литературная

газета

№



39

(602)

ПЛОХАЯ РЕЦЕНЗИЯ О ХОРОШЕИ КНИГЕ

 

H

Силлабические вирши XVII-XVIII вв.    ко силлабического, но и досиллаби­ческого стиха. Статья заключает в себе богатые фактические сведения, во многом являющиеся результатом самостоятельных наблюдений автора. И. Н. Розанов отмечает много любо­пытных деталей в строении силлаби­ческого стиха у разных авторов. Од­нако часто эти детали заслоняют со­держание самих виршей. Если автор, например, достаточно полно рассмот­рел тематику С. Полоцкого, то Кан­темир с этой стороны показан непро­порционально мало. Самое развитие у нас стихотворной поэзни в XVII в. и ее тематику следовало бы поста­вить в связь с общим развитием рус­литературы в XVII в., наглядно отразившем социальные и историче­ские одвиги, характеризующие эту эпоху. В самой истории силлабиче­ского стиха важно было проследить процесс постепенной его тонизации, приведшей в конце концов к той ре­форме русского стихосложения, кото­рая осуществлена была Тредиаков­ским и Ломоносовым. Следовало бы, наконец, дать более исчерпывающее и точное определение силлабического стиха, чем то, какое находим в ста­тье: «…в основу (силлабического сти­ха) положено одинаковое количество слогов в стихе». Не все силлабиче­ские стихи писались равносложны­ми стихами, в чем нетрудно убедить­ся хотя бы в результате знакомства с материалами, приведенными в   книжке. Равносложность . силлабиче­ского стиха была нормой, а не незы­блемым правилом, и от этой норме часто бывали отступления. стиховВызывают возражения и некото­частные высказывания И. Н. Ро­занова. Начало вирш на Руси сле­дует датировать не 1606 г. («Иное сказание»), а 1603 г. («Повесть о че­житии царя Федора Иванови­патриарха Иова). Приводимый И. Н. Розановым образчик раннего стихотворства Ломоносова (стр. 11) вряд ли может убедить в том, что и силлабическое стихосложение свой. ственно русскому языку. Это образ­чик сильно тонизированного силла­бического стиха, притом с короткими строками, и не характерный для сил­лабики. Вряд ли вслед за Квитков­ским можно говорить о метрической близости стиха Кантемира к «Свет­лане» Жуковского (стр. 12). Нет ос­нований считать, что стихотворная система «Слова о полку Итореве» оп­ределяется присутствием в «Слове» аллитераций. Если устанавливать на­личие стихотворного строя в «Слове», то этот строй определяется отнюдь не аллитерацией, а другими, более специфическими признаками (см. ра­боты Корша, Зиверса). Мало основа­ний также думать, что оригинал «Слова» был переработанной пес­ней устного происхождения. Приме­ры, приводимые из «Моления Дани­ила Заточника», в том числе глаголь­ные созвучия и игра словами, ничего не говорят об элементах стихотвор­ной речи в «Молении». Мало достоверно следующее сооб­ражение: «Московское книжное сти­хотворство развитием своим обязано было первой крестьянской революции конца XVI и начала XVII в.». Сом­нительна и аргументация этого по­ложения (стр. 39). Песни, записан­ные для Ричарда Джемса в 1619 - 1620 гг., как убедительно доказывает B. В. Данилов в специальной статье них, появившейся в «Трудах от­дела древнерусской литературы Ака­демии наук (II, 1935),-не народные песни, а стихи книжного происхож­дения. Все эти замечания, однако, не мо­гут преуменьшить ценность статьи И. Н. Розанова, вложившего в нее много знания и труда и добросовест­но собравшето обильный материал по истории виршевой поэзии. Стихи каждого поэта сопровожда­ются небольшими вступительными статейками справочного характера кратким, но достаточным историче­ским и словарным комментарием. H. ГУДЗИЙвие Малая серия «Библиотеки поэта», поставившая своей целью дать ши­рокому читателю в хронологической последовательности избранные произ­ведения русской позии, один из первых своих выпусков отвела образ­цам силлабической поэзии XVII­XVIII вв., т. е. такой, существенным (но не обязательным) признаком ко­торой является одинаковое количе­ство слогов в стихе. В книжку во­шли стихотворения C. Полоцкого, С. Медведева, К. Истомина, Ф. Про­коповича, Кантемира, П. Буслаева, м. Собакина и нескольких аноним­ных поэтов, а также вирши И. Нау­са, написанные, вирочем, не силла­бическим, а тоническим стихом.ской Силлабическое стихотворство ха­рактеризует собой довольно значи­тельный период развития русской поэзии; оно было органическим пред­дверием к тонической системе сти­ха, утвердившейся у нас со времени Тредиаковского и Ломоносова, и оз­накомление с ним и читателя неспе­циалиста, хотя бы только в плане исторического осмысления судеб на­шей поэзии, очевидно, вполне оправ­дано. Но материал силлабической поэзии интересен и своим содержа­нием, как отражение определенной культурной эпохи и как выражение интересов определенных социальных слоев, преимущественно верхушеч­ных. Помещенные в книжке произведе­ния поэтов, писавших силлабическим стихом, выбраны в общем удачно и дают достаточное представление о материале и об авторах. Но раз в киижску вошто несколько нимных поэтов, спетовало бы срые них дать также и образцы поэзии так называемой «плебейской», со­циально очень насышенной, как «Плач холопов» или «Солдатскне че­тоотоистном лобитные», Несмотря на то, что стихча» в них неравносожный, они все же написаны по силлабической системе. Сборнику предшествует твует содержа­тельная вступительная статья И. Н. Розанова «Русское книжное стихо­творство от начала письменности до Ломоносова»,представляющаяоб­стоятельную характеристику не толь­Библиотека поэта. Малая серия. № 3. Вирши. Силлабическая поззия XVII--XVIII веков. Общая редакция Н. Беркова. Редакция и примечания Я. Барскова, II. Беркова и А. Доку­сова. Вступительная статья Ив. Ро­занова, «Советский писатель», 1935,  ц. 8 р., стр. 325, тираж 10.500.

