Исторический роман без истории ГЕрейская советская литературателя» историческими романами, и по­ну каждый новый исторический является событием чрезвычай­кой важности. ратКаган избрал тлавным героем й книги историческую лич­социалиста Арона Либерма­Кроме Либермана, в романе вы­велен ряд исторических лиц, деяте­эпохи 60-70-х годов прошлого солетия. Первая книга романа охватывает вериод примерно с начала 60-х го­з по 1875 год, когда Либерман был внужден эмигрировать ва границу. Революционная деятельность Ли­армана развернулась, как известно, ьв эмиграции, в лондонско-вен-содной йпериод его жизни (1875-1850). деятельность в революционная медо ситрации прододжалась удником лавровского журнала «Вперед» и был редактором первого рволюционного органа на древнеев­рейском языке, Правда, он выпустил тволюционное воззвание к еврейской нодежи и сотрудничал в немецаой сц-дем, прессе 70-х годов. ца  До 1872 г. документально установ­но, что Либерман ничем не отли­от остальной массы тогдашних врейских просветителей, так назы­вамых «максилим», и был еще весь­ыхдалек от революционного образа мелей, доказательством чего служат тещенные им в еврейских органах о времени корреспонденции, пол­нылся вад  Катць ераболепия и льстивости по адре­«благодетельного» «царя-освободи­нового радикального направления пи­саревщины в литературе (см. угро­зу Савицкого Либерману на стр. 50). Автор не имеет ни малейшего пред­ставления о казарменном характере этой казенной бурсы с ее чуть ли не аракчеевской системой воспитания, где, разумеется, не могло быть и ре­чи о каких-нибудь кружках самооб­разования, функционирующих сво­бодно в стенах училища. «Правда», в связи с постановлени­ем Совнаркома и ЦК ВКП(б) от 4 мар­та об организации конкурса на луч­ший учебник по истории, недавно сигнализировала (в передовице от 7 марта с. г.) о выводах, которые худо­жественная литература должна сде­лать для себя «в области историче­ского романа, где немало собралось путаницы, извращения и прямой фальсификации». В романе Кагана названо около 30 конкретных имен исторических лиц, сыгравших большую роль в тогдаш­ней общественной жизни. Но они по­чти все шаржированы и анекдотизи­рованы. Исторические факты и собы­тия извращены и перепутаны. И чи­татель получает совершенно преврат­ное представление о трактуемой эпо­не о процессе зарожления рево­Роман А. Кагана вышел недавно также и в украинском переводе. Известно, какое исключительное внимание партия и правительство уделяют историческому образованию. Исторический роман должен способ­ствовать правильному усвоению чи­тателями конкретного исторического материала. Приходится удивляться Гослитиз­дату Украины, пропустившему хал­турный «исторический роман» Кага­на, полный «путаницы, извращения и прямой фальсификации». A. ЮдИЦКИЙ Александра П. Поэтому образ Либермана в первых двух частях ро­мана, занимающих больше половины кииги (150 стр.), является совершен­но вымышленным и ничего общего не имеет с подлинным историческим образом Либермана эпохи 60-х годов. В романе отехтствует общийсо­циальный фон эпохи, в нем не отра­жены тогдашний быт и социальные конфликты в еврейской среде того времени. Представителем еврейской буржуазии в романе выступает бога­тый лесопромышленник Бродский. Представителями низших социальных слоев - «водовоз Шлойма» и «порт­ной Кесиел». «Лесопромышленники», стороны, и «водовозы» «портные» с другой, представлены в романе как крайние полюсы евре­Ского общеества того пердода. Автор рейской промышленной буржуазии и с другой стороны, значительных кад­ров еврейских фабричных рабочих. В романе совершенно не чувствует­ся специфического колорита г. Виль­ы - так называемого «литовского Иерусалима». Автор не показал в своем романе ни одного из многочис­ленных еврейских общественных ин­ститутов, служивших в руках еврей­ской буржуазии орудием для угнете­ния масс. Раввинское училище пре­вратилось под пером А. Кагана чуть ли не в советское учебное заведение со школьной автономией, с доклада­ми на литературные радикально-по­литические темы, читаемые воспитан­никами в самом училище в присут­ствии учителей, ведома училищного начальства. Причем не только воспи­танники и учителя, но даже училищ­ный надзиратель Савицкий проявля­ет у автора большую политическую грамотность и осведомленность насчет Москва-Париж-Москва побирушками-приживалками,-это московское средневековье, дотянув­шееся до ХХ столетия, страшное сво­ей живучестью. Показанный сквозь чистое и свежее восприятие девочки­провинциалки, приехавшей в Москву, этот мир жадности и жестокости, мир несправедливости и насилья раскры­вается во всей своей жути. Так из за­рисовок единственной улицы возни­кает страшное, залитое грязью и кро­вью лицо уничтоженной революцией Москвы. Усадьса Голицына на противопо­ложной стороне улицы позволяет ввести в книгу, как вводную новел­лу, биографию этого «западника XVII века», воздвигшего пышные палаты в центре азиатской Москвы. Сосед­ний Колонный зал дает возможность включить рассказ о трагической судьбе его строителя, архитектора Казакова, одного из крупнейших зод­чих русского классицизма. Вторую, наибольшую половину книги занимает «Июнь в Париже» живой отчет делегатки Международ­ного конгресса защиты культуры. Ни одной иностранной столице в нашей очерковой литературе не по­везло так, как Парижу. Но от много­численных туристских впечатлений очерки A. Караваевой отличаются тем, что автор их был занят в Пари­же не столько наблюдениями, сколь­ко действием, и это дело - актив­ное участие в работах конгресса-яв­Правдивая книга о детстве «История одной жизни» - это кни­омолодом человеке дореволюцион­койАрмении *. В ней Стефан Зорьян проследил путь мальчика от первых проблесков сознания до начала са­мостоятельной жизни. чком для раздела семьи. Начались счеты, кто кого кормит и т. д. В ре­зультате дом делится на две полови­ны. Отец Сурена, хлебопашец, оста­ется с детьми в пустых задних ком­натах. Все лучшее как бы по праву отбирает дядя-лавочник. Непримири­мая вражда уже навсегда остается между семьями. Этот раздел, эта вражда родят и укрепляют в сознании мальчика твердое убеждение в непримиримости