литературная газета № 46 (609)

СЛОВО ЧИТАТЕЛЯ О «Ялгубе» Г. Фиша

ИЗБРАННЫЕ СОЧИНЕНИЯ М А М Е Д К У Л И - З А Д Е Патриархально-феодальные отноше­ния, господствовавшие во времена ца­ризма в Азербайджане, наложили от­печаток на литературное творчество тюркских писателей. Лучшие из них, как например Мирза Фет-Али Ахун­дов, сознавали, что эти отношения сковывают тюркский народ, способст­вуют невежеству и политическомубес­правию. Эти писатели направляли по­литическое острие своих художествен­ных произведений против пережит­ков феодализма. В числе таких писа­телей дореволюционного Азербайджа­на видное место занимал сатирик Джалил Мамед-Кули-заде, получив­ший широкую известность под име­нем «Молла Наср-эд-дин», по назва­нию издававшегося им с 1906 г. в Тифлисе юмористического журнала. В «Избранных сочинениях» Д. Ма­мед-Кули-заде* напечатаны девять рассказов и одна комедия. Интересны рассказы о жизни жен­щин: «Конституция в Иране», «Четки хана» и «Жена консула». Мамед-Ку­лн-заде со всей силой протестует про­тив узаконенного в исламе института брака «сийга», т. е. временных жен. Он показывает, как брак «сийга», разоряя и без того нищенствующего рабочего, ведет к развалу семьи, как иранские власти насильно заставляли женщин итти на этот позор и униже­ние. Однако, осуждая брак «сийта», Мамед-Кули-заде не указывал, как его устранить. Показав язву, он отхо­дил в сторону. Ужасающее положение трудящих­ся в колониях царской России и в других странах распространения пс­лама Мамед-Кули-заде было хорошо известно. Это видно, например, из рассказа «Лед». Но тяжелая картина нищенства и безграмотности трудя­щихся-мусульман вызывает у Мамед­Кули-заде лишь ироническое замеча­ние: «в мусульманском мире нет бо­лее прибыльного занятия, чем писа­ние писем по заказу». «Мертвецы», как утверждает в пре­дисловии к книге критик Али Назим, являются «венцом комедий Молла Наср-эд-дина». Герой «Мертвецов» Ис­канлер (в котором Али Назим хочет видеть грибоедовского Чацкого) ука­зывает на темные стороны феодаль­пого быта и предлагает суйти из вто­го края». Все требования Искандера сводятся к тому, чтобы образование не было схоластическим, чтобы оно давало географические и прочие об­щеобразовательные знания и сведе­ния о том, что «делается на овете». Однако Али Назим делает неожи­данный выбод. Он утверждает, что «Искандер является единственным поборником истинной правды против «правды» вымышленной». Искандер, «понявший всю лживость и гибель­ное влияние этого мира суеверий на народ», начинает борьбу против всей преступности этого мира суеверий. «Но он один не в силах воздей­ствовать на этот мир… Поэтому-то он и начинает пить Это … не пьян­ство кутилы или забулдыги. Это - скорее символика (?!) пьянства, сво­ето рода моральный протест против окружающей его среды». Терой «Мертвецов» не таков. На­прасно Али Назим «революционизи­рует» его, как и все творчество Ма­меда-Кули-зале. Сам Мамед-Кули-за­де понимал, что пьянство Искандера не протест, но отказ от борьбы за ев­ронеский,каиталистический,есименм путь развития его страны. Иокандер знает, что приехавшие в город и остановившиеся у его отца­толстосума шейхи с помощью басни * Джалил Мамед-Кули-заде (Молла Наср-эд-дин). Избранные сочинения. Перевод с тюркского Азиза Шарифа. Редакция и предисл. Али Назима. (Текст книги подготовлен к печати литературной секцией азербайджан­ского филнала