«высмеивает трусость». Допустим, что это именно так, что «этот стишок» «имел своею целью» осмеять назван­ный порок. Тем не менее Т. Чугуев находит предлог для возмущения. «Почему, - спрашивает он, - Чу­ковский пишет именно о трусах пор­тных? Разве людям этой профессии трусость особенно присуща? Зачем же у детей воспитывать неправиль­ное отношение к людям определенной профессии?» Тут уж ничего не остается, как только с прискорбием развести ру­ками, или, если послушаться Т. Чу­гуева и поверить анекдотическим мас­штабам его обобщений, и из ять из дет­ского обихода по крайней мере по­ловину детских сказок. (Подумайте, например, т. Чутуев, с этой точки зрения о «Сказке о рыбаке и рыбке» и о множестве других). Ведь в них сплошь и рядом попадаются люди очень почтенных трудовых профес­сий, не лишенные, однако, тех или иных человеческих слабостей. В друтом стихотворении Чуковский говорит: Жил на свете человек Скрюченные ножки, и опять Т. Чугуев возмущается: как это можно «приплясывая», кв духе «Комаринского мужика»расскавы­вать «о болезни, о большом несча­стьи человека»! Но ведь в этом шу­точном, сказочном стихотворении есть и «скрюченные волки» и «скрю­ченная кошка», и «скрюченный до­мишко», и все дети прекрасно пони­мают его общий условно-юмористи­ческий замысел и радуются ему, как всякому остроумному приему. Т. Чу­гуеву же остроумие столь мало свой­ственно, что он всерьез говорит о «болезни», привлекая к этому рассуж­дения о советском гуманизме (!). Рецензия Т. Чутуева плохая, не­правильная рецензия. Она воскреша­ет тот «стиль» в оценке литературы для детей, который пропагандирова­сушенные наркомпросовские «педо­логи», - стиль, который повывелся в наши дни, особенно когда дедами детской литературы вплотную занял­ся комсомол. Т. Чугуев обнаруживает непонимание запросов маленького слушателя стихов для дошкольного возраста. Характерно, что в то же время он не замечает действительных недостатков книти, не видит и пре­восходных стихов для детей етей, таких, например, как «Путаница». Рецензия Т. Чугуева - холодная, незаннтере­сованная, равнодушная. Мы твердо верим, что она не скомпрометирует книжку т. Чуковского ни у родите­лей, ни у «Детиздата».  ГЕРМАН ХОХЛОВ