интересов бедных и богатых. Прекрасно дана автором психоло­обездоленного ребенка. Картина худ. Кутателадзе «Батумская рабочая демонстрация, организованная Сталиным в 1902 году». (Выставка «К истории большевист­ских организаций Грузии и Закавка зья». Тифлис). Письма Бывший ребенок ,в котором 60 лет жизне поколебали «романтизма» в отношении к человеку, я оцениваю русскую современность, не закрывая глаз на «грубый», как говорят идеа­листы, материализм ее, - как эпоху самую «романтическую» из всех эпох, когда-либо пережитых человечеством Европы, вМне кажется, что опыт, произве­денный т. Сысоевой, глубоко интере­сен и поучителен. Поставив перед учениками вопрос «Как встретились бы Челкаш и Гаврила через десять лет» после разыгранной ими драмы, т. Сысоева этим приемом удачно за­ставила детей пройти сквозь отраже­жизни, но уже не в качестве «чита­телей» о ней, а как бы в качестве активных творцов новой действи­тельности. Из четырнадцавторов, написавшихсочинения натему «Встреча Челкаша с Гаврилой через десять лет», двенадцать человек сде­лали вора и хозяйственного мужичка добрыми друзьями: для людей, на­строенных иронически, эточень удобный случай посмеяться. Четырнадцатилетний Гусев даже увеличил срок встречи до 20 лет для того, чтоб заставить Челкаша воевать против Махно. Только у Панковой Гаврила стал тоже вором, подчиняясь влиянию Челкаша, а Векшина обоих героев убила. Таким образом из 14 детей-авторов романти­12 оказались «социальными ками». Разумеется, это наивно и т. д. Но не скрывается ли за этой наив­ностью инстинктивное нежелание со­циальных драм? Не прячется ли за него унаследованное или внушаемов всеми, наиболее мощными и здоровы­ми голосами эпохи, отвращение социальным драмам? Может быть, их неизбежность в го­сударстве классовом уже становится инстинктивно понятна детям нашего времени. Если бы это было так, со­ветских педагогов можно бы искрен­не поздравить с огромнейшей заслу­гой пред Россией. Ибо для меня в данном случае совершенно ясно вли­яние новой педагогики на детей, Сердечно благодарю вас за то, что ознакомили меня с интереснейшими сочинениями ребят, и желаю вам всего доброго. А также прошу пере­дать мой привет т. Сысоевой. 1928 г. A. ПЕШКОВ. вспросов племенных и областных. За­сим: я просил бы вас дать для «Сов­ременнина» очерк по истории грузин­ской литературы, а также статью на тему: современное положение Грузии, ее потребности и нужды. Вы конечно понимаете эту тему шире и глубже, чем я. Взять на себя редактуру пере­водов я стесняюсь, но, если вы нахо­дите нужным, возьму. Мне был бы нужен помощник, знающий достаточ­но хорошо свой грузинский язык и свою литературу. Могу ли я надеяться иметь таково­го? В этом случае я прошу указать мне все известные книги и статьи на русском языке по истории Грузии и А . В. Пикуль пришлите, прошу. Рукописи переводов присылайте а не посылкой посылки идут слишком долго. Я хорошо помню дни нашего знакомства, помню и вас лично. Очень часто и сердечно вспоминаю я о вас, добрые товарищи. Все ли живы, здоровы, все ли целы? Погибшим за великое дело мой земной, молчали­вый поклон, уцелевших обнимаю крепко и да здравствуют. Рад заочно пожать знакомые мне крепкие, чест­ные руки и сегодня за обедом выпью за ваше здоровье стакан каприйского вина. Будьте здоровы, будьте бодры духом. Ваш М. ГОРЬКИЙ Капри, декабрь 1912 г. Уважаемая Анна Вацлавовна! Прошу прощения за то, что я толь­ко сегодня благодарю вас и т. Сысое­ву. Присланные вами рассказы уче­ников Орехово-Зуевской школы о Челкаше и Гавриле вызвали у меня желание написать по поводу этих рассказов небольшую статью, и вот я все собирался писать, да так и не написал­уж не напишу. Мешает то, что, не испытав на себе влияния школьной дисциплины, я плохо раз­бираюсь в вопросах практической пе­дагогии и полозрительно отношусь к философии педагогики. Даже в отро­честве, когда я горько завидовал гим­назистам, что, вот, они учатся, адля меня это недоступно, даже тогда мне казалось, что гимназия несколько обесцвечивает моих товарищей, что дети для педагогакожа, из которой он создает сапоги и туфли «прогрес­су». Позднее мне стало ясно, что обу­Максима Горького и важен не сам по себе, что заботят­ся не о развитии его индивидуальных способностей, а смотрят на него как на сырье, из которого необходимо выработать нечто единообразное, по­корное и удобное для целей третьих лиц, для укрепления тех форм госу­да ства, которые не могли возбудить моих симпатий. О постановке воспитания детей Союзе Советов рассуждать отсюда, издали, я, разумеется, не считаю се­бя в праве. Но я должен отметить такой факт: вот уже года три десят­ки, даже сотни детей, не преувели­чиваю,- присылают мне коллектив­ные и единоличные письма, в кото­ворить о том, как велика радость чи­тать эти милые «каракули», нио том, что в старое время такая пере­писка с литератором была бы невоз­можна, а педагога, который допустил бы переписку учеников, например, с Шедриным, Михайловским или даже менее популярным писателем,-тако­го педагога, наверное, лишили бы права преподавания, это в лучшем случае. Укажу на то, что письма де­тей, не вызывая у меня впечатления преждевременности развития, не ри­суя ребятишек «вундеркиндами», вызывают ощущение внутренней сво­боды ребят и очень хорошего пони­мания ими смысла русской действи­тельности, причем, если не ошиба­юсь, понимание действительности реалистично, а отношение к ней «ро­мантическое». Кажется - не ошибаюсь. Тут нуж­но об яснить мое отношение к «ро­мантизму»: я вижу его в двух типах: индивидуальный, тот, который пишет и произносит местоимение «я» обяза­тельно с большой заглавной буквы и который, неизбежно отрывая челове­ка от жизни, ставит его одиноким и бессильным лицом к лицу с неразре­шимой, в данных условиях, пробле­мой личного бытия. Рядом с этим са­моотравлением индивидуума живет, как я думаю, биологически свойст­венный человеку социальный роман­тизм-та психическая сила, которая позволяла раньше только единицам чувствовать себя творцами культуры, творцами новых форм жизни, како­выми они и были на самом деле, а ныне становится силою, возбуждаю­щей к творчеству культуры целый класс.

