литературная



газета № 44 (607)

За рубеном рассвет над самаркандом» В нью-йоркском издательстве «Ин­тернейшэнэл паблишэрс» вышел об - емнстый (около 400 страниц) труд вмериканского революционного писа­теля и критика, постоянного сотруд­нека «Нью мессез» - Джошуа Кю­внц. Книга называется «Рассвет над Самаркандом». В основу книги положены не толь­во личные наблюдения автора, - он широко использует исторические ма­териалы о прошлом Таджикистана и Узбекистана, свидетельства непосред­ственных участников революционных боев в Средней Азии, статистические данные, литературные источники Ба Т. д. Благодаря удачному комбинирова­ню всех этих материалов Кюнитц сумел дать живое представление жиани советского Востока, резко от­тенить контрасты между старым и но­вым, воспроизвести с большой силой своеобразный фон, на котором развиваются описываемые события. Шаг за шагом воскрешает Джошуа Кюнитц все этапы борьбы револю­цонных масс с феодальным режи­мом, с последним кровавым эмиром, мобилизовавшим все силы реакцаи защиту своего трона, с басмачест­вом, опиравшимся на помощь англий­ских империалистов и т. д. Эти стра­ицы полны захватывающего драма­ризма. Но еще увлекательнее страни­ды, посвященные социалистическому стронтельству в странах Средней Азин. С большой убедительностью по­кзывает автор процессы, характери­зующие развитие современного Тад жикистана и Узбекистана; рост новой ветской интеллигенции, освобожде­не от мрака религнозных предрас­судков, развитие социалистических форм сельского хозяйства и крупной промышленности, ликвидацию негра­котности, освобождение женщины, беправное положение которой на Во­соке вошло в поговорку. Перед чи­штелем проходят люди, биографии ко рых воплощают все особенности за­чательной жизни, ставшей возмож­нй лишь после свержения режима фодалов и капиталистов. Вовступлении к своей книге Джо­роки ша Кюнитц вспоминает, как несколь­волетназад в Таджикистане, где он дк был вместе с бригадой западных ре­скиес ймуг апр юционных писателей и художни вов (Вайян-Кутюрье, Эгон Эрвин Киш, Позовик и др.), они выдержали ма­жнькую дискуссию с сопровождав­1 нм их таджикским большевиком Ходжаевым, предостерегавшим пи­стелей от увлечения экзотикой. Это вызвало робкие возражения со сторо­ны бригады: некоторые опасались, оманц разры озаАд ебенку

-

H

Л



C. КО Л Б А СЬ Е В

Пол стучал дробным стуком колес,- скрипели деревянные стенки вагона и было совсем темно. Только красный отовет от печки ложился на высокие сапоги военного моряка Семена Плет­нева. - Паровозы здесь ходят на дро­вах, - сказал глухой голос в даль­нем углу. - Конечно, - согласился кто-то из сидевших на нижних нарах, и снова наступила тишина. Только откуда-то сверху доносился раскатистый храп и ему вторил гудевший в печке огонь. - Паровозы ходят на дровах, - повторил первый голос. - И мы то­же топим печку дровами. - Поду­мал и добавил: - Однако, наш ва­гон идет последним, так что беды здесь нет. Этот голос, повидимому, принадле­жал артиллерийскому содержателю Машицкому, лысому и степенному мо­ряку из старых оверхорочников. Нужно было бы узнать, почему его беспокоили дрова, но спрашивать Плетневу не хотелось. Голова его гу­дела, как раскаленная печь, и во всем его теле разлилась непобеди­мая слабость. - Паровозы… - еще раз пробор­мотал Машицкий. - Ну, ходят на дровах, - перебил ето чей-то молодой голос. -- Уже зна­ем. А какая от этого беда? Искры… Где-то вплотную к вагону прошу­мели невидимые деревья. Поеад по­шел под уклон и начал набирать ско­рость. Искры золотой струей летели в черном прямоугольнике окна. - Одного бездымного пороха в картузах мы везем сорок шесть тонн, -сказал Машицкий. Копечно, от искры мог загореться какой-нибудь из вагонов с порохом, а ветром раздуло бы пожар в два счета. Впрочем об этом нужно было думать раньше. Теперь до очередной остановки делать все равно было не­чего. Усилием воли Плетнев заставил себя встать. - Будем жарить блины. Мука у меня есть. поступил мудро. Никогда не су­ществовало блюда привлекательнее блинов тысяча девятьсот девятнадца­того года. Их жарили на чем угодно: на черном сурешном масле, на техни­ческом бараньем жиру и даже на кас­торке, но они неизменно получались горячими и поразительно вкусными и поедались с истинным увлечением. Они весело шипели на сковородке и своим шипением отодвигали на зад­ний план все прочие события, в том чисте и самые тревожные. Гулко прогремел железный мост и вагон закачался на повороте. Плетнев голой рукой схватил сковородку, но ожога почти не почувствовал. Только стало еще темнее в глазах и приш­лось снова сесть на деревянный чур­бан.