вестно, с того, что «Таб Жала была мышка Мауси писа и вдруг увидала Котауси. Позвольте, - скажет иной, непо­разимо скучный взрослый чита­Котауси? Что за странное тошачье имя. Почему не Васька или сов я бы Пушок? Нет ли здесь, ча­тон но стишки адресованы малышам, умалыши уже улыбаются: они-то кадроенчно понимают, в чем дело. ам, формализма? ше ребята, не смейтесь. Послу­пр бразы тайте-ка, что говорит этот варослый тченый дядя: «Это формалистическое кривлянье рифмованное сюсюканье Чуковско­заврепляя неправильности языка, урпечающиеся у детей, мешают раз­ждени о их речк». дохнов аки написано в рецензии Т. Чу­а - «Плохая книжка хорошего кателя» («Известия», № 153 от 1986 г.). Хороший писательэто пret Чуковский. Плохая книжка ао «Котауси и Мауси». Так гово­ащена 1. Чугуев. лова воякий, кто хоть сколько-нибудь овь, принпался с малышами, знает, какое киприное место в их речевом обихо­в формировании их языка зани­тигра со словами, непринужден­от и веселое словотворчество. сть Дтские считалки, дразнилки, дет­пикеэкспромтом рождающиеся сти­«лепые нелепицы», весь поисти­ничерпаемый детский фольклор 1.Ву наужели это тоже преступные про­ия формализма? А ведь каж­зиуясно, что в стишках «Котауси Чуковский целиком исхо­вз детского фольклора. АленДеям несвойственно пассивное от­ашение к языку. Дети не согласны рниать язык как нечто готовое ат остнелое в своих формах. Они овнеменно должны заняться восхи­наВоъными и неуклюжими филоло­ет анкими вкспериментами. олько умзаке искажения». ные чзвский помогает детям в их ит­словами не для того, чтобы ьих с толку, а для того, чтобы в нее поэтический ритм, ху­онестенную выдумку, стройную тр. 1ару. Иначе говоря, он воспитыва­Этелыислух и воображение. Игра же шется игрой, - дети это прекрас­чувствуют, - и никаких непра­пятънностей языка стихи не закреп­Остын . перЧугуев убежден в том, что пи­колельильдолжен разговаривать с малы­ата, ши, бичуя пороки, морализируя и осте им в уши прописные истины. сторашких веселых игр, никаких шу­бота дсдетьми. Над детьми бдит Т. Чу­е,который в каждой шутливой, ли винужденной строчке Чуковского нарушение священных нраво­боте ательных принципов. иках Робин, Бобин, Барабек й на-нчинает Чуковский. И малыши Аледедзатывают: Скушал сорок человек. ложа корову, и быка, о зн И кривого мясника… Эт же считалка!-забавная, шут­втя считалка, написанная по всем тельн плам подобного стихосложения. зели самая реальная поэтическая ус­детел детям, это стихи, которые сра­становятся действенным, прак­евосдаим элементом детских игр. омне 1. Чугуев заявляет: «Если этот тацииок имел. своей целью осмеять врство, то он уже по своей те­забд мне бьет мимо цели, ибо обжор­я­это отнюдь не специфиче­тоят детский порок». ничего подобного! Вовсе этот уок не имел своей целью осме­газет обжорство. Этот стишок имел ка ен невинной целью развеселить ло у, заразить их бодрым, жизне­алетным ритмом и, может быть, нвать у них желание сыграть B внташки, предварительно рассчитав­уройшсь при помощи этой смешиной счи­с о мысль о том, что стишки для тей мотут быть всего только раз­толыательными и что, развлекая де­они их воспитывают, Т. Чуту­я, очевидно, представляется ко­унственной. под Бму, например, нравится стихотво­МАН «Храбрецы» -- потому, что оно