Академии наук Союза ССР. Художественное оформление книги - народного художника Азима Азим-заде). Закгиз. Тифлис, 1936 г., стр. 245, ц. 6 р. 50 к., 10.000 экз. о воскресении ими мертвых дурачат, грабят и насилуют доверчивое насе ление. Как же он борется против этого? Только после того, как, обма­нув и ограбив народ, шейхи благо­получно сбежали, Искандер, обраща­ясь к горожанам, произносит большой «обвинительный монолог»: «Вы побо­ями загнали своих жен в могилы, за­владели женами умерших братьев, прикарманили имущество ваших дру­зей… Не думайте, что, говоря это, я считаю себя праведником. Нисколько! Я сам --- ничтожество… Меня зовут пьяница Искандер. Но какого вы за­служиваете имени? Я призову сюда горы и камни, птиц и зверей, луну и звезды, весь мир, всю вселенную, показав им этих девочек (которых ра­стлил и бросил шейх Насрулла. Л. К.), спрошу, как назвать вас? И они ответят в один голос: «Мертвеца­ми»! «… Все в смущении молчат. Пере­дав последнюю девочку (вызванному отцу. - Л. К.), Искандер выхваты­вает из кармана бутылку с водкой пьет и разбивает бутылку об пол…». Так кончаются «Мертвецы» Мамеда­Кули-заде, Таков Искандер - «луч света в темном царстве», как его име­нует Али Назим. Али Назим решается утверждать, что «по своим идейным и социаль­ным устремлениям Мамед-Кули-заде весьма близок к лучшим представите­лям русских литераторов-шестидесят ников - Добролюбову, Чернышев­скому, Салтыкову-Щедрину, Некрасо­ву и к революционным народникам». Разве когда-либо русские револю­ционные народники именовали свой народ мертвым, мертвецом? Разве можно назвать мертвым прошлое тюркского народа, вся жизнь которо­го прошла в борьбе с властью наси­лия и экоплоатации? Неправильно утверждение Али На­зима, что Мамед-Кули-заде «с пери­одом революции 1905--1907 годов… становится ее истинным другом, пре­данным поклонником и борцом на од­ном из участков этой революции». Искажением истории тюркской ли­тературы является также утвержде­ние, что «реализм впервые в тюрк­ской литературе приобретает черты массового активного общественного явления в произведениях Молла Наср-эд-дина». Писать так - значит сознательно заслонять Мирза Фет­Али-Ахундова, Н. Нариманова и мно­гих других. Неверно и то, что сатира Мамед­Кули-заде «разоблачала… буржуа­зию… империализм». Дореволющион­ное творчество Мамед-Кули-заде бур­жуазию не только не разоблачало, но часто ее прославляло. Проводя джа­дидские идеи, Мамед-Кули-заде при­зывал учиться у западноевропейской и русской буржуазии, усваивать ее культуру и т. п. Обращения журнала «Молла Наср-эд-дин»к «братьям­мусульманам» не были случайны. Интересы классовой борьбы заслоня­«общенациональными» и прочи­чудыми рудящимся лись ми интере­сами. Псевдоним Мамеда-Кули-заде, та­ким образом, не был оправдан его творчеством, Как известно. творче­ство, связанное с именем полулеген­лучших образцах подлинно народно и глубоко оптимистично. Для юмор же Мамед-Кули-заде, как признает­ся и Али Назим, «характерна окра­шенность… горечью, слезами». Герои фольклора не чувствуют себя одино­кими, не свойственно это и героям тех писателей, которые выражают ча­яния широких трудовых масс своего народа. Не то с героями Мамед-Кули­заде. Они часто индивидуалисты, оди­ночки, подобно Искандеру из «Мерт­вецов». АССРПереводы «Избранных сочинений» Мамед-Кули-заде почти во всех слу­чаях достаточно тщательны, Л. климович.