Снова нахлынула волна слабости, но Плетнев ее поборол: - Два человека, за мной! Конечно, он не мог бы самостоя­тельно спуститься на насыль, но о обеих сторон его подхватили под лок­ти и во-время поддерживали. Дождь висел в воздухе сплошной завесой и от земли поднимался бе­лый туман. Поезд стоял на закругле­ние, и вагоны сплошной кирпично­красной дугой уходили во мглу. - Отпустите меня, -- сказал Плет­нев. - Что я вам арестованный, что Ноги вязли в мокром песке, дождь хлестал по лицу и состав казался бесконечным Когда один из моряков снова взял Плетнева под руку, он не протестовал. Впереди у самого полотпа постепен­но обрисовалась черная роща. Чуть подальше нее, окутанный паром сто­ял паровоз, а перед ним громоздилась непонятная куча обломков. Плетнев рванулся вперед и побе­жал. Начальник эшелона Шалимов схватил за грудь машиниста, тряо его изо всей силы. Нужно было спе­шить. окна.Шалимов отпустил машиниста, ма­хнул рукой и неожиданно сел на­земь. У него было совершенно чер­ное от угля лицо и в кровь рассечен­ная губа: - Стой! - Но кашлем перехвати­ло горло и больше Плетнев ничего сказать не мог. Напоролись! Прямо влепили в товарный вагон. А откуда он взялся - неизвестно! - Я ж говорю, оторвался от како­го-нибудь состава, -- спокойно об яс­нил машинист. - За деревьями мы его не видели и тормоз не успели дать. - Наклонился над Шалимовым и помог ему встать: -- Ты, товарищ, не горюй. Повреждений у нас нет. Уберем его с пути и поедем дальше. вспомни-Колеса Правильно, - согласился Плет­нев. - Собирай команду, начальник. Пусть возьмут ломы и топоры. вагона соскочили с рельсов и задняя стенка разлетелась в ще­пы, Во всю ширину насыши распол­злась какая-то белая, похожая на снежную, куча. - Соль, - вдруг догадался Плет­нев. Несколько сот пудов соли валя­лись на железнодорожном полотне и таяли под дождем. Это никуда не го­дилось. Шалимов, обожди! Соль непременно нужно было спа­сти, потому что здесь на севере ее нехватало. То-есть даже вовсе не бы­ло. Но как ее спасти? Куда погру­зить, если все вагоны набиты доот­каза? - Вот что: переведешь команду из головного вагона ко мне в концевой. Потеснимся. Надо соль подобрать. По­нятно?