Е. И. Ива нова «Русский народный лубок». Нафото: лубочная картина 1857 г., от­печатанная с металлографии А. Кузнецова; под картиной спова песни «Вниз по реченьке струистой легка лодочка плыла…» Д. П. Мирский в предисловии к книге английского писателя Олдоса Хаксли «Контрапункт» относит ее к типу «интеллектуальных романов», берущих свое начало в творчестве Анатоля Франса. Это верная харак­теристика. Советский читатель, знающий сов­ременную английскую литературу главным образом по романам Джона Голсуорси, найдет в творчестве Хак­сли много нового и своеобразного,хотя резко противоречащего привычным традициям сюжетного английского романа. К сожалению, «Контрапункт», за­конченный Хакели в 1928 году, вы­пущен Гослитиздатом только геперь, т. е. через восемь лет после выхода его в Англии. За эти годы произошли события промадного социально-исто­рического значения. События эти оказали свое действие на судьбу английского писателя Олдоса Хакс­ли, который в прошлом году высту­пал с высокой трибуны международ­ного конгресса писателей в защиту культуры, вместе с романистом Э. М. Форстером, представляя на нем вэгляды и настроения наиболее пе­редовых и честных буржуазных ху­дожников Англии. Таким образом, си­стема взглядов, высказанная Хаксли в его «Контралункте», устарела и не должна приниматься нами за «кре­до» этого большого писателя. Однако внимательный читатель и в «Контрапункте» найдет истоки тех настроений Хаксли, которые, разви­ваясь и оформляясь, с течением вре­мени приблизили его к лучшим пред­ставителям западной интеллигенции, уже сделавшим свой окончательный выбор, - к Ромэн Роллану, Андрэ Жиду и другим, и заставили присое­динить свой взволнованный голос к призыву оборонять величайшие куль­турные ценности человечества от фа­шистских варваров. Несмотря на то, что Хаксли по своему общественному и материаль­ному положению принадлежит к вер­хам английското буржуазного обще­ства, он ясно видит симптомы разру­шительного кризиса идей этого об­щества и болезненно ощущает внут­ренний крах той самой буржуазной культуры, которая была для него ос­новным смыслом и величайшей цен­ностью жизни. В «Контралункте», по­священном характеристике и анали­зу интеллектуальной жизни «вер­хушки» английского буржуазного об­щества, явственно выступает расте­и0. Хаксли. «Контрапункт». Гослит­издат, Москва, 1936. Перевод с ан­глийского И. Романовича. Предисло­Д. Мирского. Стр. 470, ц. 7 р. сли: «Сегодня гораздо хуже, чем вче ра… Что же будет завтра?» На этот сакраментальный вопрос не может ответить ни сам Хаксли, ни писатель Филипп Куорлз -- глав­ное действующее лицо романа. Буду­щее смутно и для «холодного интел­лектуалиста» Куорлза, и для мятеж­ного Рэмпиона, и для Элинор, для всех них, представляющих в рома­не положительное начало и проти­вопоставленных пустому демагогу Уэбли, лицемерному прохвосту Бар­лею, неутомимо ищущей чувствен­ных наслаждений эгоцентристке Люси Тэнтемаунт и всем снобист­ским кругам буржуазной аристокра­тии. политиче-Хаксли - Куорлз слишком замк­нут в своем внутреннем мире аб­страктных обобщений, слишком вы­соко парит над землей, чтобы сде­лать правильные выводы из своих многочисленных и разнообразных наблюдений. Он разлагает на мель­чайшие составные части каплю во­ды, великолепно знает все ее свой­ства, но бессилен представить себе возможное действие квадрильонов та­ких капель, соединенных вместе и ставших новым понятием - не про­сто водой, но бушующим океаном. это-Прибегнем к одной