Письма, публикуемые в сегодняш­нем номере «Литературной газеты», извлечены нами из недоступных большинству читателей изданий. Письмо к Н. В. Канделаки было напечатано в тифлисской газете «Заря востока» (4 июля 1929 г.). В годы мировой войны под редакцией Горького стали выходить сборники национальных литератур. Грузинекий сборник издать не удалось. Письмо к А. В. Пикуль перепеча­тывается из орехово-зуевской газеты «Колотушка» (25 сентября 1932 г.). Г. СМОЛьЯНИНОВ, научный сотрудник отдела руко­писей Института мировой лите­ратуры им. А. М. Горького. H. В. Канделаки. Уважаемый Николай Васильевич! Я думаю, что могу быть полезен делу, затеянному вами, Я считаю его очень важным и как нельзя более овоевременным, ибо мы живем в мо­мент, когда духовное «собирание Ру­си» должно быть немедля начато в противовес злым силам, разрушаю­щим его и грозящим совершенно раз­рушить. Говоря о «собирании Руси», я конечно не подразумеваю под этим необходимость упрочить гегемонию культуры того или иного племени, но имею в виду лишь необходимость тесного союза племен, входящих в со­став разнородной нашей «империи», необходимость союза, основанного на взаимном понимании духа племен, исторической работы, совершенной и совершаемой ими, союза, основанного на уважении к их законным требова­ниям свободы сааоопределения. Си­лен только союз свободных, как вы знаете. не публицист, и необходи­мость борьбы с зоологическим нацио­нализмом захватила меня, как, веро­ятно, и многих, совершенно врасплох. Мои взгляды по данному вопросу изложены мною-неудачно и недо­статочно ясно-в ответе на анкету журнала «Украинская жизнь» и в статье «О современности». Я позво­лю себе указать вам на эти статьи, дабы не затруднять вас чтением слишком длинного письма. Перехожу к делу: если у вас уже имеются произведения грузинских ав­торов в переводах на русский язык, я прошу вас немедля прислать мне рукописи. Часть их, вероятно, можно будет напечатать в журнале «Совре­менник», который с 1913 года ставит