Товарищ командующий! - Да, - не сразу отозвался Плет­нев. Он все еще не мог привыкнуть к тому, чтобы его так называли. - Готовы блины. Получайте из первой партии. Теперь он совсем плохо видел. Да­же красный огонь в печной дверце казался ему бледным и расплывча­тым пятном. Было нестерпимо жарко и он вовсе не хотел есть, но должен был, раз сам предложил жарить бли­ны. -Спасибо. - Пусти! - прокричал наверху чей-то задыхающийся голос. - Пусти, гадюка! Верхние нары затрещали, чье-то тя­желое тело метнулось в сторону и гулко ударилось головой об стену. Что такое? - с трудом выгово­рил Плетнев, но сверху никто не ответил. Только сквозь стук колес слышно было тяжелое дыхание. - Это я. - наконец, отозвался го­лос с верхних нар, - минер Точилин. Это мне приснилось. - Кто ж тебе приснился? - спро­сил какой-то молодой моряк и дру­гой, такой же молодой, ответил: - Не иначе, как жена. Весь вагон дружно захохотал. Но внезашно красное пятно поплыло в глазах Плетнева и хохот стал зву­чать все глуше и глуше. Потом на­ступила полная тишина и, раскинув руки, Плетнев упал навзничь. Большая серая река медленно ка­тила свои воды на север, а на севере были враги, и беспомощный корабль прямо к ним несло течением. Он был командующим флотилией, но остано­вить этот корабль не мог - у него не было голоса. И искры летели гудящей струей и уже загорались налстройки, и вот­вот должен был рвануть весь порох, но команда об этом не подозревала и ела блины из его муки Огонь подходил все ближе и ближе. Нечем было дышать, а он немог сдвинуться с места. Он лежал на до­щатой палубе и доски под ним сту­чали частым стуком колес по стыкам рельсов. Кто-то поддерживал его голову и вливал ему в рот непонятное страш­но горячее пойло. - Пей! - советовал минер Точи­лин, - Это чистый спирт пополам с чаем. От простуды. Федором Точилиным он когда-то учился в электроминной школе. Они были годками - одного призыва, а теперь его назначали командовать флотилией, а Точилина прислали к нему простым старшиной, минером. Странно получилось. Ну, пей же! - настаивал То­чилин. Но пить чортову смесь никак не хотелось. К тому же дышать стало легче и все тело покрылось обильной испариной.

- Не надо, Федя, - сказал Плет­нев, - уже прошло. - Все равно выпей. Это ж лекар­ство. - Нет, - и Плетнев, откинув ши­нель, приподнялся на локте. Прямо­угольники окон были уже серыми и вся команда эшелона спала. Неуже­ли он так долго пролежал без соа­нания? - Который теперь час? - Пей тебе говорят! - рассердил­ся Точилин, - Часов у нас нет. - Не буду пить, - решительно сказал Плетнев и спустил воги в чар.ли? - Не буду. Отстань от меня, -- По­пытался спрыгнуть вниз, но в по­следнюю секунду понял, что не устоит на ногах, и схватился за крюк, торча­тший в стене. И уже совсем неуве­ренным голосом пробормотал: - Стан­ция какая-нибудь… Скоро ли станция будет? Надо вагоны водой нолить, чтобы не загорелись… Обязательно надо… - Обязательно? - Точилин сам от­пил глоток своего лекарства, вытер. рот рукавом и улыбнулся: - Дурья голова, ты посмотри, что делается. Действительно, поливать вагоны не стоило. По железной крыше бараба­нили крупные капли дождя, и водя­ная пыль летела в открытые Теперь все обстояло превосходно. Мо­жно даже не беспокоиться. Ну, тогда иди спать. Но внезапно весь вагон рвануло назад, крюк выскользнул из руки, пол, перевернувшись, стремительно полетел навстречу и прямо по лбу пришелся отлушительный удар. Очнулся Плетнев не сразу. В гу­стом дыму метались люди и печь, оторванная от трубы, лежала набоку. Сволочи! - неожиданно высо­ким голосом кричал толстяк Машиц­кий. - Сволочи! - Тихә! - во весь голос крикнул Плетнев и шатаясь встал на ноги. Нужно было подать какую-нибудь знакомую команду и вдруг лось: - Стоять по местам! И хотя никакого боевого расшиса­ния и никаких собственных мест у моряков эшелона не существовало, в вагоне сразу наступила тишина. - Открыть обе двери! Одна из дверей заела, но другая, скрежеща железным роликом, медлен­не покатилась в сторону. - Печь! - скомандовал Плетнев. - За борт ее! Печь с громом прокатилась по ва­гону, на мтновение задержалась у порога и тяжело спрытнула вниз. Теперь следовало подумать о даль­нейшем. - Разобрать оружие! Точилин, рас­ставь охрану по обе стороны соста­ва! - Есть такое дело! - откликнул­ся Точилин. - А ну живее!