Автор должен еще вернуться к теме и показать читателю мало иззе стную широкой массе советскую Кз­релию. Купанов Заведующий общим отделон Главречпрома. КНИГА БЕЗ ГЕРОЕВ Тов. Фиш изобрал несколько ори­гинальную форму показа Карелии Это имеет и положительные и отри­цательные стороны, Попытка автора посредством описания поездки в Ял. губу показать современную Карели не дает читателю полного представ­ления об этом крае. К достоинствам книги надо отнеста юмор, который звучит с каждой стра­ницы, спокойствие, которым дыш произвеление, наконец, стиль рас сказов. Основной ее недостаток - от. сутствие героев. «Кимас-озеро» боль ше захватывает, потому что таметь герои, вместе с которыми читатель живет одной жизнью. На мой взгляд, Фишу не удалось обобщенно показать жизнь Карелни, В книге показан только результ борьбы, а самой борьбы нет. Я не увлекся этой книгой так, к «Падением Кимас-озера». Читатель требует, чтобы художник втянуле в свой рассказ, взял его за живое повел за собой, если же этого не произведение кажется неполноцен ным. Эйхлер Электромонтер шахты 54-56 Метростроя.  ВЫВОДЫ НАПРАШИВАЮтся САМИ

ТЕПЕРЬ Я ЗНАЮ КАРЕЛИЮ Для молодых читателей, которые нигде еще не побывали, книга Г. Фи­ша ценна. Карелии я не имел ни­какого представления, «Ялгуба» дала мне возможность познакомиться с жизнью и строительством советской Карелии Рассказы читаются легко и с боль­шим интересом. Автор сумел очень хорошо дать своеобразие карельской речи. Основной недостаток книги в том, что в нее включены рассказы, ничего не говорящие о Карелии. Они лиш­ние в этой хорошей и полезной кни­те. Хромченко

Студент Машиностроительного института. ЛИТЕРАТУРНО И КНИЖНО За иоключением Марии, я не на­шел ни одного запомлнающегося об­раза в этой кните. Очень плохо показана красота ка­рельской природы. Может быть, автор и не ставил себе эту задачу, но все же нельзя было обойти молчанием красивейшие водопады, реки, пре­красные леса Карелии. Язык книги чересчур литературный. Малокультурный человек, каким яв­ляется Ильбаев, не может так гово­рить. Его речь насыщена поэтически­ми образами и метафорами. Живой разговор так вестись не может. Кулак Зайков разговаривает также неестест­венным, книжным языком. В рассказе «Речь канадцам» люди не хотели работать, чуть не взбунто­вались, потому что кончился срок их договора, и они решили ехать в Аме­рику. И что же? Достаточно было про­изнести пред ними красивую речь, чтобы люди совершенно преобрази­лись. Одной речью, хотя бы блестя­щей, едва ли возможно коренным об­разом изменить настроение бунтую­щей массы. Непонятно, почему автор, давая са­мостоятельные рассказы, вдруг вво­дит в них уже знакомые читателю действующие лица. Это вызывает у читателя только недоумение. Каче­ственно рассказы очень неодинаковы. Рассказ «Разведчики» волнует, зажи­гает читателя; этого нельзя сказать про остальные рассказы. Сапоматин Экономист Главречирома. О НЕДОСТАТКАХ «ЯЛГУБЫ» Автор задался большой целью - показать жизиь Карелии за 25-лет­ний период. Заглавие «Ялгуба» не выражает эту большую тему. научилРассказы, помещенные в кните, связаны между собой. В них чувствуется монотонность.Нельзя давать в произведении только моно­лот. Вконце концов перестаешь по­нармать, кто и что говорит Ряд новелл - «Как я женился», «Настоящая любовь», «Валенки рят» и другие не воспроизводят ни Карелии. картин быта, ни нравов Вторая часть повести «Развед­чики» налгисана хорошо. У нас мало пишут о женщине тем более о жен­щинеответственном работника и. выдвигая в повести комсомолку Ма­рию, т. Фиш заполняет большой про­В книге нет показа строительства Карелии. Автор больше внимания уделил историческим анекдотам. Они звучат неубедительно. Тарасенко Педагот рабфака городка Метро­строя ЖИВЕШЬ ВМЕСТЕ С ГЕРОЯМИ «Ялгубе» хорошо показана кол­хозница, которая во время пожара осталась на посту и не пошла спа­сать собственное имущество. Тонко и умно сумел Г. Фиш вскрыть борьбу, происходящую в сознании колхозни­цы, борьбу мелкого собственника и но­вого человека общественника. Чита­тель вместе с ней переживает эту борьбу: хочется побежать к своей из­бе, где горит имущество, и нельзя по­кинуть доверенный пост. же самое и в рассказе «Смерть отца». Читатель живет жизнью тероя рассказа, его борьбой, сомнениями и победами. Фиш умеет увлечь читате­ля, заставить его целиком отдаться борьбе своих героев. Книта хорошая, но она мала для того, чтобы

