звук. Было похоже, что рубили кость. Защелкали выстрелы и послышались, крики. Это наши спешили к нам, на выручку. Я и Харов откликнулись и зашагали им навстречу. Заметил, что у Харова в одной руке был наган, а в другой большой сверток, какого у него раньше не было. В комнате apecroBannpili снял свой треух и бросил его на стол. У незнакомца была лысеющая круглая голова с серебром на висках; красивый, слегка изогнутый нос; черные глаза, выразительные и смелые. Теперь, когда всякая попытка к бегству сделалась безнадежной, Харов вышел. Слышно было, как за перегородKOH он расталкивал храпящего вестоВОГО. Я знаком пригласил арестованного сесть. Он опустился на стул. Внизу валялся сверток. Арестованный слегка оттолкнул его ногой. Взгляд черных глаз был бесстрастен и холоден. Он вытащил папироску и закурил. Вернулся Харов. Нагнулся и поднял сверток. Вестовой принес самовар, хлеб и сыр: Чай мы все трое пили молча. Становилось уже нудно и жутко, как в последнем акте трагедии. — Знаете что;— сказал, наконец, Харов, отодвигая стакан—вы замечачательный человек, ротмистр фонДризен. Сегодняшний день я считаю самым счастливым в своей жизни. Не всегда, ведь, попадается такая крупная дичь. Белогвардеец ‘ничего не ответилВзглянул только искоса на шкафик, на котором стоял будильник. — Уверен,— продолжал Харов,—что не добьюсь от вас ни одного слова. Но этого мне и не надо. Говоря это, Харов развернул сверток, и я увидел четыре’ грязных окровавленных лошадиных копыта. Поверх обыкновенных подков были привинчены другие — очень большие и широкие, что делало следы от них огромными. Харов стал отвинчивать подРабота продолжалась довольно долго. Утренний свет уже поборол пламя свечи, и она тоскливо догорала в лучах восходящего солнца. Харов взвесил. на руке ‘подковы, осмотрел их и с волнением сказал: — Как я и предполагал, они внутри полые... Моя болезнь, ротмистр Дризен, ввела вас в заблуждение. Уже четыре раза вы проходили границу и заработали немало денег. Если бы вам посчастливилось и в. пятый раз, пол‚Я выстрелил. исполнять свои функции или какои-то нерв стал плохо питаться — и вот уже катастрофа. Мысль оторвалась от этих печальных размышлений и сразу скакнула`к удивительному изумруду, украшавшему когда-то лоб статуи Будды в Утинозерском дацане. Драгоценный камень изливал тихий, успокоительный свет. Но вдруг статуя гневно, с угрозой метнула на меня свои сапфирыглаза, и на плече я NONYBCTBOBAM ee тяжелую руку... . A очнулся. Перед мной стоял Ха. ров. Свет переливался по его, новой кожаной куртке. Револьвер в желтой кобуре был, пристегнут к поясу, а за спиной — винтовка, бросавшая огромную тень бревна на побеленную стену. Хитрость‘ сумасшедшего сверкнула в его голубых глазах и сейчас же погасла, . Отчетливо слышалось тиканье бу: дильника и размеренное сопение зестового, спавшего за тонкой перегородкой. Что было делать? Сопротивляться капризам больного не было смысла. Харов зажал пальцами горящий фитиль свечи, но еще до этого я успел разглядеть время на циферблате будильника: 11 часов 51 минута. В темноте я долго возился со. своей одеждой. Наконец, вооруженные, как на бой, мы вышли из дома не совсем обычным путем. Харов ‘осторожно открыл маленькое узкое окошко. Слышно было, как он тихонько опустил винтовки на траву. Потом и мы сами через ‘окно же вылезли наружу. Харов сказал, что около конюшен надо пройти незаметно. Пригнувшись к земле, мы поползли. Оружие мешало и стесняло. Но Харов с ‘настойчивостью маниака полз и полз. Я достиг до тысячи. Наконец, Харов сел и сказал: — Лоб и глаза Будды пойдут сегодня по земле. Внезапное озлобление охватило меня, и я грубо выругался. Харов встал, наклонился ко мне и прошептал. — В сущности, наплевать мне на Будду. Что вы думаете об английском полковнике Аткинсоне? Я с сожалением посмотрел на него и задумался. Беспрерывная опасность и жизнь в глухих местах, видимо; плохо отозвались на его’здоровьи. Чтобы успокоить его, я сказал: — Пойдемте, товарищ, скорее. Мне хочется, наконец, подстрелить эту проклятую лошадь. Но он тихонько взял меня за рукав и остановил: — Еще успеем. Вот лучше посмотрите, что я принес на всякий случай. Он расстегнул куртку и вытащил небольшой топор. Положительно я стал раскаиваться, что согласился на ночную прогулку по степи с этим умалишенным командиром. Чорт его знает, что он затевает! Как будто отгадав мои мысли, он спрятал топор и сказал: — Будем стрелять в лошадь с двух сторон. Только цельтесь хорошенько. Нужно постараться, чтобы всадник остался невридимым. Когда мы достигли ущелья, я занял указанное им мне место и, не снимая винтовки, вновь предался печальным размышлениям о Харове. Глупое положение, в какое я попал, и. бесцельное выжидание на маленьком выступе скалы приводили меня в болезненное и горькое раздражение... Но, чу!.. Какие-то звуки, постепенно усиливающиеся. Как будто ритмический стук. Наконец, стало ясно, что это лошадиный топот, И я сразу понял, что’ Харов не маниак, одержимый бредовой идеей, а действительно трезвый, деловой и бесстрашный начотряда. Винтовка уже в руках. Тяжелое цоканье лошадиных копыт о каменистый грунт твердо и угрожающе надвигалось. Звонкие удары подков совсем близко.