«Американские рассказы» Колдуэл па выпускает Гослитиздат с иллю­Берка. страциями худ. и Герцен мысли», чего не могли, копечно, сде­лать не только непосредственные литературные враги Белинского и Герцена, но и все позднейшие бур­жуазно-либеральные историки лите­ратуры; Герцен глубже всех современ-Он ников чутко понял и оценил «дея­тельную, порывистую, диалектически страстную натуру борца» против ли­тературной аристократии--Белинско­го. Когда Герцеп написал свои первые письма из Франции и Италии, в ко­торых, встретившись с Европой ка­нуна революции 1848 г., начал зло обличать буржуазную цивилизацию, почти все русские друзья его из так называемого западнического лагеря, вз тех, что довольно быстро заверши­свои юные свободолюбивые меч­тания самым дюжинным либерализ­мом либо откровенным монархизмом, от Герцена, защищая от него буржуазию,разумеется, среди них не было Белинского. Он-в Па­риже, уже непоправимо подточенный болезнью, читал Герцену только что написанное, полное страстного обли­чения реакции и мракобесия знаме­нитое «Письмо к Гоголю». И если ли­берал Анненков (которому Белинский десятьерцен был последним и самым прким представителем поколения дво­рянских революционеров; Белинский был первым в России великим рево­люционером-разночинцем. Их обоих Ленин, как известно, причислял к идейным предшественникам освободи­тельного движения пролетариата в России. Их пути сошлись на общей пенависти к феодально-крепостниче­ком стров, ко венкому и смысл знаменательной в истории рус­ской литературы и общественности встречи и идейного сотрудничества Герцена и Белинского; Герцена, ко­торый, вырвавшись из границ своего класса, сумел пробиться ндорогу революционной демократии, все же неся в себе немалопережитков свое­но класса, и Белинского, который был в самом точном смысле слова нача­лом нового пернода в истории осво­бодительной борьбы в России. также читал свое письмо), как он сам признается, «испугался и тона и содержания» ответа Белинского Гого­лю, то Герцен вполне оценил «пись­мо» словами: «это--гениальная вещь», и спустя несколько лет, впервые опубликовал его в первой же книге своей «Полярной звезды». Так шли они вместе - Белинский и Герцен, вместе ведя наступление на крепост-Араш ническую действительность, на реак­цию, в каком бы облачении она ни чтоастпосредственно политиче­ском. теоретическом, питературном. Потому, как рассказывает Герцен в «Былом и думах», комендант Петро­павловской крепости Скобелев, встретив Белинокого на Невском про-с спекте, с откровенным цинизмом, шутя, как умел и как подобало кре­постному коменданту, спрашивал Бе-с линского: «Когда ж к нам? У меня совсем готов тепленький каземат, так для вас его и берегу». Этот страшный омор виколаевских жандармов неот­вратимо висел над Белинским, очень скоро сломленным постоянной борь­бой с лишениями и страданиями. В Герцене находил Белинский жи­вую связь с лучшими порождениями дворянского общества: Пушкин, люди 14 декабря 1825 года, Лермонтов, Го­голь; в Белинском находил Герцен ощущение завтрашнего дня револю­ционного движения в России, на­ступившего очень скоро с появлением партии Чернышевского и Добролюбо­ва. Сила союза Белинского и Герцена была силой глубокого идейного вза­имопонимания, закалившетося в ое с реакционерами и охранителями. Белинский и Герцен вместе шли несравненно дальше подавляющего большинства такпазываемых про­грессивных писателей сороковых го­-ургенева или Григоровича, думавших еще «исправить» крепост­ническую действительность. Белин­ский и Герцен поняли и нашли друг друга не на почве «поправок» к ти­ранической русской монархии и фе­одально-крепостническому обществу, но на почве отрицания коренных ус­тоев этого общества. В этом смысл их союза. Среди лисателей, в лучшем случае пытавшихся стрелять по во­они оба больше всего менлавОсину рить в самого двуглавого орла. В этом была великая сила и незабы­ваемая ценность их идейного союза, составляющего одну из замечатель­ных страниц в истории русской лите­ихратуры. И. нович

