бегу. Зазубренными ножами допиливали толстую бортовину... Потом— прощанье... пожатье рук—немое ‘пожелание удачи... —Осклизлый борт баржи и два коротких всплеска... Наверху закричал часовой. Вспышки выстрелов прорезали Ночь... Плыли рядом и вдруг — жгучая боль в левом плече—шальная пуля отыскала ” цель... _ Понял, что желанный берег недостижим. Сказал Василию... Но тот ‚и влушатьне хотел, чтоб оставить товарища. Там, где водный прогал между идущими льдами был широк, выручал шест; там же, где они шли плечом к плечу, Яков просто перебегал с одной на другую. Иногда льдины кололись в тот самый момент, когда нога касалась их, и тогда нужно было много сообразительности и изворотливости, чтобы удержаться, от падения в воду. На середине реки Яков заметил, что его относит течением. Все труднее и труднее становилось продвигаться вперед, Лед, шедший у берега сомкнутым строем, здесь сильно поредел. Появились большие разводья, в которых ворчливо кружились водовороты. Но медлить было нельзя. Солнце, пробежав последними лучами по истерзанной груди реки, скрылось за горизонтом. В неясной, серой дымке опускающихся сумерек маячили paBно-далекие берега. Яков оглянулся. Из всех льдин ближе к нему была одна—< черной метиной дороги на спине. Видно было, что она миновала не один затор: края ее были зазубрены. Разбежавшись, Яков взмахнул шестом и... не рассчитав полшага, грузно ударился 06 острые*льдистые выступы. Крякнул, сломавшись, шест, и льдина, накренившись, нехотя повернувшись. на месте, скинула в свинцовую муть воды ошеломленного падением человека. Е Вода обожгла Якова, перехватило дыханье. Но инстинкт пришел на выручку. Сильно выгребая руками, Яков догнал уплывающую льдину и вскарабкался на нее. / Болело колёно.. На правой икре кровоточила рваная рана. Дыбилась коробом мерзнувшая на ветру одежда. Льдина плыла покойно, не спеша, все замедляя и замедляя движение, пока совсем не остановилась, уткнувшись в бугристое ледяное поле. У острова, на середине реки, идущей с верховья, лед затерло и у места затора образовался барьер вышиной в Два метра, который, огибая остров, терялся где-то в излучине реки у правого берега. За барьером на полкилометра была чистая вода. Раненого отнесли на зимовье. ee ent ЕЕ uy — Илыви, Я . тебе говорю, `о глазам, было страшно, плыви! Держись ° правой руки... ..Песчаная отмель... Утро... Василий лоскутом рубахи бинтует плечо: — Пустяки... Кость цела... В бездонном небе плыли облака... Под ветром тихо качался камышц... Видения растаяли... Василий тяжко и глухо застонал. Осторожно ступая, подошел Яков к нарам, бережно, чтоб не причинить боли; развернул повязку и... отшатнулся. Розовый жгутик поднялся по руке еще на несколько сантиметров. Одно мгновенье Яков стоял неподвижно, растерянный, подавленный. Потом клокастые брови его сдвинулись, воля залегла в упрямых морщинах на лбу. Он сорвал со стены шапку и, кинув в угол теплый взор, быстро вышел из избы. В том, что Яков собрался в город за доктором, для людей, живущих в затоне, не было ничего удивительного. Здесь, на реке, где жизнь была сурова, суровы и просты были чувства, и здесь знали цену дружбе. Никто не отговаривал — настояли лишь на том, чтобы заменил меховую куртку для легкости пиджаком, а «караванный». сам испытал’ прочность снаряжения — пятиметровый шест с багром на конце. Прощанье было коротким, но дупевным. — Прощевай... Вертайся!—это было последнее, что услышал Яков: ветер отнес слова и зябко прихватил грудь... Над рекой, такой покойной и безмолвной день тому назад, стоял шум и треск, словно сотни пистолетных выстрелов рвали воздух. Порывистый верховый ветер порскал по взлохмаченной поверхности реки, лед шел стремительно, большими полями, и черная вода в прогалах клокотала и билась. Бурливый проток у закраины Яков взял с разбегу, оттолкнувшись шестом, быстро пошел наискось по большой льдине, принявшей его, и. без труда, коротким прыжком перещел на другую. Он бросился вниз, и то, что представилось его глазам, было страшно, шо знали, что доктора из города по ту сторону реки сможет провести портовой баркас не раньше как через два дня, когда немного сойдет лед. — A за два дня парня не 6yzeT,— словами досказал”водолив с рыбницы то, что в мыслях мучило всех.—Антонов огонь прикинется, Пришел «караванный»... Его пропустили к нарам. Наклонившись над раненым, он осторожно ‘отвернул повязку, и тогда стоявшие впереди увидели черноту, которая покрыла руку, и бледно-розовую полосу, точно след от туго стянутого ремня неёмного повыше локтя. — Что это? — испуганно спросил Яков, подаваясь вперед. Караванный задернул повязку и, отойдя к окну, ответил: — Заражение крови. Гангрена... Сгорит к утру парень... У меня на глазах был раз такой случай. Дойдет до сердца—и крышка. Вскоре все разошлись, Трудовой тяжелый день отзывался усталью, и Яков остался в избе один. Нет чувства, более тягостного, более безысходного, чем чувство собственного бессилия. В тяжелом раздумии, кинув голову на руки, сидел Яков, и глухая боль грызла его сердце. Рядом мучился человек, друг, товарищ, с которым прожито было боко-бок много трудных дней, и ничего пельзя было сделать, чтобы отвоевать его у смерти. За окном река рушила ледяные оковы. Тихий шорох терся о стекла, в широком солнечном луче, пританцовывая, носились пылинки, а из угла доносилось бессвязное, разорванное короткими паузами бормотанье. Начинался бред... — Плыви, я тебе говорю, плыви!.. В отрывистых словах прошлое оживало с поразительной яркостью, Встала в памяти непроглядная, осенняя ночь, трюм «смертной баржи» — пловучей тюрьмы контрразведки и последние приготовления к по-