цитате. Вот что думает Куорлз о самом себе; «Простота в искусстве дается труд­ней, чем самая запутанная сложность. Хакс-сложностями он прекрасно справ­ляется. Но когда дело доходит до простоты, у него нехватает таланта, того таланта, который идет от серд­ли-да,а не только от головы, от ощу­от сочувствия вызы-щения, от интуиции, к человеку, а не только от способно­сти к анализу. Сердце, сердце, -- го­ворил он себе. «Еще ли не разумеете, еще ли не понимаете? или сердца ваши ожесточились?» Сердца нет - значит, нет понимания». Холодный анализ, чуть приправ­ленный печалью и горькой иронией­таково оружие Олдоса Хаксли в «Кон­трапункте». Почти ничего от сердца. А между тем только тот художник, кто будет писать кровью своего серд­ца, признается историей как подлин­ный защитник культуры, борец за лучшее будущее мира. этоПовторяем, «Контрапункт» напи­сан Хаксли восемь лет назад. Про­шедшие годы не могли не оказать влияния на творчество этого честно­го писателя. Мы надеемся, что к огромной культуре, замечательному дару проницательного наблюдателя и большому стилистическому мастер­ству Олдос Хаксли присоединил те­перь и то, чего нехватало Филиппу Куорлзу - голос своего сердпа. ВЛ. ДМИТРЕВСКИЙ 9нонтрапунктis рянность и почти смертная тоска че-, ловека, который привык считать, что земля незыблема, и вдруг обнаружил, что она колеблется и дает трещины. Но, освобождаясь от иллюзий, поме­шавших ему услышать гул первых толчков землетрясений, Хаксли в «Контрапункте» еще не знает той си­лы, которая может вновь и навсегда сцементировать землю и вернуть ей потерянную устойчивость. Это видно бы из того, как изображает он коммунистов, которые в романе пред­ставлены биологом Иллиджем. Ил­лидж у Хаксли озлобленный неудач­ник, ущемленный жизнью мелкий че­ловек, который в конце концов под­дается воле «злого тения» Спэндрелла и вместе с ним совершает ское убийство. Спэндрелл - амо­ральный суб ект в изображении Хак­сли, - ходячее подтверждение фрей­дистских теорий, утомленный пусто­той и бессмысленной жизни. Альянс «коммуниста» Иллиджа с этим опустошенным трутнем пока­вывает, как далек был автор «Конт­рапункта» от восприятия и понима­ния коммунистических принципов. Сюжет в «Контрапункте» намеча­ется только в конце развития отно­шений Элинор с Эверардом Уэбли (подготовка убийства и убийство го последнего Иллиджем и Спэнд­реллом) и как раз тогда в романе обнаруживается значительный спад. Острые коллизии прицеплены ли механически. Они напоминают грубую, ярких цветов вышивку на тонкой, самой по себе прекрасной ткани. Мотивация всей сюжетной нии романа неубедительна и вает законную досаду у читателя, встретившего в Хаксли умного, про­ницательного и тонкого наблюдателя. В самом деле, интеллектуальный быт лондонского общества обрисован Хаксли превосходно. Перед нами про­ходит галлерея лиц, имеющих несом­ненное портретное сходство с сов­ременными политическими деятеля­ми, писателями и журналистами Ан­глии. Быть может все они: и фа­шистский «фюрер» Эверард Уэбли, и журналист Барлей, и писатель Рэм­пион, и старый Бидлэйк - не сов­сем живые люди? Да, пожалуй скорее изобретенные Хаксли кон­центраты идей, взглядов и настрое­ний, отражающих процессы, проис­ходящие в среде английской интел­лигенции, нежели терои во плоти и с горячей кровью. Но они «сделаны» Олдосом Хаксли умно и тонко. Они хотя и не живут, но мыслят и вы­сказываются. А в их высказываниях мы находим то, что хотел или не­вольно должен был сказать сам Хак-