A. Каган. «Арон Либерман». Исто­вокий роман (на еврейском язы­Первая книга. Гослитиздат, Ки­Харьков, 1935, 255 стр. зорв). тестоко 5 кой бла де теро рронка, «Повестьо пропавшей улице» *с постаншая вар зми инени дакц й, ино назвать краеведческой. Про­улица - это старый Охот­ряд, чрево Москвы. На узком нацдарме двух-трех его кварталов Караваева восстанавливает карти­всей былой Москвы. Эта говесть похожа на план рекон­стунрующегося города: на путани­извилистых старых улиц и тупи­зналожена другой краской геоме­иически четкая сеть новой плани­рки. Сквозь светлые контуры но­ыкмногоэтажных зданий проступа­чтовоскрешенный художником хаос ико-зеленных лавок, тяжелое удушье иднимается над теснотой и давкой Мыу санды A. Караваевой удался этот мир веди и отбросов, обжоретва и ни­едныйтыЗабитые мальчуганы и гроше­покупатели. Охотнорядские мо­щы и их хозяева, багроворожие и мстые, как окружающие их колба­,стопорами и свинцовыми кула­и, гуляющими по головам демон­рантов. Пресмыкание перед мошной презренье к слабым - все эти реные черты остро схвачены писа­тали ств ных ра кьницей. Омерзительная обжорка территорин Моисеевского под­мрья, паперть Параскевы Пятницы тв ветски ств д прин ноду *) Анна Караваева. «Повесть о про­нвшей улице», «Художественная ли­нратура», М. 1936, 358 стр., 4 руб. Редактор Н. Белкина.