«Трудный шаг». С рисунка знаменито го испанского художника Гойя. Встреча с астурийцем Карл ШМЮКЛЕ Тот, кому хоть однажды пришлось  столкнуться с испанскими рабочими, знает, с какой любовью и восхище­нием говорят они о «Дон-Кихоте». Со времени моей встречи с пролетарием Ибаньесом величавая фигура Серван­теса символически сочетается для ме­ня с образом испанского рабочего. Мой слух навсегда сохрания восло­минание о звонком, столь же могучем, как и гармоническом, звучании сер­вантесовского языка, на котором мой товарищ читал наизусть отрывки, це­лые сцены из «Дон-Кихота». Он про­чел также стихи (он буквально заста­вил меня выучить их наизусть), ко­торыми Сервантее заключает свой ро­ман: некролог, посвященный рыцарю печального образа. Едва зашла речь о Сервантесе, Ибаньесом овладело неутомимое во­одушевление. Он знаком был со все­ми славными и замысловатыми при­ключениями, с какими столкнулись ламанчский гидальго и добродушно­лукавый оруженосец. Ибаньес знаком был со всем этим до мельчайших пси­хологических деталей и, излагая эти события перед слушателем, он прида­вал им свежий аромат и яркие кра­ски новизны. Загоревшийся энтузиазмом рассказчик от описания бесчисленных приключений дон-Ки­хота перескочил к современной Испа­нии, и нить чудесной реалистической иронии Сервантеса протянулась от старо-испанских герцогских замков к усадьбам живодеров-помещиков или к «их милости», владельцам шахт Асту­рин. Ибаньес провел эту параллель с та­ким поразительным остроумием, с та­ким искусством, что мне сразу сталс понятно горделивое достоинство и нравственная сила испанских проле­тарских революционеров. Товарищ Ибаньес назвал «Дон-Ки­хота» книтой утешения и бодрости в мрачные времена, когда дело спра­ведливости кажется еще далеким от победы. Давая заслуженную оценку безумной отваге и трагическому бла­городству сервантесовского героя, бе-шо стремившегося возродить странствую­рынарство средневсковья, Ибань­ес ни на минуту не забывал и о ре­альном смысле и спорной тенденции книги. Маскируясь множеством клас­сических образов Сервантес предска­зывает неудержимый прогресс чело­вечества и победу новой жизни над всем старым, отмирающим и реакци-



Если рассматривать книту Г. Фишь «Ялгуба» как сборник отдельных рас­сказов, она не произведет большог впечатления, но рассматривая их всо­вокупности, получаешь полное е чатление о Карелии. Автор не навязывает читателю сво­их выводов. Показывая заброшеннуп, ншую и убогую страну, где нарош приходилось тысячи верст итти пеш ком, чтобы принести себе пуд хлеб, где люди питались корой, которт они собирали в лесу, автор даетя ное представление о жизни доревол­ционной Карелии. Мне больше всего понравился раз сказ «Разведчики». Правдиво и чуа сумел показать автор молодую сов скую девушку-комсомолку, беззав но отдающую все свои силы для стижения научной цели. Оpnов Начальник буровых рабл Метростроя ПОКАЗ СОВЕТСКОЙ КАРЕЛИИ го-Книга оделана хорошю. Напин она образным, легким языком, прив диво передающим специфику карель ской речи. Рассказы ведутся от ни героев, они от этого делаются жь вее и правдоподобнее. Книга правдиво рисует и быт си с о рой дореволюционной Карелии, и бесправие, нищету, и сегодняшай ее рост. Я обсуждал эту книгу с однимв моих товарищей. Он не видитв «Ялгубе» главных героев. Я считац что главный герой это масса, карель ский народ, и Лешка, и Петр Пепр вич, и Мария все герои, потому ч поднялась народная волна, и обычные люди героически пересть ивают жизнь. В книге показана ведущая роль роев-партизан в войне с белофинны и англичанами. Она дает представа ние о том, как заботится советскы власть об отдаленных окраинах. Последние рассказы дают карти той огромной работы и тех колоссал ных богатств, которые имеются в К релии, хорошо показывая, в каа условиях приходится работать моло дым специалистам в этом крае. Комаров п п 