Белинский В разгоревшейся идейно-политиче­ской и литературной борьбе сороко­вых годов союз Белинского и Гер Герце­на-одно из весьма замечательных явлений. Такие союзы уже не однаж-

ды на протяжении последнего столе­тия рождала история революционно­освободительной борьбы. Оба они поднялись против гнета, насилия, рабства, рванулись из своей эпохи, в которой им обоим было душ­но, тягостно, страшно. Оба они не­примиримо враждовали с окружав­шим их крепостническим обществом

одличо без известной дозы экзотика не и с самодержавным строем, снискав­стся воскресить перед зарубежным сФросчитателем жизнь советского Таджи Марфа кистана во всем ее своеобразии. челен кмул ал Марин азами вом з Кчести Кюнитца следует то он учел наставления Коджаена. енее или, вернее, именно бла­вдаря этому ему удалось - в длах, допускаемых очерковой лите­рурой, - дать читателю наглядное педставление о той героической жиз­и, которую творят освобожденные вроды Средней Азии. ачии би Следует отметить один прием ав­пра, особенно усиливающий впечат­ение от его книги: этот прием за­аючается в обильном использовании, всавезкачестве эпиграфов и в самом тек­пе, материалов таджикского, узбек­-тобоьвог, киргизского и казахского фоль­лора, а также творчества крупней­пих поэтов Средней Азии - Лахути, Гафур Гулям, Айни, Токомбаева и других. «Рассвет над Самаркандом» демон­срирует всем угнетенным народам мираграндиозные, величественные ус­национальной политики партии Пенина и Сталина. Кюнитц многозна­чительно посвятил свою книгу «негри­инскому народу Соединенных Шта шим себе бездарную славу оплота ре­акции на всем европейском конти­ненте. С начала сороковых годов, после сказать,оооли щадностью, мастером которой он был, рассчитался с увлечениями «гегелев­пре-отшатнулись служившей русским гегельянцам тео­ретическим оправданием «обектив­ного разума самодержавия», они - Белинский и Герцен--шли неизменно рядом, рука об руку против другого союза их времени - «рассвирепелого деспода Зимнего дворна» Николая и Бенкендорфа. Эти два союза стояли лицом к лицу, ненавидя друг друга. Теснимая соединенными усилиями «статс-секретарей и камергеров от литературы», «кнутобойной» (по вы­ражению Белинского) цензуры, и «ли­тературных подрядчиков», мощная натура Белинского была сломлена в 37 лет; Герцен бежал из России, что­бы никогда не возвращаться на свою родину, как он писал, в это царство мглы, произвола, молчаливого зами­рания, гибели без вести, мученийс платком во рту. лодироашажиаь…оймуивовоПервым «Мы люди вне общества, … писал Белинский летом 1840 г.,-потому Россия не есть общество. Скука, апа­тия, томление в бесплодных порывах -вот наша жизнь…»; «Поймут ли, оценят ли, писал Герцен в своем дневнике, грядущие люди весь ужас, всю трагическую сторону нашего су­ществования?»… «Плохо, брат, пло­хо,-писал Белинский к одному из друзей,так плохо, что незачем бы и жить. В душе холод, апатия…» «…Будущее нам лично ничего не пред­вещает, разве гонения, усугубленные и опять скуку бездействия»,писал Герцен. «Мне кажется, - писал Бе­линский,дай мне свободу действо­вать для общества хоть на лет… и я, может быть, в три года возвратил бы мою потерянную моло­дость». Так переживали жестокую психологическую драму два лучших человека сороковых годов среди кро­мешной тьмы николаевского самодер­жавияГерцен и Белинский, проз­ванный «неистовым» за его неискоре­нимое презрение к авторитетам и ус­тановлениям современного ему обще­мент борца против народного угнете­ния. Для нас, для социалистической культуры, Белинский несомненно один из самых живых представителей классической русской - литературы, путь которой столько же усеян вели­кими художественными ценностями, сколько и мучениями многих и мно­-гих ее создателей,достаточно вспом­нить о повешенном Рылееве, убитом Пушкине, убитом Лермонтове, заму­ченном обыденщиной Кольцове, зат­равленном Белинском, заморенном солдатчиной Полежаеве, ссылках Гер­цена и Салтыкова-Щедрина, травле Некрасова…