ляется стержнем дневника. Это бро­сает свой отсвет и на наблюдения, выходящие за стены зала Мютюа­литэ. Анри Барбюс, Андрэ Жид, Генрих Манн один за другим поднимаются на трибуну, и страстные их речи, ра­зящие фашизм, горячопереданы A. Караваевой. Внимание особенно напряжено, когда выступает неиз­вестный «человек в черных очках»- делегат подпольной Германии. Всли бы на том же уровне были и сцены, рисующие сегодня нашей страны! Но как раз эти ответствен­ные места книги лишены яркости красок, выпуклости образов. Прежде всего, способна несколько расхолодить уже самая нарочитость переходов, сказывающаяся в монтаже отдельных кусков: автор все время торопится сопоставлять в «лоб» прошлое я ссвременное, у них у нас. Метод этот, законный в газете, в художественном произведении те­ряет действенность: переплетение обоих планов получается механиче­ским, не связанным единством обра­зов. Говорят, восторг мешает видеть. Конечно, это не так. Что сильное чув­ство не мешает разглядеть явление, которым оно вызвано, доказывает эта же книга: полные страстной не­нависти и уничтожающего презре­ния главы о прошлом. ВЛАД. НИКОНОВ

ного из маленьких товарищей. Трагичны страницы о насильствен­ном переселении армян в другие края. - «Пусть разрушится престол русского царя!» восклицает бабушка Сурена. Своеобразно преломляются в соз­нании мальчика все толки и разго­воры о царе, царском сыне и т. д. «Как-то раз я спрашиваю у мамы, что стало с этим маленьким мальчи­ком (царским сыном), почему же он не идет освободить наш народ от рус­ского царя? - Он, бедненький, еще мал,- говорит мама.

о»

при

торг ой

Рассказ ведется от лица мальчика кника Тем рги Стрена. Герой очень молод, он так мало знает жизнь! Кругозор его ог­раничен пределами небольшого ме­сечка, Тем не менее все гнетущее, тупое, злое, несправедливое встре­чату него протест, и всем своим су­цеством он тянется к светлому, прав­Сурен рано начинает