Ширановым в 1848 г.; под карти­пойду косить, во зеленый луг…»

картина, изданная В. ной спова песни: «Я пойду,

ОБ «ОБ ЕКТИВНОЙ КЛАССОВОЙ ПУТАНИЦЕ» И ПРЕТЕНЦИОЗНОМ ПУТАНИКЕ рикыменьше всего колебались, как тогда, когда эти массы и их пар­предлагали радикальнейшие ре­шния противоречий человеческой ис­как это было у нас с момента забрьского восстания 1905 г. или в н1917-1919 отвечаем: это что эти идеологическими вы­ронтелями буржуазии или мелкой буржуазии. Противоречия их бур­зланого бытия порождали уних трамление оторваться от прошлого. Савь их со своими, собственниче­классами заставляла их про­поведывать реакцию политическую, прославлять философскую и церков­нуюмлстики каг когда мас­сы своими революционными дей­ствиями стали угрожать самим ос­алвам собственности. Лнфшиц считает, что мнотие вели­уже писатели служили реажции по­тому, что они «недопонимали». Ленин кворил нечто совсем иное. отданов и Базаров капитулируют дед поповщиной не потому, что «в жающем их внешнем мире нет шения сложных противоречий чело­кой истории», как говорит Мих. ифшиц. Это решение имеется. Его диалектический материализм. Но Богданов и Базаров не находят этого ответа, потому что «гносеологическая схоластика эмпириокритицизма… в последнем счете выражает тенденции и идеологию враждебных классов со­временного общества» (Ленин). Противоречие многих и многих пи­сателей, их ограниченность в показа иствительности были результатом полебаний масс вообще, не бесси­анем масс найти в об ективной дей­ительности решение противоре­и человеческой истории. Противо­речия этих писателей отражали про­тиворечия самой действительности, противоречия собственнических клае­сов, тенденции и идеологию которых начало см. на 2 стр. цанию принципиального отличия со­циалистической литературы от лите­ратуры собственнических классов, к отрищанию принципиального отличия проблемы народности в социалисти­ческой литературе от проблемы на­родности в литературе собственниче­да, колебавшихся масс, низов. Сказалась ли борьба народных масс против своих угнетателей на творче­стве великих писателей? Конечно, на­род оказывал огромное влияние на всю художественную литературу. Ко­нечно, борьба народных масс против своих угнетателей наложила глубо­чайший отпечаток на творчество ве­ликих писателей. Но были ли эти пи­сатели идеологами народных масс? Нет, подавляющее большинство круп­нейших писателей до Пролетарской революции были идеологами дворян­ства, буржуазии, городской мелкой буржуазии, но не пролетариа риата, не крестьянства, не трудовых масс.   ских классов. Мих. Лифшиц тут рассуждает так: раз основным фактом литературы яв­ляется противоречивость творчества писателей, раз эта противоречивость - результат колебаний утнетенных масс, то, стало быть, история литера­туры - это не история литературы всех классов обще тва и в первую очередь собственнических классовгруппы дворянства, буржуазии, мелкой бур­жуазии, а история литературы наро­Народ, народное творчество, борь­ба народа против своих утнетателей оказали огромное влияние на творче­ство Сервантеса и Шекспира, Вольте­ра и Гюго, Стендаля и Бальзака, Пушкина и Гоголя, Толстого и До­стоевското. Вне исследования значе­ния народного творчества для этих писателей, вне уточнения значения борьбы народных масс против своих угнетателей для этого творчества вся­кого рода писания об их их произведе­ниях будут или формалистической чушью, или социологическим шаб­лонизированием и лародией на марк­сизм. Но чем глубже, чем точнее мы уясним себе характер влияния народ­ного творчества на этих писателей, характер их отношения к борьбе на­родных масс против своих угнетате­лей, тем больше для нас станет яс­ным, что эти писатели были идеоло­тами аристократии, буржуазии, резк­ционного мещанства, мелкой буржуа­зии, но только не крестьянства, толь­ко не трудовых масс. М. Лифшиц издевается над теми, кто подыскивает «верхушечные» среди буржуазии, дворянства, к которым затем приписывается твор­чество Шекопира или Бальзака, Пуш­кина или Гоголя. Он с пафосом спра­шивает: «Где вековая борьба верхов и низов? Куда девался народ?» коле-борьба Мы предлагаем М. Лифшицу сде­лать выводы из этих слов. Пусть он имеет мужество заявить, что Бальзак был выразителем борьбы пролетариа­та и крестьянства, иначе говоря, ни­зов против дворянотва и буржуазииР. эпохи Июльской монархии, иначе го­воря, против верхов; что Пушкин и Гоголь были идеологами русского кре­стьянства, что они, пусть с теми баниями, которые были свойственныОн русскому крестьянству, отразили ве­ковую борьбу низов против дворян­ских верхов, что Толстой в «Заражен­ном семействе» и даже в «Войне и мирез выступил как идеолог вресть­инства, что Достовский отразит веко­уборноувортов и пнаов,стал идео­погом народа, пизов, а не идеологом реакции. продолжаю думать, что Шекспир был дворянским писателем, а Бальзак буржуазным, что дворянскими пи­сателями были Пушкин, ин, Гоголь, Тол­стой до 70-х годов, что писателем реакционного мещанства был Достоев­ский. Лифшиц мыслит, как метафизик. Он думает, что можно или, отделив «классовую борьбу от социализма»,