онным. Из чудесной сатиры на давно умершего средневекового гидальго мой товарищ извлек примеры, которые пригодились ему для иллюстрации взаимоотношений в современной Ис­пании, где жестоко и жадно утвер­ждают свое существование полуфео­дальные силы. Ибаньес хорошо был знаком с вековой нищетой крестьян­ствав испанских провинциях, где самовластно и безжалостно, подобнэ Филипту П, продолжали править вла­дельцы дворянских латифундий. Но и для праправнуков мужичкаСанхо­Панса и его жены Терезы наступит время, говорил Ибаньес, когда они по­дымут голову и, как утренний воздух, вдохнут веру в свободу. В вечер нашего дружеского знаком­ства рабочий-горняк Ибаньес меня поми плаамиляетплохо Сервантеса. Он придал выразитель­ность и алободневность вечному спут­нику и двойнику Доп-Кихота - Сан. хо-Пансе придалему физическую осязаемость нашей эпохи. Рассказы­вал Ибаньес поразительно:он сам был насыщен народной мощью сер­вантесовского повествования и стиля, в котором эмпирико-натуралистиче­ские элементы так своеобразно пере­плелись с элементами искусства и гуманизма. Язык Сервантеса, - вос­кликнул Ибаньес, - так же питате­лен и вкусен, как горсть олив, при­и клебомОбел. правленная с вином то знал жизнь, страдания и горести бедного люда… Все это случилось, как я уже ска­зал, много лет тому назад. Ибаньес со­всем исчез с моего горизонта. Мое во­ображение опрашивает, где ему искать Ибаньеса, - и с удовлетворением от­вечает: его можно найти в один вз вечеров при свете лагерных костров какого-нибудь отряда рабочей мили-В ции на подступах к Овиедо, среди его товарищей, астурийских горняков. Со времени встречи с астурийцем Ибаньесом всякий раз, как я слышу о революционной борьбе в Испании, в моем представлении, наряду е обра­зом вооруженных испанских рабочих, братски выступает благородная, суро­вая тень Митуэля Сервантеса и зву­чит иронический омех, обеспечиваю­щий борцам за дело справедливости блистательную победу над врагами.То Этот смех - как дуновение свежего ветра над раскаленными равнинами, тородами, крестьянскими хижинами, дворянскими поместьями и горными тропами страны. И старое рабство вынуждено улечься навеки в крова­вую могилу.

Я вспоминаю этого человека так  отчетливо, словно мы виделись этим летом. Мне кажется, я все еще слышу ето живой, глуховатый голос, звучав­ший подчас такой страстной энер­гией, вижу упрямо изогнутые очерта­ния губ… С тех пор прошло уже не­сколько лет. Этого человека звали Ибаньес, ль Поаньес, позпакомилея с ним случайно, в одном из захудалых кафе берлинского пригорода. Наше знакомство продолжалось недели две. Ибаньес был политэмитрантом. (В Испации правил в то время Примо­Ривера). де Ибаньес живо и увлекательно опи­сал мне полное прричудливых подроб­ностей свое бегство из Испании. Он был схвачен у себя на родине, в Асту­рии, с оружием в руках, Ему трозил омертный приговор. По дороге в Мад­рид, конвоируемый вооруженными до зубов стражами, он выпрыгнул в окно вагона мчавшегося поезда. Его спасла росшая под насынью живая изгородь из акаций. Это был человек геркулесовского сложения, с презрительным хладно­кровием относившийся к смерти. Ол не желал, как он заявил, доставить удовольствие вратам, дав себя убить, как животное, которое ведут на убой. Лучше уж умереть в поединке с кам­нями на испанской земле. Так обрел Имя Сервантеса, если не ошибаюсь. оно упомянуто пами в шутливой седе. Я спросил Ибаньеса о его «тез­ке» Бласко Ибяньесе, однако товарищ мой заметил, что он предпочел бы считаться тезкой другого испанского писателя, величайшего из сынов Ис­пании, который подобно ему звался также Митуэлем. он свободу и жизнь. Бедняки-кре­стьяне помогли беглецу. Рыбаки пе­ревезли его через Бискайский залив на французский берет. Я вижу до сих пор его массивные плечи, его горящие возбуждением глаза, пол полуеген-боелици ироническую Ибаньес был горнорабочий из Асту­рии - сын испанской нищеты. Сыз­мала он бился, чтобы заработать не­сколько пезет, чтобы завоевать кусок хлеба, и учиться в школе ему не пришлось. Но в тот вечер он поразил меня богатством своих знаний, каса­лось ли дело естественных наук или истории. Рассказывая о своей личной судьбе, мой новый товарищ удивительно су­мел связать ее с жизнью и судьбой испанских рабочих.

