GC ПИН ОАЛППАРАТОМ НА МЕДВЕДЯ
		целые небоскребы всякой снеди; раз­носчики зелени, продавцы мороже­ного. Обгоняя первые Трамваи, мчим­ся к погранотряду. Справа. разворачи­вается красочная панорама — залив
Петра Великого, Эгершельд, иностран­ные пароходы, стоящие ва якорях.
Небо чистое и ясное, ни одного об­лачка. Ну и денек!
		Очерк Ю. ЗНАМЕНСКОГО
	< - дней мы с нетерпением ждали
солнца. Семь долгих суток над
Владивостоком серой ватой висел гу­стой туман. На воздухе одежда, руки
и лицо сразу же покрывались мелки­ми капельками влаги.

Руководитель. съемок с утра начинал
ходить из угла в угол. Было от чего
сойти с ума. Шли часы, дни. Без толку
уходило дорогое время.

Как-то рано утром помреж Борис
Федорович вбежал с радостным кри­KOM!

— Скорее, скорее! Солнце! Одевай­тесь, а то опять упустим.

Я нехотя открыл глаза— не врет
ЛИ?

В самом деле, соседние крыши, еще
мокрые от ночной росы, блестели и
искрились в первых лучах июльского
	солнца. Это как раз то, что нам
нужно!

Пять месяцев с киноаппаратом,
	винчестером и верным проводником
Кандали мы провели в дебрях Уссу­рийского края. За это время мы за­сняли много ценного и интересного.
Засняли жизнь, быт’ и обычаи тузем­цев, таежных зверей и диковинные ра­стения. Но снять охоту на медведя?
Нет, это нам пока не удалось. Вру­баясь в тайгу, день за днем, неделю
за неделей, мы ждали удобного слу­чая, чтобы пустить автоматическую
«кинаму» и увековечить борьбу чело­века с медведем.

Медведей убивали гольды, орочи,
но нашим спутникам, удехейцам, не
везло. Зверь не попадался на их до­рогах. Смазанная салом рогатина. ржа­вела без дела. Терпение подходило
к концу. Ждать больше мы не могли
и на большом совете «белых» людей
решили пробираться к Хабаровску и
дальше экспрессом на Владивосток.

Решили пуститься на хитрость, до­пустить B картине небольшую
фальшь, купить медведя и, выпустив
его в сопки, инсценировать охоту.
		спали почти двое суток, Это был конец,
последний день мучительного путеше­ствия. Отсюда пароходом на Хаб ровск
и дальше — по ‘железной дороге во
Владивосток.
	Сейчас мы в городе «священного
трепанга». Блещущие оживлением ули­цы, китайские кварталы, театры, ка­менные махины домов, удобная и
мягкая постель...
	После тайги, плохонькой юрты и
гнуса — большой, благоустроенный го­род! Как-то странно все это.
	Все оказалось легче, чем мы дума­ли. Медведя нашли в погранотряде:
его поймали красноармейцы в вол­чью яму на китайской границе. Боль­шой, 18-пудовый; с белым ошейником
и отметиной на лбу. Подготовили
съемки, выбрали место. А потом все
пошло прахом. Погода испортилась.
Туман погнало с гнилого угла. И
только сегодня, сейчас, мы можем
приступить к работе.
		В погранотряде никто не спал. Ге­лефонный звонок взбудоражил всех.
Красноармейцы прощались со своим
любимцем, медведем. Каждый старал­ся просунуть ему в клетку последнее
лакомство.

— Эх, погибнешь ты, Мишутка! —
убивался рыжий парень, общий лю­бимец и весельчак. — Черти, ради по­техи, для кино животину убивать за­думали, — и, внезапно рассердившись, с
ожесточением, погрозив неизвестно
кому кулаком, он прибавил: — Ну, по­дождите, наш черный вам еще пока­жет, косого-то вашего отчитает.

‚А в это время начальник погран­отряда еще раз требовал от нас под­тверждения, что всякая OTBETCTBEH­ность с него снимается:

— Задерет кого, или несчастье бу­дет — сами виноваты. Предупреждал!

Все сделано, все приготовлено, ящик
к клетке подтащили, подводу наняли;
Но загнать медведя оказалось не так
просто. Он как-будто предчувство­вал свою участь: сопел, рычал, бросал:
ся на ненавистный лом, которым его
хотели выгнать из клетки. В него
озверевшие люди бросали камнями,
легонько кололи штыками, поливали
водой. Все было напрасно: в ящик он
лезть не хотел.

Тогда пустились на хитрость. Ры­жий парень, называя медведя ` ласка­тельными именами, положил в ящик,
вплотную придвинутый к клетке, хлеб,
обмазанный медом. От поднятой двер­цы ящика протянули веревку и ото­шли в сторону. Медведь втянул в себя
воздух, подозрительно огляделся по
сторонам и убедившись, что побли­зости никого не
неторопливо влез в
клетку.

Веревку отдали,
Тяжелая дверца со
стуком упала, и мед­ведь очутился в но­вом помещении, Лес­ной исполин, гроза
Гималайских гор, жа­лобно завыл и на­чал плачевно ску­лить, У рыжего пар­ня даже выступили
слезы  на глазах.

— Эх, до чего чер­ного подлый народ
довел! Вас бы так,
а пилов! Ну же, Ми­ша, не плачь.

Но медведю было
не до своего друга.
Глаза его налились
кровью, шерсть
встала дыбом, изо
рта стекала, вздува­ясь. пузырями, гу­стая слюна.

 
	У подъезда нетерпеливо: гудит авто.
Кандали, смачно прищелкивая языком,
щулает стальное острие рогатины.
	— Угу, моя медведя во как!

Он торжествующе машет в воздухе
рукой. Все в таежных костюмах, как
тогда, месяц назад. Оператор, затя­гивая ремни, с любовью осматривает
	в последний раз свое детище —
«дебри».

— Скорее, скорее! Смотрите, солнце­то уже где!
	Возбужденный ‘и радостный ре­жиссер носится HO лестницам, как
угорелый.

— Револьверы у всех заряжены?
	Кандали готов?

В последний раз оглядываю комна­ту. Кажется, все, ничего не забыли.
Прыгая через три ступеньки, лечу
	вниз. Поехали. :
Забирая скорость, мчимся по про­сыпающемуся Владивостоку. Мелька­ют «рогульщики», несущие на спине
	‚ Чтобы медведю неповадно было бушевать,
остриями внутрь забили гвозди,
		Сейчас, когда мы
‘во Владивостоке. в
	большом, благоу­строенном городе,
_с трудом веришь,
	что все это было
так недавно. Авария
утлых «улимагдь,
тайфун, наводнение...
Нескончаемые ‚боло­та, по которым мы
шли почти 12 ча­сов.. Шли, провали­ваясь по поя:, по
груль в холодную,
как лед, воду. На­мокшие, тяжелые са­поги тянули, как
огромные гири, ноги
заплетались, и их с
трудом удавалось
вытягивать из лип­кой грязи. Пришли
на факторию в ту­земный кооператив
и измученные зава­лились спать. Про-