до аж все пних зем на

О РЕСТАВРАЦИИ ПАРКА В СЕЛЕ МИХАЙЛОВСКОМ Александру, Пушкинские горы, Калининской области. вая аллея, являясь центральной осью парка, проходит через усадьбу, за­канчивается большим зеленым круг­лым ковром и замыкается видом на дом, сквозь центральную часть кото­рого можно было видеть часть хол­мистого пейзажа правого берега Со­роти. С обеих сторон дома были сим­метрично расположены сохранивший­ся до сих пор «Домик няни» и, оче­видно, помещение для управительни­цы, По обеим сторонам Еловой аллеи так же симметричнорасположены пруды. Липовой аллее с левой сто­роны соответствовала с правой зим­няя дорога. Эта дорога идет далее мимо большого пруда, налево от ко­торого находится пруд с искусствен­сделанным островом уединения. На этом острове сохранились до сих пор 150-180 -летние соспы. Озеру Ма­генец с противоположной стороны со­Ку-ответствует большей, реставрирован­ный в настоящее время пруд. Веда из этого пруда и из овера Маленец поступает в реку Сороть.

Село Михайловское, куда был со­слан А. С. в пред­Петра 1 воспитывался в при­дворной атмосфере и, вполне естест­венно, в новой своей вотчине, пожа­лованной ему императрицей Влиза­ветой, развернул парковое строитель­ство. Пушкин 1824 году, ставляло собой небогатую помещичью усадьбу. С 1746 года Михайловское входило в вотчину Абрама Петровича Ганнибала1, а он, как известно, был воспитанником царя Петра, в конце царствования которого и особенно в царствование его дочери Елизаветы парадно-дворцовая архитектура Вер­саля усиленно насаждалась в Рос­сии. и наболестарыано как-тоПервым и наиболее старым парком видом на озеро, несомненно, явля­ется Петровское. В Михайловском парке, расположенном по соседству Петровским на берегу озера чана, нет такой геометрической стро­гости форм. Правда, по сохранившим­ся аллеям, пням запущенных вылен прудам и их соотношениям, мы легко себе представляем центральную ось парка, которая есть и в Петровском, и в Петергофском, и в Детскосель­ском парках. Но в отличие от Пет­ровского и Петергофского парков, в Михайловском парке главная ось слу. жила и дорогой в усадьбу. Через парк шла также извилистая дорога, по которой A. С. Пушкин зимою ездил в Тригорское. По ней же езди­ли в Псков и в Питер. По рассказам местных старожилов, Григорий Александрович, сын Пуш­на, ветущаво влониеседомнел для мытья многочисленной псарии. Несомненно и то, что дед А. С. Пуш­кина, Осип Абрамович Ганнибал, имел и девичью, и кухню, и скотный двор, и другие постройки. Все это нарушало принцины французской парковой архитектуры. Такое нару­шение еще было мыслимо при Пе­тре I, примером чего может служить его дворец «Монплезир» в Петергофе, где сочетались французские, англий­ские и голландские формы с остат­ками форм московской вотчины. Это было в быту, в архитектуре и в об­щей планировке (бани, кузницы, гал­лереи и т. п.). Но во времена Елиза­веты все, что не принадлежало к на­радно-маскарадному быту, выноси­лось за пределы общего архитектур­ного замысла, что, однако, не озна­чало невозможности использования туалетной комнаты в качестве сто­ловой, гостиной - в качестве спаль­ни и т. п. борь-Петровский парк с точки зрения парадно-дворцового быта эпохи более выдержан, Старому Ганнибалу, оче­видно ,не было особой нужды созда­вать такой же парк и в с. Михай­ловском, и ,в отличие от Петровского, в него было перенесено самое малое количество лип, кленов; остальные породы: сосна, береза, ель были вклю­чены в парк из имеющегося леса во­круг усадьбы. На архитектурный замысел Михай­ловского парка повлияли принципы французской планировки. Так, Ело­1 В 1752 году с. Михайловское Аби Абрама Петровича, смерти жены Осипа Абрамовича (1818 г.) во владение имением всту­пила Надежда Осиповна Ганнибал - мать поэта. Надежда Осиповна умерла в 1836 году, и село Михайловское пе­решло к своим детям: Льву и Ольге Пушкиным.