полно показать Карелию. Рабочий Метро. революции, которая явится самым ре­шительным разрывом с теми форма­ми, в которых двигалось обществен­ное сознание во все прошлые эпохи. - в связи с современной промыш­своехозяйстволенностьюреволюционизировалозаначах всю прирору и которое положило ко­нец, наряду с другими ребячествами, и ребяческому отношению людей к природе… Остается пожелать, чтобы косное крестьянское хозяйство Бава­рни, та почва, на которой с одина­ковым успехом процветают попы и Даумеры, была варыхлена конец современным сельским ховяй­ством и современными машинами» Сказанное новом чувственном сознании, т. е. о новом видении ми­ра, присущем социалистическому че­ловеку, станет более ясным, если мы напомним об одной замечательной рецензии Маркса, в которой он под­верг уничтожающей критике культ природы, проповедовавшийся созда­телем «новой религии» Даумером, тот «культ», в котором особенно обнажи­лось существо фетишистского, окого отношения к природе. «Госпо­дин Даумер спасается в природу, т. е. в тупоумную крестьянскую идил­лию…» - писал Маркс - «…Разу­меется, во всем этом нет и речи о современном естествознании, которое из горьковских статей них лет как бы прямо развивала эти мысли в применении к искусству: «Поэты прошлых времен восхища­лись красотами и дарами природы как земледельцы и землевладельцы, как «дети природы», в сущности же­как рабы ее. В отношенни к природе наиболее часто и определенно зву­чали - и звучат - покорность, лесть. Хвала природе - хвала деспотуи тоном своим почти всегда напоминает молитвы. Поэты почти единодушно замалчивают такие скверные выход­ки природы, как например вемлетря­сения, наводнения, ураганы, засухи и вообще разтичные взрывы и бури ее слепых сил, которые уничтожают тысячи людей, разрушают труды их рук. Пытаясь - не очень успешно - «глаголом жечь сердца людей» или­безуспешно - пробуждать в людях «чувства добрые», поэты никогда еще не звали человека на борьбу с при­- Соч. К. Маркс и Ф. Энгельс. т. VIII, стр. 269-270 Новое видение мира, присущее со­циалистическому человеку, означает не только новый взгляд на природу, но и повый взтляд на человеческое общество, на все стороны человече­ской жизни, Нак бы непосредственно следул за Марксом, разоблачившем волед за «культом природы Даумера его «культ женщины»,который являл­ся, по словам Маркса,прикрытием раб-ссобственнюто бабьего амоотречения Даумера и прикрытнем рабского по­ложения женщины в буржуазном об­ществе, - Горький в той же статье подвер перест подворт поресмотру вслед за темой природы и тему любви, как и ряд пругих «вечных темь поззии. Горь­кии так обобщи свой мысли, вовор переденкиприроды и са­мого человека…наше время вклю­част в область поззии совершенно новые темы, например: борьбу кол лективного организованногоразума против стихииных силприроды и обще против стихийности» воспита­ния неклассового, а всемирногое-ховная на-ловека еловечества, творца «второй природы», созаваемой энергией его воли, разума, воображения». родой, за власть над ней и, разрешая себе - не часто - гнев на двуно­гих деспотов, не гневались на слепо­го тирана» 5. III. послед-Великие критики-публицисты Чер­нышевский и Добролюбов, заклады­вая фундамент «натуральной школы», создавая вслед за Фейербахом эсте-нее, тику, ставящую выше всего красоту самой природы и оводящую создан­ную человеком красоту искусствовзгляд на степень подражания природе, вершали шаг вперед в общем эсте­тическом развтии. Они разрушали идеалистическую эстетику с ее стре­мленнем к абстрактному идеалу кра­соты, и давали все права живому «чувственному» человеку, твердо сто­ящему на настоящей «чувственной» почве природы, тому чувственному человеку, которого идеалистическая эстетика подчиняла стоящему над ним, чужому для него, миру обоже­ствленных идей. Но эстетика Черны­шевского и Добролюбова была связа­на со своим временем, она была вели­чественна для него, но и ограничена им, - художник новой эпохи Горь-«О 5 «О литературе», стр. 98 («О би­блиотеке поэта». 