бре

маленький человек интересен себе целью посильную разработкучаемый

к

НОВЫЕ МАТЕРИАЛЫ О ГОРЬКОМ

орядо та

пре

зарн

моПервое крупное событие в жизнио аСурена: он залез в шкаф и с ел ку­нкосахара, за что был избит дядей, ваставшим его на месте преступления. ческаэтом событин долго вспоминают а, потому что оно послужило тол­рила та от новить сатель есов у дивому. ощу­щать гнет эксплоатации и нацио­унальной политики старой России. дорог не 1о, мова редо лена ни неое В большинстве люди местечка мел­и трусливы, но они сами живут требовательно заставляют всех дру­жить по установленному неруши­мому порядку. Сложное сплетение воякого рода предрассудков окружает кальчика. Автор умеет разобраться в этой сложности. Простота изложе­жизненность образов заставля­ттверить в реальность героев и опи­санной действительности: кажется, о можешь назвать местечко, кото­рое описано Ст. Зарьяном. Ст. Зорьян. «История одной жизни», Госпитиздат, 1936 г., Москва, 192 стр. Ц. 2 р. 75 к. Переплет 50 гия бедного, Отец болен, приходит врач, и Сурен с гордостью об являет товарищам; - Сегодня доктор опять пришел к нам… Ему об ясняют, что радоваться не­чему, что «доктор появляется во вре­мя несчастья». Глубоко трогательны переживания Сурена после смерти маленького бра­та: Арташа опускают в могилу. «И он (Арташ) представляется мне таким одиноким, осиротевшим и грустным, что слезы жалости заливают мне гла­за». Здесь начинаются счеты Сурена с богом, и его детские размышления религии принадлежат к лучшим страницам книги. Чем больше знакомится мальчик с жизнью, тем больше встречает он злых и грубых людей. Он не может мириться со влом, как это делают взрослые. Он и другие ребята по-дет­ски защищают себя и своих близких. Сурен бьет камнями подрядчика, ис­калечившего его отца, камнями про­- Это удивительно: я вырос уже, a он все еще маленький, - что же это за странный мальчик, который не растет?» 1905 год. Рабочие убили начальника железнодорожного участка, отличав­шегося бессмысленной жестокостью. Сурен, работавший писцом на желез­ной дороге, арестован. Он всем своим существом на стороне революционных рабочих, он сумел противостоять и уг­розам, и хитрости, и притворно-бла­гожелательному отношению жандар­мов. Сурен выпущен на свободу. Но с него довольно уже и отвратитель­ной семейной розни и тупоумия глу­хой провинции. Он уезжает в Тиф­лис учиться, искать путей к лучшей жизни. «История одной жизни» написана искренне и тепло. Перед нами первая часть романа. В дальнейших частях, очевидно, должна быть представле­на жизнь Сурена - юноши-рево­люционера. A. ТАМАРЬЯН. Вышел II сборник «Материалов и исследований» о М. Горьком. *) Ин­ститут литературы Академии наук продолжает начатое дело собирания неизвестных и малоизвестных произ­ведений и переписки великого про­летарского писателя и ознакомления с ними советского читателя и лите­ратуроведа. Важность и необходи­мость такого начинания совершенно счевидны. М. Горький чрезвычайно строго и требовательно относился к своей работе, и большое количество его произведений осталось невклю­ченным в полное собрание его сочи­нений, часть же была им самим по­забыта. Но для нас эти материалы представляют огромный интерес в деле всестороннего и углубленного изучения жизни и творчества осно­воположника пролетарской литерату­ры, его борьбы за реалистическое ис­кусство. Настоящий сборник, так же как и первый, охватывает дореволюционное творчество и переписку М. Горького. В публикуемой главе очень удачно изображается куцый либерализм и показной демократизм интеллигентов, прикрывающих красивыми фразами весьма прозаические и корыстные цели, ярко набрасывается тип интел­лигента-нытика и пессимиста, отри­цающего смысл жизни и не щего, не понимающего ее, и наконец бегло очерчиваются два образа жен­щин-революционерок, преданных своему делу и горячо верящих в то, что «люди могут быть счастливы». Повесть предвосхищает ряд моментов романа «Клим Самгин» как по харак­теру критики буржуазной либераль­ной интеллигенции, так и по форме, обильной диалогами, теоретическими спорами и т. п. предшествующей культуры. любя-Наиболее значительна по об ему и по интересу переписка М. Горького с A. I. Чеховым, открывающая отдел переписки сборника. Она охватывает период с 1898 по 1904 г. и позволяет судить о постоянном и глубоком ин­тересе М. Горького к этому писателю. М. Горький высоко ценил реалисти­ческий талант А. П. Чехова, основны­ми чертами которого, по его мнению, были простота и правдивость. В статье по поводу рассказа «В овраге» М. Горький с восторгом отмечает: «страшная сила его таланта в том, что он никогда ничего не выдумывает от себя» и целиком следует действи­тельности. Из малоизвестных произведений Горького в сборник вошли рассказы: «Сирота» (1899 г.), вызвавший очень положительную оценку А. I. Чехова, «Песня о слепых» (1901 г.), «Скавка» (1912 г.) и «Несогласный» (1917 г.), а также статьи: «Литературные за­неизменно восстающего против нытья, упадочничества, неверия в свои силы, в возможность свержения капитали­стического строя и строительства но­вой жизни, и вместе с тем стремяще­гося обогатить себя опытом всей М. Горький любил А. П. Чехова за то, что он своими произведениями   драмы «Терновый куст», но прим­кнувшим к лагерю Арцыбашева Сологуба - Андреева после пораже­ния революции. М. Горького возму­щает отсутствие правдивости в про­изведениях Айзмана этого периода, крикливость, неумение увидеть за внешними ужасами современной жиз­ни «начало нового исторического про­цесса», Факт помещения Айзманом своих произведений в арцыбашев­ских сборниках «Жизнь» вызвал пол­ное негодования письмо М. Горького, жестоко обрушившегося напесси­мизм и эротоманию. М. Горький ре­шительно