уне тся ней собыкш Скол теля днойеи зe Ме обще. колдоа зе, б райт в



«ЛЮДИ СОВЕТСКОЙ СТРАНЫ» Под этим названием вышла на днях в Прагев издательстве «Орбнс» книга ввестного чешскогожурналист ф. Кубка. енни ети д тад себя ( я, кр Кубка был одним из членов делега­дестичехословацких журналистов и пи­сателей, посетивших СССР в конце 1934 года, Большинство статей, во­шедших в книгу Кубка, было своев­mаменно помещено им в виде коррес­понденций в «Прагер прессе». Это ре­пающим образом отразилось на книге. Очень часто у читателя создается вечатление, что перед ним толь­вочерновые заметки, записная книж­за, автор которой спешно отмечает утот р все, что встречается ему на пути. На 130 страницах маленького форма­уата Кубка фиксирует впечатления о есМоскве, Ленинграде, Харькове, Кие­волховной живни, о крупией­тается дать характеристики советских дипломатов, деятелей Красной армии, руководителей нашей печати, десят­ков писателей, зарисовать портреты вроев советской Арктики, осветить вопросы быта, семьи, дать представ­ниео таких предириятиях так Дне­прогрэс, Краматорск и т. д. Вс ВАТЬ портт иче ершенно естественно, что нако тнаверсализм автора часто приводит z «импрессионизму», к чисто внеш­ним определениям, не позволяющим мубже постигнуть природуописыва­отношений и явлений. Но при вхнесовершенствах книги, идущих отжурналистской спешки, в ней есть одно неоспоримое достоинство: Кубка 16 80 Эд верно передает тонус советской жиз­ви,он увидел его в творческом под е­се радостной целеустремленно­н, в ее гуманистическом содержа­учшие страницы книги посвя­дены описанию жизни советских де­ей; меткими штрихами характери­yer автор национальную политику од зыла советской власти, бытовой уклад асной армии, особенности воспита­которое превращает кажелого тоармейца не только в прекрас­о бойца, но и в культурного, вы­сокосознательного гражеданииа Совет­раны. В главахо фильмеЧары; Пого наев»о Мейерхольде и о Детском те­атре Ф. Кубка обнаруживает понима­ние основной тенденции советского искусства как тенденции социаписти­ческого реализма, хотя в трактовке етой проблемы лично Кубка, как об втом можно судить по его замечани­ям о показе врага в «Чапаеве» и «Ти­хом Доне», -- стоит на позициях пос­ледовательного об ективизма. Поди Советской страны» написа­ны человеком, который несколько торопливо, но в общем правильно и доброжелательно осветил все виден­ное в нашей стране. Чехословацкий Нитатель, интересующийся тем, что делается в СССР, прочтет эту книгу без пользы для себя.

Михайловский парк таким образом представляет собой квадрат, северной границей которого служит река Со­роть, запалной - озеро Маленец, южной - Ганнибаловская дорога от Маленца на д. Косохново и с восточ­ной - система прудов, плушая в основном, под прямым углом от Ган­нибаловской дороги. Основная пло­щадь парка (8 га), расположенная по сторонам Еловой аллеи, густо заросла еловым лесом возрастом 50-70 лет. И только кое-где встречаются 150-летние сосны. Посреди этих елей Оних наружить целую систему березовых аллей, связанных между собой одним общим центром. Руководство заповедника, распо­лагая незначительным авансом, отпу­щенным президиумом Академии наук, производит только самые бесспорные реставрационные работы. Мы при­ступили к постройке дома Пушкина, к очистке-реставрации прудов и к восстановлению заповедного песа. Само собой разумеется, аванс Акаде­мии наук позволяет нам тольно на­чать работу. Но мы не имеем воз­можности предохранить могилу поэта от разрушения. Мы встречаем затруднения не толь­ко финапсового порядка. Основное за­труднение в реставрационной рабо­те - это скудость данных. Если доме Пушкина сохранились воспоми­нания современников, опись опеки 1838 года и литографированное изо­бражение, то о парке нет совершенно пикаких документов. Поэтому все де­тали, оставшиеся от старины: хол­мы, пни, старые деревья, следы запу­щенных аллей, клумб и дорог, пред­ставляются реставратору ценнейшим руководством при восстановлении всего комплекса с. Михайловского, где каждый уголок связан с поэзией и жизнью А. С. Пушкина. Мы обращаемся ко всем, знавшим Михайловский парк, а равно Тригор­ское и Петровское, с убедительной просьбой - описать все, что они ви­дели и слышали о пушкинских ме­пе-стос приенеть нам со рисовки) или их коний, подтвержнаю B. ГОЛУБЕВ.