1931 г.). имело исключительное значение в си­стеме его эстетических ваглядов, рас­крывая ту почву, из которой эти взгляды вырастали: восприятие предметного мира, характерное для социалистического человека его «чув­ственное сознание», отличающее его от человека предшествующих форма­ций. Если человек предшествующих формаций, в которых общественные отношения выступали как независи­мые от людей - как рок, как судь­ба, как фатум, как бог, воспринимал мир как чужой мир и как игру враж­дебных ему случайностей, то чело­век социалистического общества во­спринимает мир как как воплошение своих деяний. Эта идея проходила через все творческое развитие Горького, она проникала собою всю ткань его пронзведений, начиная о его первых героических сказок. И еще значительно раньше эта идея получила свое развернутое выражение в тех гениальных работахразные в которых были развиты первые на­чатки нового мировоззрения - в ранних работах Маркса и Энгельса.Одна Маркс в своих подготовительных работах к «Святому семейству», Марке и Энгельс к своей «Немецкой идео­логии» возвестили возрождение че­ловека, задавленного капиталистиче­ским строем, возрождение его в том обществе, которое будет создано ра­бочим классом, когда он осуществит идеи коммунизма. Маркс и Энгельс показали, что только в этом общест­ве человек освободится от притуп­ляющего его фетишистского созна­ния, неизбежного в классовом обще­стве, гле вертящийся в хаосе анархии мир выступает как чужой по отно­шению к человеку, где вещи, про­дукты самого человека, представляют­ся ему господствующими над ним. Маркс и Энгельс показали, что чело­век нового общества осознает мир как свой мир, природу - как очело­веченную природу, реальность - как Беспрерывную чувственную практику людей. И Маркс и Энгельс показа­ли, что это сознание сможет возник­нуть лишь на под еме пролетарской, кий, восприняв из этой эстетики ее революционный гуманизм, отверг и не мог не отвергнуть - ряд основ­ных ее принципов. Горький реши­тельно поставил красоту, творимую человеком, выше красоты природы, больше того! - он отказал природе­вне человеческого воздействия на нее - вообще в праве на красоту, в праве на то, что может твориться только благодаря специфической спо­собности высшего продукта приро­ды - человека, благодаря его целе­устремленной деятельности. Самое понятие красоты Горыкий выводил из понятия человеческого труда: «Под красотой понимается та­кое сочетание различных материа­лов, а также звуков, красок, слов, которое придает созданному -- срабо­танному - человеком-мастером фор­му, действующую на чувство и зум как сила, возбуждающая в дях удивление, гордость и радость перед их способностью к творче­ству» 6. Самое понятие сущности ис­кусства Горький выводил из сущно­во-сти труда, показывая, что в искус­стве сочетаются практическая и ду­формы освоения мира и что главная цель искусства заключаетсяи в том, чтобы воплощать идеи в чув­ственной, предметной форме, давая прообразы осуществления этих идей в реальной действительности. кий знает, - писал Горький, - что превратить слово в дело гораздо труд­чем дело в слово. Литератор, ра­ботая, одновременно превращает и де ло вслово и слово в делов на природу искусства прямо со-примыкал к точке зрения, опровер­гавшей идеалистическую философию,ного которая вообще знала только один вид труда: духовный труд, мышле­нне Вот почему Горький придавал та­кое огромное аначение формальной технической, предметной стороне но­кусства, отыскивая в ней самой со­держание, идеи, устремления. Вот по­чему Горький, один из первых при­дав серьезное значение симвотистам и первый поведя с ними борьбу с позиций пролетарского искусства, мог литературе», стр. 325 («О циалистическом реализме», 1933). «О литературе», сгр. 144 («О пье­сах». 1932 г.).