такое искусство только должно быть  создано. А Лифшиц говорит, что ис­кусство всегда было таким, что оно всегда было народным, всегда отра­жало преимущественно борьбу низов против верхов. Стало быть, Лифшиц отрицает принципиальное различие между искусством собственнического мира, между положением демоюрати­ческих и революционных писателей в собственническом мире, не говоря уже о буржуазных писателях, и положе­нием народных писателей социали-мо стического общества. товорить о правдивости отра­жения жизни в «Войне и мире» и на­родности в «Войне и мире». Тут на­до сказать о классовом характере от­ражения жизни и о классовом харак­тере народности этого великого про­изведения. Тут надо ответить на воп-или рос - какими условиями классового бытия русского дворянства определя­лось то, что роман «Война и мир», который радикальные разночинцы встретили в штыки, ибо он заключал в себе реабилитацию старых фео­дальных отношений, - почему такой роман оказался величайшим шедевром XIX века? Лиф Ошибки Лиф Лифшица каждый ра о­йраз сво­дятся к смазыванию классовой борь­бы, к замене марксистско-ленинского ктассового анатиза тэновскими поня­тиями эпохи и народа, которые по­рождают данную литературу. торже-Лифшиц нам предлагает вместо истории литературы, как историив борьбы классов на фронте литерату­ры и средствами литературы, исто­рию литературной классовой путани­Это не марксизм, не ленинизм, а эклектическая путаница. III

рянству», признать, что «вся история мирового искусства только и выра­жала, что мелкую свару из-за куска добычи между паразитами разного толка»; или признать Бальзака, Го­голя выразителями «вековой борьбы верхов и низов», идеологами народа, борцами за социализм. Я думаю, что творчество Бальзака, Гоголя для нас важно не потому, что они были писателями таких-то соб­ственнических классов или социаль­ных групп, а потому, какое значение их творчество об ективно имело для борьбы современных им револющион-Мало ных и реакционных тенденций, какое значение их творчество об ективно имеет для торжества социализма над фашизмом и империализмом. Благодаря противоречиям собствен­нического мира их творчество имело и имеет об ективно огромное поло­жительное значение, несмотря на то, что они были идеологами эксплоата­торских классов. В этом их сила. Но то, что они были идеолотами экспло­ататорских классов, было источником их роковых недостатков, без учета которых невозможно дать правиль­ную оценку их произведениям. Лифшиц не понимает глубочайше-Ошибки го принципиального различия между литературой эпохи социализма и ли­тературой до Великой социалистиче­ской революции. Он не различает, по существу, между тем значением, ко­торое сейчас имеет для творчества Блока, Л. Фейхтвангера ство социализма у нас в стране, и тем значением, которое имела для писателейвека современная им трудовых масс. также не понимает, что нельзя ставить на одну доску народность просветителей с народностью социа­пистической литературы. Темболее нельзя отожествить, в плане народ­ности, творчество французских бур­жуазных реалистов XIX века, кото­рые были несравненно менее демо­кратичны, чем просветители, с народ­ностью социалистического искусства. Подлинно народное искусство может быть создано только социалистиче­ским обществом. Что такое народное искусство? Это такое искусство, говорил Лении Кларе Цеткин, которое покавывает жиень рое об единяет массы для борьбы, ко­торое воспитывает народных худож­ников и развивает их. Собственниче-Прямым