Госпитиздат выпускает «Избранные рассказы» Марк Твэна с иплюст­рациями худ. Н. Радлова. эмами Нико Бараташвили, Г. Орбе­лиани, Александра Чавчавадзе, Ака­кия Церетели, Ильи Чавчавадзе, Важа Пшавела и других крупных поэтов. место в антологии займет советская поэзия Грузии: избранчые произведения поэтов-орденопосцев Галактиона Табидзе, Паоло Яшвили и Ално Машашвили, Тициана Та­бидзе, Симона Чиковани, Сандро Эули, Г. Леонидзе. Карло Каладзе, а также представителей молодой со­ветской поэзии Грузии. Над переводами для антологин ра­ботают: Борис Пастернак. Никслай Тихонов, Павел Антокольский. Б. Брик, С. Спасский, С. Клычков, А. Чачиков, Б. Лившиц, К. Липскеров, В. Державин, II. Железнов, Ю. Вер­ховский и др. По обему антология составит сколс сорока печатных листов, Она будет оригинальнэ оформлена, снабжена вступительной статьей комментариями знатоков грузинской литературы. Наряду с произведениями поэтов Грузии в антологии большое место будет уделено устному творчеству гру­зинского навода. По инициативе А. М. Горького в 1933 году ССП СССР была послана в Грузию бригада писателей для озна­комления с грузинской литературой.Большое оВ бригаду входили П. Павленко (пред­седатель), Б. Пастернак, Н. Тихонов, Ю. Тынянов, Ольга Форш и B. B. Гольцев. После этой поездки, которая еще больше упрочила братскую связь меж­ду русской и грузинской литература­ми, многие русские советские поэты стали пропагандистами грузинской поэзии. Появились сборники перево­дов Б. Пастернака, Н. Тихонова и др. В настоящее время Гослитиздат го­товит издание антологии «Поэзия Грузии с древнейших времен до на­ших дней». В нее войдут лучшие об­разцы классической поэзии грузин­ского народа и проаведения совре­менных поэтов Грузин. В антологии будут напечатаны, впервые на русском языке, произве­дения старейших мастеров грузинской поэзии: Давида Гурамишвили Беси­ки, Теймураза I, Теймураза II, Арчила и мн. др. Грузинская поэзия XIX века будет широко представлена стихами и по­АНТОЛОГИЯ ГРУЗИНСКОЙ ПОЗЗИИ

И это-наряду с благоденствовавши­ми «литературными полицеймейсте­рами» Булгариными и охранителями Кукольниками, писания которых, не­достойные пережить их время ни на один день, история литературы все основательнее забывает. Против иде­ологической реакции своего времени вместе воевали Белинский и Герцен, -недаром в литературном сознании их эпохи и позднейших периодов их имена всетда стояли рядом против общего фронта враждебной литерату­вспомним дворянскую эпиграммудовтипа кн. П. Вяземского:

Своим пером, тупым и бурным, Белинский, как девятый вал, Искандером литературным Во время оно бушевал. Теперь за ним с огнем воинским Искандер сам на бой предстал И политическим Белинским Рассудок ломит наповал. В противовес всем славянофильст­вовавшим «москвитянам» и офици­альным «сынам отечества» Белинский, с появлением произведений Герцена, сразу увидел и отметил их огромное значение для развития русской лите­ратуры, высоко оценил их за «осердеченный ум» и «могущество

Директор Гос. пушкинского за­поведника. С. Михайловское,