ЭСТЕТИЧЕСКИЕ ВЗГЛЯДЫ ГОРЬКОГО Б. БЯЛИК

е самого начала увидеть, по самп -творческим признакам, различие м ду будущим попутчиком револод Брюсовым и будущим белоэмигранты Бальмонтом. Вотпочему Горы один из первых придав серьезное з чение футуристам и первый по с ними борьбу с позиций продем ского искусства, мог первый выдеш из их среды двадцатилетнего снеобр данного» Маяковского, увидев тогда в нем большго поэта, ст которого написаны «настоящими са вами». Вот почему Горький, боряь за создание советскойлитерату обращал такое сугубое внимание ее формальные моменты, на ее т нику, на ее язык, упрекая крин ков, что они учат думать, но не делать. Именно поэтому Горький так обоб ра-ал свои мысли о сущности лю-пскусства:…основноеназна соства возвыситься нд спрительностью, взглянуть нз тещего дня с высоты тех през ных целей, которые поставил пера собой класс родоначальник еловечества. Мы заинтересованн гочности изображения того, что настолько, насколько оболимо нам для более глубока более ясного понимания всего, т мы обязаны иокоренить, и всего, чо «Вся-поляно быть создано нами.р ское дело требует героического сло ва Если основоположники марконм лотсчитали главной отрицательной ст роной Фейербаха то, что он нивог не достигал «…понимания чуветь мира как совокупной, жа чувственной деятельности состав щих его индивидов…» 8, то разве личие Горького не выразилось ос бенно ярко в тех его словах, которы он произнес в оправдание свое творчества и овоих эстетических в эрений­«Перед человеком я по «преклоняюсь», что, кроме вопан ния его разума, его воображения, домысла, не чувствую и не вижуд чего в нашем мире»9. 4) К. Маркс и Ф. Энгельс, соч со-IV стр. 35. «О литературе» стр. 216 («Ото как я учился писать» 1928 г.).

«те, кому жизнь мила, - вот поют». Все творчество Горького было устре­млено к этим людям, к этому буду­щему, ставшему теперь настоящим, даже вся публицистика его была пронизана эстетическим подходом к миру и эстетической оценкой его. Замечательная горьковская публи­цистика «трехлетия бури и натиска», 1905-1907 гг., нанося удары капита­листическому миру, особенно обру­шивалась на ту его черту, что он враждебен искусству, что искусство умирает под властью «желтого дья­вола» -- золота. Замечательная горь­ковская публицистика последнего де­сятилетия, воспевавшая победы ново­го мира, приветствовала его как мир, освобождающий человека и обеспечи­вающий мощный художественный расцвет. И если в эпоху первой ре­волюции Горький мечтал о том вре­мени, когда «жизнь станет легка, ра­достна, и даже камни будут улыбать­ся», то он смог в последние дни своей жизни - в дни появления ста­линской Конституции - Конститу­ции социалистического гуманизма - восторженно восктикнуть: …теперь в стране, может быть, камни поют!- ибо мир действительно сделался своим миром, и сама при­рода стала откликаться на радостные песни людей. II «Рабочий класс, идущий ныне к власти над миром, является родо­начальником нового человечества совершенно нового этношения к ми­ру. он наполняет время своей рабо­той и осознает весь мир как свое хозяйство» Это положение Горького

I Салтыков-Щедрин создал бессмерт­ный образ порабощенного русского народа - Конягу, для которого не существует «ни благоухания, ни гар­монии звуков, ни сочетания цве­тов», - который «живет, точно в темную бездну погружается, и из всех ощущений, доступных живому организму, знает только ноющую боль, которую дает работа». Горький начал свое творчество протестом про­тив такой жизни, призывом освобо­дить человека, дать ему полноту и ралость творческого труда. Он вложил в уста Макара Чудры, видевшего главную науку в том, чтобы «сделать людей счастливыми», слова презре­ния к жизни Коняги, презрения к человеку, живущему такой жизнью: «Что же, он живет затем, что ли, чтоб поковырять землю да и уме­реть, не успев даже могилы самому себе выковырять? Ведома ему воля? Ширь степная понятна? Говор степ­ной волны веселит ему сердце? Он раб - как только родился, всю жизнь раб, и все тут». Презрение к такой рабской жизни, к страданиям, пассивно переносимым людьми, к таким людям и их «утешителям» ни­когда не покидало Горького. В про­ливоестественном украшении страда­ний видел Горький основную вред­ность Достоевского. В глубокой и сильной ненависти к страданиям видел Горький одну из самых заме­чательных черт пролетарских рево­люционеров 1. Горький противопоставил жнзни Коняги жизнь героических борцов против рабства, жизнь Данко, безум­ство храбрых, мечту о тех людях бу­дущего, о которых можно было бы сказать словами старухи Изергиль 1 Об этом же писал Горький в од­ном из своих последних писем - в замечательном письме к М. Бощенко: «Страдание - позор мира, и надобно его ненавидеть для того, чтобы ис­- № 142, требить», («И 20 июня)

«Лондон» - очерк, написанный Горьким в 1907 г. для английск ского журнала. «Последние дни жизни A. М. Горького». Беседа с проф. Сперан. ским («Правда», 1936 г., № 168, 20 июня).