«Ленин, делающий «оговорки» и «оговорочки», и Нусинов, поучающий его «классовой характеристике».   Допустить, что один коммунист по­прекал Ленина «оговорками» и «ого­ворочками», а редакция журнала, читатели и критика не заметили это­го факта, которого иначе, как революционным выпадом, характери­вовать нельзя было бы - немысли­и невозможно. отра-таких Тов. Розенталь писал («Лит. кри­тик» №в, 1933 г.), что великий писа­тель способен глубоко отразить дей­ствительность, независимо от своего миросозерцания и независимо от то­го, понял ли он эту действительность нет. Цитируя известные слова Ленина, что «если перед нами дейст­вительно великий художник, то неко­торые хотя бы из существенных сто­рон революции он должен был зить в своих произведениях», т. Ро­зенталь прибавляет: «Здесь Ленин имеет в виду именно художнические особенности (подчеркнуто мной … И. Н.) писателя, ибо по своим со­циальным взглядам Толстой револю­цин «явно не понял» сявно ции «явно не понял», «явно отстра­нился от нее» (Ленин). Я думал и продолжаю думать, что т. Розенталь тут неверно вает слова Ленина. Он противопостав­ляет друг другу «классовые и худож­нические особенности писателя». самом пеле Если писатель спо­собен показать те или другие стороны действительности, независимо от сво­их классовых особенностей, то поче­му, однако, Толстой оказался столь беспомощным при показе рабочих, при показе революционеров? Ленин на это отвечает: потому, что «Толстой не мог абсолютно понять рабочего и ето ли в борьбе за со­несо-естоит на точке врения патри­архального, наивного крестьянина», и потому «отражает их настроение так верно». Ленин, таким образом, заявля­ет, что Толстой способен был отра­зить не всю революцию, а только не­ны которн только те оторо­и наспровния иооиль илан ства, понял. Оказать же, что писатель по одним своим «художническим спо­собностям» в состоянии все показать независимо от того - понял ли он данные явления, данный процесс или

не понял, - это значит об явить над­классовость великого писателя, гения. Из этих соображений я, полемизи­руп с теми, кто так ложно истолко­вывает слова Ленина об отражении великим художником «некоторых хо­тя бы из существенных сторон рево­люции», и раньше всего полемизируя контр-сРозенталем, который сводит вопрос о показе писателем действительности к «художническим особенностям», писал: «сказать же, что гений по своим «художественным способно­стям» отражает существеннейшие стороны действительности, хотя он их явно не понял, это значитотка­заться от классовой характеристики гения, его художественной практики, какие бы оговорки и оговорочки при этом ни делались». Для всякого непредубежденного чи­тателя ясно, что речь тут идет о Ро­зентале, а не о Ленине. У Ленина нет слов, как «художественные спо­собности», или, как говорит Розен­галь, «художнические особенности». Это все из нашего цехового жаргона. Ленин пишет просто: «великий ху­дожник». Для всякого честного чита­теля ясно, что слова «оговорки» и отстра«оговорочки» относятся к Розенгалю, а не к Ленину. Это даже и для Лифшица ясно. Но он тут руководится, повидимому, истолковы-раннузской поговоркой: «клевещии клевещите, что-нибудь да останется». Одно только он забывает, что эта по­говорка выросла из практики буржу­азной прессы. У нас от ктоы остается несмываемое пятно только на физиономии клеветника. Вульгарный социологиам -- бич на­шей критики. Но бороться с вульгар­ным социологизмом посредством не­отэнизма и народнического суб екти­визма Лифшица - это то же самое, то залиать пожар керосином. то же самое время критическому от­ношению к литературному наследст­ву. Но об явить всех писателей прош­лого «общечеловеческими» выра­зителями интересов народа, - это значит отказаться от ленинской тео­рии наследства, от классовой оценки настедства, этанечит, наконец, све­стическим реализмом и дворянсво­буржуазным, между Толстым и Ту­геневым, между Салтыковым-Щедри­ным и Готолем, между Горьким и До­стоевсьим.

мари р

Мы познакомились с «миросозерца­нием» Лифшица. Теперь несколько слов о его «методе». Этот «метод» … клеветнический. По адресу всех гласных с ним он заявляет: «Наша победа (т. е. побесоциализма. И. Н.) есть их поражение».Он назы­вает этих людей: «лишние люди в нашей литературе». О научной сес­сии Института красной профессуры ифшик прсвительно пищет, «ка­му, и этот Институт для него «лиш­нИй».

фнн выражали. II теория» «об ективной классовой таницы» Лифшица ведет к отри­2 для сведения «проницательных» кри­тиков, что я имею в виду Толстого до его «Исповеди», до «Анны Каре­ниной».

извращением являются следующие строчки Лифшица:

отдать Гоголя «мелкопоместному дво­ский мир не знал такого искусства,