заявляет, что ему «чужд человек, который все стонет, плачет, отрицает, подчеркивает страшное, жестокое и не видит… как органи­зуется мировой опыт, сила, коя по­бедит все препятствия на пути к ве­ликому делу строительства новой жизни». Несколько слов о принципе ком­плектования сборников. Нам кажет­ся, что распределение материалов в  веннуб тиворе стран тивор и физ боп. Редактор Б. Черняк. В будил «отвращение к этой сонной, полумертвой жизни». «Огромное вы делаете дело», - восхищался он. Но, восторгаясь рассказами и драмами Чехова и напряженно изучая его ху­дожественную манеру, М. Горький вполне сознавал различие их творче­ских путей. Он отмечал в Чехове не­кий «холод» и бесстрастие; последние определялись ограниченностью чехов­ского реализма, не поднимающегося до проповеди положительных идеа­лов. Внушать отвращение к настоя­щей жизни - огромное дело, и его Чехов выполнял как никто из рус­ских писателей, Но М. Горький, страстно верующий в необходимость строительства новой жизни, не мог помириться на этом. Он завидует Че­хову, для которого «литература яв­ляется первым и главным делом жизни», но подчеркивает, что лично он не способен встать над человече­ской жизнью в позе беспристрастно­го художника-наблюдателя: «слишком много у меня иных симпатий и анти­патий», - сознается он. Отсюда и его заявление в письме к Чехову том, что в литературе «настало время нужды в героическом», что искусство должно помогать людям зажить «бы­стрее и ярче». борьбе М. Горького против эро­томанской, мистической и пессими­стической литературы эпохи реакции дает новые материалы переписка его с Д. Айзманом, писателем, подняв­шимся в 1905 г. до революционной них носит в значительной мере слу­чайный характер и не имеет четко продуманного плана. Первый сборник охватывает творчество и переписку М. Горького с 1901 по 1917 г., вто­рой - с 1898 по 1917 г. Если бы ма­териал распределялся по тематиче­скому признаку, такая хронология была бы оправдана. Но дело в том, что и тематический, или жанровый, признак также отсутствует. В обоих сборниках представлены рассказы, политическая сатира и литературно­критические и публицистические статьи, относящиеся к самым различ­ным периодам жизни и творчества М. Горького. Переписка также не си­стематизирована. Хорошо поступили редакторы издания, подобрав в пер­вую очередь переписку М. Горького с писателями и критиками. Но этого недостаточно. Нужно было об единять в пределах сборника переписку, отно­сящуюся к одной какой-либо эпохе и затрагивающую определенный круг проблем. Статьи сборника ставят ряд исто­орико-литературных проблем на осно­ве публикуемого материала. В этом отношении они много лучше статей первого сборника, подчас не выходив­ших из рамок узкого комментария (ст. Е. Михайловой, например). Что касается комментаторского аппарата, то он чрезвычайно тщателен, но по­рою иэлишне скрупулезен и непро­порционально растянут. Н. ЛЮБОВИЧ. метки» (о рассказе А. II. Чехова «В овраге» - 1900 г.) и «В пространст­во» (1912 г.). Произведения эти, на­печатанные в свое время в различ­ных журналах, не входили до сих пор в собрание сочинений М. Горького, Различные по своим жанрам и по те­матике, написанные в разные перио­ды жизни и творчества писателя, они дают представление о многогранности его таланта, неизменно тепло и лири­чески откликающегося на всякое проявление народного горя («Сирота», «Песня о слепых»), поднимающего свой голос против рабского «смире­ния» и проповеди «закона железной решотки» в духе «Моих записок» Л. Андреева («Несогласный»), обли­чающего политических черносотенцев и башибузуков, «делающих карьеру» битьем стекол в редакциях оппозици­опных газет («Сказка»), бичующего варварство и цинизм царского прави­тельства, которое отдает революцион­ных студентов в солдаты, и призы­вающего все передовые и культурные силы России разрушить «Карфаген самодержавия» («В пространство»). Переписка М. Горького, опублико­ванная во 2-м сборнике, дает бога­тый материал для изучения его борь­бы за идейное реалистическое ис­кусство, против декадентства различ-О ных оттенков, против мистики, пес­симизма и порнографии, затопивших литературу в эпоху реакции. Во весь рост встает образ жизнеутверждаю­щего, любящего жизнь художника, В нем имеется два совершенно неиз­вестных ранее произведения: отрывок из повести «Мужик», оставшейся не­оконченной, и рассказ без названия. сюжетом которого послужило само­убийство в нижегородской тюрьме студента Г. Ливена. Отрывок, нося­щий название «Добыча», представ­ляет 3-ю главу вышеназванной пове­сти, две первые главы которой были напечатаны в 1900 г. и вызвали яро­стные нападки критики, восприняв­шей новое произведение М. Горького как апологию «мужика»-интеллиген­та, противопоставленного интеллитен­ции разночинной и дворянской. О за­мысле повести вполне определенно говорить трудно, Опубликованные главы (включая и настоящую), а так­же письмо I. Якубовича, цитирующе­го письмо к нему М. Горького (опуб­ликовано в настоящем сборнике), да­ет нам кажется основание для ут­верждения В. Десницкого о том, что фигура «мужика» была задумана в плане полемики с «народолюбческой» литературой либерально-народничес­кого толка (см. вступ. ст. к письмам П. Якубовича в рецензируемом сбор­нике). Образ интелтигента-мужика далеко не положителен, как это по­казалось критикам, и оправдывает определение, данное ему М. Горьким: «Жулик и самохвал». *) М. Горький. Материалы и иссле­дования, II. Изд. Академии наук СССР, М.-Л., 1936 г. гоняют мальчики и сватов сестры од-

 рам те, арке

рытын разра СЕР

К поле

соратников». (Выставка «К истории большевист­Закавказья». Тифлис).

0

Картина художника Вепхвадзе «Стапин среди своих еких организаций Грузии и

0